Текст книги "Вторжение (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Между тем, за тревожными думами зимник подступил практически к самому колоку, не дотянув до рощи лишь с сотню шагов и завернув в сторону у густых кустов шиповника. На последних, кстати, еще виднеются кровавые капли не опавших ягод; можно будет бросить их в кипяток, и тогда получится какой-никакой взвар, как местные его именуют… От шиповника в сторону рощи ведет довольно-таки широкая, натоптанная тропа – ну а как еще? Ведь удобное же место для стоянки… Замерев ненадолго у развилки, я решительно послал лошадь вперед, по тропе – но тут за спиной раздался несколько встревоженный голос Тапани:

– А ведь по тропе совсем недавно прошли. Где-то с десяток лошадей, точнее сказать не ручаюсь.

Я тут же осадил коня, напряженно вглядываясь в сторону рощи – но среди берез ничего не увидел. Хотя колок, как кажется, просматривается практически насквозь… Между тем, Лермонт осторожно предположил:

– Быть может, там остановились встречающие нас служивые?

Я согласно кивнул головой, но с места не двинулся:

– Быть может. Но почему тогда мы их не видим? Да и следов костров что-то не видать, и дозора… Тапани, а может, это следы, ведущие из рощи?

Но прежде, чем финн мне что-либо ответил, моя кобыла тревожно фыркнула, словно бы почуяв чужаков. Это стало последней каплей:

– Бургиньоты на головы, и проверьте пистоли. Главное, чтобы порох не отсырел и не слежался… А заодно уж посмотрите, как выходят клинки из ножен.

– Может, попытаемся уйти отсюда, пока не поздно?

Вопрос Тапани показался мне вполне справедливым – но я отрицательно мотнул головой:

– Они наверняка увидели нас, заметили наши приготовления. Попробуем уйти – бросятся в погоню, и тогда придется принимать бой на зимнике. Где нас могут обойти и окружить, где их численное превосходство может оказаться решающим… Степан, ведь ты сказал – следы копыт примерно десяти лошадей?

Йоло неуверенно покачал головой:

– Быть может, и дюжины…

Джок, не привыкший избегать боя, с усмешкой заметил:

– Ну, хотя бы не полсотни! Смотри, Йоло: сейчас в нашу сторону ведет лишь узкая тропа, на которой противнику не развернуться. Свернуть с нее на снег? Ну, верхом пройти можно, но только шагом, потеряв скорость и подставившись под наши пули. На тропе же мы и вовсе перещелкаем воров одного за другим!

Я согласно кивнул:

– Лермонт понял мою мысль. Так что попробуем проехать немного вперед – но слишком близко к деревьям подбираться не будем. По крайней мере, за сотню шагов местные фитильные мушкеты наши кирасы не пробьют, а так у нас на брата как раз по четыре пистоля. Хоть десяток, хоть дюжину перестреляем на подходе!

В этот раз финн лишь молча кивнул, в то время как шотландец легонько пришпорил свою лошадь, посылая ее вперед. Я неспешно двинулся следом, взяв поводья в левую руку, а в правой зажав уже готовый к бою пистолет…

Не отрывая глаз от колока, я считаю шаги, разделяющие нас от стены деревьев. Около сотни изначально, потом девяносто, восемьдесят, семьдесят… Дальше приближаться к роще просто опасно – но при этом враг, если он здесь находится, никак себя не проявляет! Может, мы просто ошиблись?

Но в тот самый миг, когда я уже был готов поверить, что здесь никого нет, и мы зря волновались, порыв ветра донес до меня откуда-то справа неожиданно резкий запах немытых тел и конского пота, а следом послышалось и приглушенное ржание.

– Проклятье, они где-то там!

Я указал в сторону от деревьев, и Тапани смачно ругнулся:

– Вот я слепой осел! Там же балка!

В следующий миг сверху послышался какой-то вибрирующий гул – и тут же ударившая мне в грудь стрела с массивным наконечником и широкой режущей кромкой едва не выбила меня из седла! Еще одна свистнула рядом с головой финна, разминувшись с его лицом всего на пару вершков, одна врезалась в бургиньот свирепо зарычавшего Джока. Несколько стрел-срезней, чье название само собой всплыло в моей голове, отвесно упали в снег – но очередной срезень задел переднюю ногу лошади Йоло… Из широкой резанной раны во все стороны густо полетели кровавые брызги, кобыла отчаянно завизжала – и начала заваливаться на бок. Бешено ругаясь на родном наречении, финн едва успел выпрыгнуть из седла и откатиться в сторону до того, как оказался бы придавлен тяжелой тушей животного…

В тоже время справа раздался неожиданно громкий визг и крик, и из скрытой от наших глаз балки (в колоке наверняка есть ручей, во время половодья превращающийся в полноценную речку и размывший почву) на довольно приличной скорости начали вылетать наездники в шапках малахаях и стеганых… халатах? Впрочем, в университете я учился вполне старательно – и тут же вспомнил термин «хатангу дегель»: мягкий доспех монголов, получивший самое широкое распространение у степняков Золотой орды и ее осколков…

– Татары!!! Джок, Тапани, стреляем прямо сейчас, иначе они засыплют нас стрелами! На расстояние не смотрите, на них нет брони!!! Приготовились… Цельсь… Огонь!!!

Первый выстрел из пистоля отозвался в правой руке родной и знакомой отдачей; как всегда это бывает при стрельбе из оружия с дымным порохом, облачко дыма помешало мне рассмотреть результат – но после нашего дружного залпа кто-то из татар протяжно закричал… В то время как я рванул уже второй пистоль из нагрудной кобуры:

– Огонь!

Все, целиться сейчас уже бесполезно, поэтому бьем мы просто по направлению – впрочем, все одно кого-то достали. Так, после второго залпа дико завизжала чья-то лошадь – а в ответ свистнуло несколько стрел. На наше счастье – все мимо; наши торопливые и быть может, не слишком точные выстрелы обеспечили, однако, дымовую завесу, практически закрыв нас от взглядов врагов. И эту завесу однозначно стоит уплотнить:

– Третий залп! А последний выстрел бережем на ближний бой…

– Алла!!!

Разрядив в сторону кричащих татар третий пистоль, я рванул райтшверт из ножен – и склонил его параллельно земле, навстречу врагу, словно кончар. То же самое проделал и Джок (причем с настоящим, трофейным кончаром), и Тапани – вот только последний остался стоять на земле. Поколебавшись всего мгновение, я выхватил из кобуры последний, «отцовский» пистоль и бросил его безлошадному финну:

– Лучше прикрой нас со спины, если попытаются обойти… Ну, вперед!

– Alba gubrath!!!

Лермонт, выкрикнув боевой клич шотландцев, рванул навстречу татарам, за ним поспешил я, надеясь, что после наших выстрелов степняков осталось не столь и много…

Вынырнув из клубка рассеивающегося дыма, Джок с яростным ревом всадил длинный и узкий граненый клинок в грудь вырвавшегося вперед татарина. А вот стрела последнего чудом разминулась с лицом моего верного соратника, как кажется, все же резанув ему щеку… Еще более рассвирепевший, хайлендер выпустил из пальцев рукоять намертво застрявшего в человеческой плоти кончара – и рванул из ножен широкий палаш! Чтобы уже мгновением спустя обрушить его на голову следующего степняка… Попытка последнего перекрыться легкой сабелькой не увенчалась успехом – тяжелый палаш просто провалил вниз персидский шамшир, достав острием клинка малахай татарина! Шапка врага, вмиг рухнувшего на холку коня, тут же окрасилась кровью…

Однако шотландца, успешно рубящего на узкой тропе крымчаков (а может, и ногайцев?), уже пытаются обойти по снегу – и к слову, по сугробам лошади татар двигаются диковинными прыжками, однозначно быстрее, чем шагом. Но это не спасло степняка, приближающегося к Лермонту справа с арканом в руке, от точного выстрела финского охотника, точно поразившего цель с двух десятков шагов! Я успел обернуться и увидеть окутанную пороховой дымкой фигуру Тапани, для верности держащего пистоль на локтевом сгибе – но также я понял, что из-за дыма Йоло не успеет сделать еще один точный выстрел…

А потому навстречу второму всаднику, единственному из всех татар защищенному кольчугой и шлемом-мисюркой (да следующему на заметно более крепком и ладном коне!), я двинулся сам, покрепче стиснув в ладони рукоять рейтарского меча…

Удар!

Я встретил степного разбойника прямым уколом в грудь, но неожиданно нарвался на грамотную защиту: клинок райтшверта увели гардой турецкого кылыча в сторону, а на противоходе противник стремительно и умело рубанул, целя мне в голову! Я едва успел пригнуться, подставив бургиньот под удар елмани – и верный шлем выдержал! Хотя кожаные ремешки его едва не лопнули от сильного удара, больно впившись в кожу, да и голова отчаянно загудела…

Теперь понятно, чего Себастьян так ненавидит рубку!

Противник оказался ловок, быстр – и очень уверен в себе. Но порой излишняя самоуверенность играет злую шутку с зарвавшимися бойцами… Успев подставить плоскость меча под очередной удар, я тут же обозначил укол в лицо татарина – но когда тот вскинул зажатый в левой руке щит-калкан к голове, я остановил атаку… Чтобы мгновением спустя с силой вогнать острие райтшверта в живот степняка, уколов сверху вниз! Кольца кольчуги легко поддались колющему удару клинка с узким острием – и мой меч вошел в тело врага верхней третью, пронзив его насквозь…

Вскрикнувший от дикой боли татарин вскинул саблю для очередного, пусть и неточного, но наверняка очень сильного удара! В такие атаки умирающие воины пытаются вложить всю оставшуюся жизнь до последней капли – лишь бы забрать врага с собой… Однако с силой рванув райтшверт на себя, я заставил степняка вздрогнуть, потерять равновесие – и вновь испытать сильную боль. От рухнувшей сверху сабли мне удалось уклониться – благо, что удар умирающего татарина вышел совершенно неточным. А мгновением спустя я оборвал его страдания, вонзив острие клинка в открытое горло врага…

Тяжелейший удар-толчок в правый бок заставил меня опасно накрениться влево; я чудом удержался в седле – но тут же почуял, как кобыла заваливается подо мной в сторону! И едва успев освободить ноги из стремян, я спрыгнул из седла в сугроб, спасаясь от тяжело рухнувшей на бок лошади!

А поспешивший вслед за мной татарин, сноровисто ткнувший меня в бок копьем, вновь вскинул его для удара… Но прежде, чем он обрушил бы его сверху вниз, надеясь пробить меня, словно жука иголкой, сзади грохнул очередной выстрел – и крупнокалиберная пуля (не менее 12 мм!) угодила разбойнику прямо в голову! Н-да, Тапани сегодня уже не один раз защитил звание лучшего стрелка и охотника – причем этого татарина он снял, как кажется, из моего пистоля…

– Разрази вас гром! Грязные сволочи! – взревел я, отходя от пережитого смертного ужаса, заодно пытаясь подняться на ноги. Пошатывает однако – последствия пропущенного удара по голове…

Впрочем, гром уже не потребуется: забрызганный вражеской кровью Лермонт с оглушительным ревом срубил последнего противника! Заставив меня задуматься о том, что в родне Джока наверняка затесался какой-нибудь норвежский или датский хускарл, осевший в Англии и переживший норманнское завоевание Вильгельма… Уж больно хайлендер сейчас похож на свирепого берсерка! Вон, татары уже кончились, а Джок все ищет взглядом налившихся кровью глаз, кого бы еще зарубить… Но не найдя достойных кандидатов прямо перед собой (и на флангах!), Лермонт слез с коня, и принялся вытирать снегом кровь с лица. Задев порезанную щеку, он грязно ругнулся – но, как кажется, иных видимых повреждений на шотландце нет.

И слава Богу!

– Друзья, у нас гости.

Подошедший Тапани сноровисто перезаряжает очередной пистоль – а вот взгляд его устремлен к зимнику. Но особенно напряженным и испуганным Степан не выглядит – что вполне объяснимо: даже я, без кошечьего зрения финского охотника уже смог разобрать, что всадники, приближающиеся к нам по дороге с юга, облачены в тягилеи и бахтерцы.

Наши! Служивые!

И наверняка из Ельца…

Глава 7

«Надо покорять умом то, что нельзя одолеть силой.»

Марк Аврелий

…– Конечно, татары чаще весной наведываются, осенью аль летом, когда лошадям хватает подножного корма. Зимой они вынуждены тянуть за собой обоз, который оставляют в одном или двух днях пути от кордона – и при этом сильно рискуют. На малую охрану обоза могут донцы набрести, а то и дети боярские нагрянут в большом числе – и тогда поганым несдобровать! Потеряв обоз, до своих степей им не дотянуть… Кроме того, зимой человеколовством заниматься также непросто, полоняников ведь нужно довести до рынков живыми и по возможности здоровыми, а значит, их также к обозу приставить потребно, да кормить получше, да хоть как одеть… И все же наведываются вороги поганые и зимой.

Последние слова голова неполного десятка Елецких служивых, отправленных нам навстречу, совсем тяжело выдохнул.

– Будь они неладны, Муравский шлях да Кальмиусская сакма, проклятые дороги, залитые кровью и слезами русичей! До самого нашего града ведь тянутся, к броду через Быструю Сосну при впадении в нее малой реки Елец… В честь нее наша крепость и названа. Сколько же раз горела, сколько же мужей погибло, защищая ее… Но и ворогов поганых мы на берегах Сосны положили знатно – да и еще положим!

Голубые глаза десятника Каверина Алексея, сына Владимирова, сверкнули холодно и зло. Что вкупе с покрытой инеем русой бородой и могучей статью широких плеч матерого порубежника откровенно говоря, производят впечатление! И снова на ум приходят мысли о воинственных варягах из числа полабских славян, вместе со скандинавскими викингами воевавших и в Испании, и в Британии, и в здешних местах… Кто знает, может предки Джока и Алексея когда-то жили на берегах Варяжского моря, и приходились друг другу родственниками? Как знать… Но ведь и прочие служивые «посланцы» выглядят более чем лихо. Бороды лопатами, лица суровые, жесткие – и только у одного из семерки служивых на лице совсем нет шрамов. По виду их непонятно, рады ли они нашему появлению или нет, но на мое знание языка ельчане особого внимания не обратили. Разве что десятник снизошел до неспешной беседы…

– Ну а все-таки, почему эти татары зимой сюда забрели?

Алексей усмехнулся:

– Да из-за донцов из нашей беломестной слободы… Ближе к осени пришла станица атамана Степана Харитонова, попросили донцы разрешения ставить острог рядом с бродом, но за рекой. Воевода покумекал-покумекал, да разрешил – у нас хоть в городовых казаках и числиться несколько сотен крестьян, да только это вчерашняя голытьба, лишь худо-бедно топорами махать способная на стенах, да копьями колоть. В поле от них толку никакого – а тут едва ли не целая сотня боевых казаков, да все воины матерые, бывалые. Пищали, а то и пистоли через одного – а с саблей разве что не в обнимку спят… Если придет сильный враг – донцы ведь помогут отбиться, встанут на городские стены! Да к тому же с казаками и бабы пришли, и детишки в немалом числе, причем половина баб – полоненные татарки… Вроде бы и не по христиански отказывать. Н-да… Знал бы воевода, что казаки станицы Харитонова непросто так с Дона к Ельцу бежали, что эти ухари летом прибили сына важного ногайского мурзы – глядишь, дважды бы подумал, давать им землю, или нет! Но воевода не знал, так что донцы свободно поставили «беломестную» слободу – беломестную потому как податями их никто не обложил. Ну, а полторы седьмицы назад по казачьи души явился отряд из пяти сотен крымчаков…

На лицо Алексея набежала тень, но он твердо продолжил:

– Нашу восьмую сторожу у реки Паниковец татары смогли перехватить, всех четверых служивых запытали до смерти, чтобы узнать, откуда и когда им сподручнее к крепости подойти… А потом и седьмую станицу из двух казаков да двух детей боярских, что на Воронец ушла к Козьей горе, живота лишили! После чего поганые попытались в ночную пору скрытно к граду подобраться, чтобы на донцов напасть… Да только Степан, поставив крепкий острог, озаботился и о дозорах надежных на стенах. Те вовремя шум подняли, пальбу, а от крепости наши пушкари добавили из тюфяков, и стрельцы из затинных пищалей ударили! С ходу татары в слободу не смогли проникнуть, донцы вовремя на стену поднялись, встретили поганых огненным боем и стрелами. А когда степняки отхлынули от острога – тогда уж и донцы ударили из слободы, покуда крымчаки в себя не пришли! Да и наши дети боярские не сплоховали, казачкам на помощь поспели из крепости… Четыре сотни поганых мы огненным боем положили да порубили, да с сотню их бежало, по округе разбрелись вороги… Вот вы на отряд малый татарский и набрели.

Впервые за время разговора я увидел, как неожиданно открытая, располагающая улыбка десятника озарила его лицо:

– Втроем целую дюжину степняков ухлопали, это ж надо!

Но тут же улыбка пропала с лица Алексея, потомственного сына боярского, а глаза захолодели:

– Вот только мыслю я, что мурза за сынишку своего шибко обиделся, а гибель нукеров его аукнется нам сильным татарским набегом. Раз уж зимой ногайцы пошли донцов Харитонова шукать, да рискнули напасть на крепкий острог под боком у сильнейшей крепости засечной черты, то мурза за смерть сына будит мстить до последнего, с размахом! А вы идите верстать детей боярских с порубежья… Целых восемь сотен! У нас ведь в Ельце до голода и воровства Болотникова не больше двух сотен всадников служивых было, а теперь вдвое меньшим их число стало. Хорошо Господь управил, что к приходу ногайцев из остальных крепостей дети боярские как раз стекаться стали! И то, поганые не поняли в ночи, каким числом мы на вылазку пошли, ведь в полтора раза меньше нас было! Подумай, ротмистр, ведь так – во всех порубежных крепостях, служивых раз два, и обчелся… Заберете восемь сотен детей боярских – оголите всю черту, столько ратников вам никак не собрать. На что суров Ляпунов, и то в Ельце едва ли три сотни воев поместной конницы набралось со всей округи, ну да с нашими всадниками как раз четыре наберется. Что, всех поверстаете, оставите град без защиты? А ты подумал, что с женками нашими будет, что с детишками станется, когда мурза под стены Ельца приведет большую силу⁈

Я не нашелся, что ответить – и отвернувшийся от меня Алексей лишь горько усмехнулся, после чего указал рукой куда-то вперед:

– Вон он Елец и есть.

Н-да, из снежной круговерти действительно показались крепостные стены и башни. Я одобрительно покачал головой. Внушительный вид! Высокие, рубленные тарасами стены, мощные боевые башни, отстоящие друг от друга на расстояние полёта стрелы… Каждая из боевых «веж» вооружена собственной артиллерией – а сами укрепления возвышаются над берегом реки, вечная отвесный гребень «Кошкиной горы». Теперь понятно, почему князь Воротынский Елец не смог взять с царским войском… Особенно учитывая, что в нем находились немалые запасы провизии, множество орудий и боеприпасов к ним, приготовленных Лжедмитрием для похода на Азов!

Тапани, держащийся вместе с Лермонтом чуть позади, восхищенно присвистнул, словно уловив ход моих мыслей:

– А Елец-то – крепкий орешек! Кто-то может и недооценивает мощь деревянных замков русов, но все скептики остались лежать под стенами Твери… Эта же крепость, как кажется, выглядит еще мощнее. Себастьян, ты ведь говорил, что здесь разбили царскую рать? Нисколько не сомневаюсь! Но быть может, напомнишь, как было дело?

Я придержал коня, рассчитывая поравняться с товарищами – и избежать продолжения неудобного для меня разговора. Ибо пока что на вопрос десятского головы Каверина готового ответа у меня нет… Заодно немного переключусь и дам мозгам отдохнуть за неспешной беседой:

– Первого Лжедмитрия в порубежье сильно уважали – он освободил людей от податей, нарезал служивым землицы, вдохновил ратников идеей удара по Азову. А вот когда до ельчан дошла новость, что «Дмитрия Иоанновича» убили, а новым царем в Москве стал Василий Шуйский… Ляпунов его не принял, не приняли его и во многих крепостях засечной черты. Кроме того, пересуды о чудесном спасении царя Дмитрия и его бегстве от вероломных убийц, стремительно распространялись в южных уездах… Немногие служивые, что присягнули новому государю, вскоре были вынуждены покинуть град – а когда на юге закипел бунт, Елец окончательно отпал от Шуйских…

Я сделал короткую паузу, после чего продолжил:

– Впрочем, потерянный форпост был крайне важен – и царь Василий принялся искать способы вернуть столь важную порубежную крепость засечной черты под свое крыло. Так к Ельцу были отправлены гонцы во главе с Михаилом Нагим с посланием от вдовствующей царицы Марфы Нагой, матери Дмитрия, что якобы «ожил» уже во второй раз. В письме, написанном по указке Шуйского, Марфа корила жителей Ельца за нарушение клятвы верности, стыдила изменой. Напоминала, что ее несчастный сын в Царствии Небесном пребывает, а любой, кто бунтует от его имени – тот нехристь и вор… Да только вот горожане напомнили боярину, что давеча Марфа сама крест целовала, что жив ее сын. Как ей после такого можно верить? Вот и отправился Нагой аки нагой с пустыми руками обратно…

Оценив мой каламбур, соратники заулыбались – а я продолжил свой сказ:

– Но все одно Шуйский решил вернуть Елец. К городу отправились монахи и с собой они принесли икону, на которой изображены Богородица и два святых: Василий Великий, небесный покровитель царя Василия Шуйского, и канонизированный царевич Дмитрий Угличский. Шаг сей был рассчитан на покаяние ельчан. Но горожане, приняв старцев вполне уважительно, в крепости остаться им не дали, а разрешили основать небольшой монастырь в южных пределах уезда, при впадении речки Тешевки в Дон. Монахи с людьми, которые сами изъявили желание к ним присоединиться, заложили Задонский монастырь… Ну а затем появился Болотников, бывший порубежник, пленённый татарами, да вернувшийся в родную землю через всю Европу. Себя он назвал воеводой истинного царя, божился, что Дмитрия Иоанновича видел у ляхов живым и здоровым… И Елец встал под его начало.

Сделав короткую паузу, я продолжил:

– Конечно, Шуйский был вынужден послать против воров войско. Недалеко от крепостных стен московская рать, возглавляемая боярином Иваном Воротынским разгромила отряд восставших Истомы Пашкова. К слову, боярин сей – сын славного героя битвы при Молодях, князя Михаила Воротынского… Но воры успели отступить в крепость и сесть в осаду. Потрепанная в нескольких неудачных штурмах рать Воротынского, состоявшая из новгородских и некоторого числа рязанских дворян, растеряла боевой дух, среди служивых начались брожения. А когда до боярина дошел слух о триумфе Болотникова под Кромами и отступлении царских войск, тот и вовсе решил уходить на север, сняв осаду… Вот только уйти ему уже не дали – войско начало разваливаться еще во время похода, часть служивых переметнулись на сторону восставших. Кроме того, отряд Пашкова усилили банды воров, собравшиеся в округе и щипавшие царские обозы, к нему присоединились воровские казаки из числа донцов – и вскоре он поквитался с боярином за прошлое поражение…

Лермонт только удивленно покачал головой:

– Вот это да, Себастьян! Сколько всего ты знаешь об этой крепости! Но откуда⁈

Что же, я ожидал подобного вопроса – и потому в ход пошла заранее приготовленная заготовка:

– Орлов много рассказывал мне о Ельце. Он сам родом из здешних мест, его отец был елецким сыном боярским, да сгинул то ли в бою с татарами, то ли из дозора не вернулся…

Лермонт понятливо кивнул, а вот неожиданно осадивший коня десятник подозвал к себе одного из своих людей, молодого еще парня – очень похожего, кстати, на самого Алексея:

– Ты, Петруха, проводи рейтар в крепость, да обоз пусть к арсеналу ведут. А я господина фон Ронина с его офицерами представлю воеводе.

– Это обязательно? – я пристально посмотрел на сопровождающего.

– Именно так, сударь. – склонил голову ельчанин.

Надо же, какие слова знает! Я улыбнулся уголками губ.

– Лермонт, ты со мной. Тапани, размести людей.

– А дальше? – размял шею финн.

– А дальше ждите нас.

– А если вы не вернетесь? – в шутку заметил Тапани. Я вернул улыбку товарищу:

– Самое страшное, что с нами могут сделать ельчане – это напоить хмельным медом да затащить в баню, где нас с Лермонтом отходят вениками!

Под громкий смех финна, в котором я все же уловил едва различимую зависть, наша процессия разделилась…

Крепостные ворота в проезжей, «Водяной» башне, прикрывающей мост через Сосну и берег реки, смотрятся более чем внушительно. Если не ошибаюсь (а вряд ли я ошибаюсь, краеведческий бестселлер «Елец веками строился» в свое время проштудировал до дыр!), башню защищает сразу две пушки – или тюфяка, как их по старинке величает Алексей.

– А как зовут воеводу? – я улыбнулся десятнику, сделав робкую попытку наладить разговор после его суровой отповеди. Но последний ответил коротко и прохладно, без особых пояснений:

– Артемий Измайлов.

Я легонько вздохнул, понимая, что недовольство десятника вполне объяснимо, и решил до поры оставить попытки завести светскую беседу. Вместо этого я начал с интересом оглядываться по сторонам, изучая родной город в реалиях семнадцатого века… Что же: все постройки деревянные, но избы добротные, крепкие, дворы выглядят чисто – а заборы столь высокие и массивные, что поневоле начинаешь задумываться об их оборонительно значении на случай прорыва врага. Невысокую деревянную церквушку, высящуюся чуть в стороне, так и вовсе окружает полноценный частокол… Но вот улочки меж домов наоборот, узкие и петляющие самыми невероятными зигзагами – что опять-таки, весьма удобно в оборонительном плане!

Некоторое время спустя наша процессия проследовала мимо высокого, крепкого терема, охраняемого десятком стрельцов – и окруженного сразу несколькими возами с возмущающимися бородачами в шубах.

– Это что? – кивнул я на интересное зрелище.

– Таможня. – коротко бросил сопровождающий.

Я мысленно присвистнул. Неплохо развернулся Елец-град!

Вскоре мы выехали на небольшую площадь, расположенную между храмом и еще одним теремом, окруженным избами поменьше, да столь же крепким частоколом.

– Государев двор и терем воеводы. – приосанился Алексей. – Нам сюда.

– Если возьмут в клещи, нам конец. Посмотри сколько воинов! – напряженно прошипел Джок.

У терема действительно столпилось не менее полусотни детей боярских, и смотрят они на нас, по совести сказать, весьма недружелюбно… Я ответил в тон другу, столь же тихо, перейдя на английский:

– Не глупи друг мой, до смертоубийства дело не дойдет. Самое худшее, что может случиться – ельчане присвоят себе обоз с пистолями, да развернут нас восвояси…

– Вот мы и на месте, господин фон Ронин. – склонил голову Алексей. – Надеюсь, не обидели в пути ни словом, ни делом.

– Ни в коем случае. – ответил я на поклон. – Надеюсь, и мы не стеснили вас и ничем не обидели.

Десятник уже молча кивнул и двинулся вперед – а меряющие нас с Лермонтом напряженными взглядами служивые принялись единодушно приветствовать Алексея, сына Владимира… Как видно, последний пользуется среди детей боярских немалым авторитетом.

…В большой зале терема (горнице, гриднице?) стоит накрытый нехитрыми яствами стол. В голове его занял место крепкий мужчина в дорогом кафтане, с легко посеребренной первой сединой русой бородой и цепким, холодным взглядом серых глаз. По правую его руку сидит крепко сбитый, плечистый и чернявый мужчина в стрелецком кафтане, следом еще один долговязый служивый с едкой такой ухмылкой. По левую же руку воеводы возвышается громадный русый детина разбойного вида, словно только что сошедший с палубы пиратского корабля! И вид у него соответствующий… Алые шаровары, щегольские сафьяновые сапоги, роскошный синий пояс-кушак, из-за которого торчат два пистоля – и рукоять наверняка трофейной сабли, что украшена самоцветами! Образ чрезвычайно удачливого разбойника дополняют нарядная рубаха с вычурным шитьем-узором, и небрежно накинутый на плечи кафтан…

Вряд ли я ошибусь, если предположу, что насмешливо посматривающий на меня детина воровского вида и есть Степан Харитонов – атаман донцов из «беломестной» слободы.

– Ротмистр черных рейтар Себастьян фон Ронин и его офицер Джок Лермонт! – зычно представил нас Алексей. – От князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

– Это тебе значит, нужно всех наших детей боярских под начало передать? Чтобы ты их в боях с ляхами в землю положил, а мы без лучших ратников на засечной черте остались один на один с татарвой?

Что же, воевода начал с места в карьер… Я немного помолчал, замерев под ироничными и опять-таки неприязненными взглядами собравшихся, покуда представивший нас с шотландцем сын боярский, занял место за столом рядом с казаком. Неплохо для простого десятника, за одним столом с воеводой заседать… Наконец, я заговорил:

– Господа! Я действую по приказу Великого князя Михаила Скопина-Шуйского, и с полного одобрения рязанского боярина Прокопия Ляпунова. И согласно этого приказа я обязан набрать в войско царское четыре сотни детей боярских и обучить их искусству рейтарского боя.

– Доверенные грамоты! – Лермонт вышел вперед и положил грамоты на стол прямо перед воеводой. Но тот к ним даже не притронулся – что же, остается порадоваться хотя бы прогрессу шотландца в изучение русского языка…

– Опять наших ребят на смерть посылать⁈ – чернявый стрелец аж побагровел. – Так ведь за себя здесь воевать уж некому, ротмистр! А если татарва в большой поход пойдет, а? А если воровские казаки Лисовского сюда нагрянут⁈ С голой сракой будем на стенах куковать да ждать, пока нас всех вырежут или в полон угонят?

Сидящий подле стрельца служивый только усмехнулся, загуляла улыбка и на губах воеводы, коротко хохотнул казак. И только сын боярский Алексей Каверин продолжил внимательно на меня смотреть – обжигающе ледяным взглядом.

Я глубоко вздохнул…

– Не буду напоминать вам о силе приказа для служивых людей, давших присягу. Нет… Я напомню вам о том, что под Москвой решается судьба Отечества. Что четыре сотни рейтар – это немалая сила, и что мы уже не раз на равных дрались с ляхами, даже крылатыми гусарами… В решающей битве отряд подготовленных мной служивых – ваших служивых! – способен повлиять на исход войны. И, в конце концов, за учиненное воровство при Болотникове порубежники ведь должны же принести свое покаяние, заслужить окончательно прощение делами! Ведь не будь столь высоких потерь царских ратей под тем же Ельцом, не пришлось бы и мне сегодня забирать ваших служивых!

Воевода напряженно замолчал – зато слово взял казачий атаман:

– Да пошел ты, хрен нерусский! Нет у нас людей за Шуйских головы класть. А заартачишься – так пропадешь в степи со всеми своими ретарррами на подходе к граду… Татары вас побьют! Обоз только пограбленный после расправы агарян найдется – а так даже кости волки приберут…

Голос у казака под стать внешности – хриплый и гулкий, а тон слов его дерзкий и самодовольный. Решай он все сам, может, так оно бы и получилось… Но сейчас я лишь положил руку на плечо шагнувшего вперед Лермонта, побелевшими пальцы стиснувшего рукоять пистоля – после чего заговорил, смотря в глаза именно воеводе: