Текст книги "Вторжение (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Проходите. – напряженно молчавший всю дорогу атаман толчком распахнул дверь в поруб, пропуская вперед нас с Тапани.

В нос ударило запахом сырости, немытого тела пленника – и крови, да потом сгрудившихся внутри ельчан.

Нас встретил сам воевода:

– Вон он, супостат. – Артемий указал в темный угол, где я разглядел голого по пояс и окровавленного татарина, как видно, крепко посеченного кнутом.

– Разве это было необходимо? – обернулся я к вошедшему в поруб атаману. Но Степан жестко рявкнул:

– А-то как же! Наших служивых из сторожи, что ногайцы в полон взяли, позже нашли у татарского обоза – мертвых. Только вот их не сразу порубили, а в полон взяли, да запытали до смерти… На обоих казаках да служивых живого места не нашлось! Из спин же ратников поганые и вовсе кожаных ремней себе нарезали… Но ничего, мои казачки хоть татарину шкуру и попортили, но еще есть, из чего сделать пояса!

Ответив мне, атаман обернулся к одному из казаков, стоящему возле пленного:

– Что говорит⁈

Казак, как видно исполняющий роль толмача, невесело усмехнулся:

– Что придет мурза Шаип-бей – и предаст нас всех смерти, а град огню.

– А ты ему всыпь-ка еще пару плетей, чтобы смертью особо не грозился.

Сказано – сделано. Два коротких удара, сопровождающихся свистом рассекаемого воздуха – и громкими вскриками татарина… После чего атаман с усмешкой уточнил:

– Ну, а теперь что скажешь?

Пленный, однако, лишь с иступленной ненавистью посмотрел на атамана, после чего плюнул ему на сапоги – и что-то с яростью выкрикнул. Харитонов тут же схватился за клинок, намереваясь, как видно, располовинить поганого – но, по-моему, он ведь и ищет быстрой смерти! И прежде, чем трофейная сабля Степана покинула бы ножны, я шагнул к нему и схватил за правую руку:

– Погоди, атаман! Не видишь – татарин смерти ищет? Позволь, сам его поспрашиваю через вашего толмача!

Казачий голова было рванулся в сторону, освободив руку – и смерил меня таким яростным взглядом, что я невольно отшатнулся назад… Однако к атаману тут же шагнул Тапани, положив руку на рукоять пистоля – а молчавший до того воевода веско так заметил:

– Уймись, Степан. Рейтар дело говорит – ногаец ведь взаправду тебя дразнит, хочет, чтобы ты его убил.

Харитонов, услышав воеводу, все же бросил наполовину выхваченный клинок в ножны – еще раз смерив меня гневным взглядом налившихся кровью глаз! – но вслух он лишь негромко заметил:

– Ваша взяла… Ну спрашивай, коли сам вызвался, немчура.

Я только хмыкнул в ответ да покачал головой – после чего обратился к казаку-толмачу, при этом специально добавив в голос спеси, высокомерия и едкой насмешки:

– Скажи татарину, что Елец его мурзе ни за что не взять! У нас две с половиной сотни стрельцов с огненным боем, двадцать две пушки, три сотни служивых всадников да сотня донских казаков! А кроме того, еще с полтысячи городских казаков, что встанут на стены!!! Вся татарская рать отправится на тот свет, коли решится подступить к Ельцу… Да что там, мы мурзу и в чистом поле разобьем, не прячась в крепости! В пух и прах, в хвост и гриву!!!

Юрий Солнцев только хмыкнул, первым поняв мою задумку – но, как кажется, он сильно сомневается в ее успехе. Тем не менее, пленный, подняв красные из-за лопнувших сосудов глаза, жестко усмехнулся – и что-то быстро затараторил, захлебываясь от оскорблений… Вскоре его речь принялся переводить толмач:

– Говорит, что у мурзы его две тысячи ногайских нукеров, а также две сотни крымских панцирных всадников, вооруженных огненным боем – и два турецких тюфяка. Пушки выбьют крепостные ворота – после чего нукеры мурзы ворвутся в крепость и вырежут за гибель его сына и убитых воинов всех живых, от мала до велика…

Воевода недоверчиво покачал головой:

– Пугает?

Атаман же, пытливо смотрящий на полоняника, уверенно ответил:

– Если и пугает, то должен был завысить число татар, следующих к нам по Муравскому шляху. Но две тысячи нукеров для одного мурзы – это уже очень много, а вот про крымчаков с огненным боем да пушками, поганый мог и приврать… Но даже если и не соврал – вряд ли этот Шаип-бей приведет больше людей. Скорее наоборот, меньше.

Воевода согласно кивнул, соглашаясь с доводами Харитонова – после чего жестом пригласил меня и Солнцева покинуть поруб:

– Душно здесь. Ты, Степан Михалыч, полоняника-то еще поспрашивай, поспрашивай… Может, и еще что вспомнит, когда с пристрастием с ним потолкуешь!

Атаман только кивнул в ответ – после чего с о-о-о-чень недобрым видом шагнув к языку, да медленно так, картинно потянул из-за голенища сапога изогнутый нож… И я тут же поспешил двинуться на выход вслед за Артемием, не желая быть свидетелем последующих пыток.

Но все же в дверях меня настиг протяжный, полный нечеловеческой боли крик татарина.

Кажется, про ремни из спины Харитонов нисколько не приукрасил…

– Ну что думаешь, немец? Останешься у нас, выдержим осаду татар вместе – или уведешь рейтар своих, покуда поганые крепость не обложили?

Потирающий озябшие то ли от волнения, то ли холода пальцы воевода спрашивает меня на полном серьезе – как видно, действительно допуская мысль, что я заберу сейчас самых боеспособных ратников его гарнизона. Мне осталось только горько усмехнуться…

– Ну, ты чего, Артемий Алексеевич, такое говоришь? Без детей боярских татары могут и взаправду взять твою крепость. Особенно, если у них действительно имеются турецкие артиллеристы и крымские стрелки… И потом, как я заберу с собой служивых, коли семьи их останутся в осажденном граде⁈ Впору будет действительно «пропасть» по дороге в Елец, чем меня еще Степан кошмарил при знакомстве! Нет, конечно, останемся все с вами, поможем отбиться.

Искренне обрадовавшийся воевода тут же схватил меня за руку и крепко сжал его – после чего, расчувствовавшись, и вовсе обнял. Да едва не задушил в объятьях! Натужено засмеявшись, я едва вырвался – но тут же заметил:

– Только я ведь не договорил, Артемий Алексеевич… Садиться в татарскую осаду мы не можем, времени на это у нас нет. Лучше я после боя приведу хотя бы одну роту из двух сотен рейтар на помощь Михаилу Васильевичу, чем и вовсе не доберусь до лагеря великого князя до самой весны! Нет, поганых мы встретим – и побьем! – в чистом поле.

Улыбка стремительно померкла на лице отстранившегося от меня воеводы, с недоверием закачавшего головой. А замерший чуть позади его Солнцев глухо вопросил:

– Разве сдюжим против такой силы в поле? Сметут ведь…

Я ответил с жаром, уверенно, надеясь вдохновить ельчан:

– Сдюжим. Если все по уму подготовим, обязательно сдюжим!

Еще бы я и сам испытывал столь же крепкую уверенность в своих словах…

Глава 11

«Смерть улыбается каждому из нас. Мы можем только улыбнуться ей в ответ.»

Марк Аврелий 16-й римский император 121 – 180

После отъезда Виктории дни потянулись долго и скучно. Но я утешал себя тем, что очень скоро мы сможем увидеться, да и началась усиленная подготовка к экзаменационным выступлениям, так что скука быстро ушла, оставив место только для светлой грусти разлуки в преддверии большого счастья. А за окнами светило летнее солнце.

Фернандо старательно готовился к выпуску. Своей зазнобе он так и не признался. Товарищ осунулся, и я ежедневно заставлял его есть. Не особенно хотелось, чтобы мой друг в своем рвении к знаниям просто умер голодной смертью. Зачем еще нужно братство?

Вот и сегодня будущий лекарь, а может преподаватель зарылся у меня в комнате в свои записи. Прямо вчера его курсу озвучили тему диспута. Магистры видимо решили подшутить и для бакалавров выбрали темой диспута далекую от медицины тему. Сами выступления организовывались по кодексу чести, похожем на рыцарский турнир прошлого. Почетный магистр в роли судьи озвучивал тему и лично открывал дискуссию, далее участники высказывались в соответствии со старшинством. Публика становилась на ту или иную сторону. После завершения диспута, его результаты и победители оглашались в начале следующего дня, перед занятиями.

– Но почему тамплиеры? – я завалился на кровать, которая, казалось, еще хранила в себе аромат Виктории. Сегодня мне нужно было посетить корпус университета, но я особенно не спешил, дело было не особенно важное, время у меня было.

– Ну тебя, Себастьян. Нужно сказать небесам спасибо, что мы вообще узнали тему так заранее. Магистры решили не давать нам степень, не иначе. – Фернандо глубоко вздохнул и снова зарылся в свои записи. Друг выглядел действительно взволнованным.

Действительно странно. Такую тему можно было представить скорее у теологов да может быть и у нас, но только не у медиков. Может им стоило собрать пару десятков монет?

Я улыбнулся своим мыслям. Хотелось бы самому поучаствовать в таком диспуте.

– Да, диспут у вас намечается действительно интересный. – я широко зевнул, спать действительно захотелось, но времени уже не осталось.

– Ну так иди вместо меня. – товарищ безнадежно откинулся на стуле.

– Если бы это тебе помогло, я ходил бы на все экзамены против тебя, друг мой. – я резко встал с кровати. – Но, увы… Ваши преподаватели поймут явный подлог, хоть мы в какой-то мере и похожи.

Фернандо махнул рукой.

– Иди уже, везунчик. Вернешься до моего ухода?

– Однозначно. И принесу еды, а то отдашь богу душу до диспута и престанешь пред воротами рая без ученой степени. – я захохотал.

– Тогда придется повторить историю Лазаря, ибо без степени я этот мир не покину. – впервые за неделю улыбнулся будущий лекарь.

– Главное ставить в жизни правильные цели. Скоро вернусь. – я махнул рукой другу и вышел за дверь.

На улице светило яркое солнце, но невыносимо жарко не было, да и тень от домов скрывала от прямых лучей. По улочкам носился свежий ветер, пели птицы, а люди улыбались больше обычного.

Жаль, Виктории нет рядом. Красота природы не может заполнить сердце, если не с кем поделиться своими наблюдениями и чувствами.

Я неспешно двинулся знакомой дорогой к своей цели.

Этот город на берегах реки Геры прекрасен. Недаром здесь в стародавние времена селились германские и славянские племена, а епископ Бонифаций, апостол всех германцев, именно здесь освновал епископство. А император Запада Карл Великий превратил Эрфурт в настоящий торговый центр на границе свой империи и не прогадал. Город рос и богател благодаря расположению на стыке важнейших торговых дорог Германии в центре региона, специализировавшегося на производстве краски, а точнее сырья для голубой краски. Именно ему город обязан своей зеленью, при монастырях и во дворах домов цвели деревья, в Эрфурте до сих пор очень сильны садоводческие традиции.

Я миновал Соборную площадь и после прохода между собором Девы Марии и церковью святого Севера свернул налево. Узкие улочки зеленели плющом на своих стенах.

– Сударь, – окликнул меня приятный голос, – помнится вы обещали зайти в наше прекрасное заведение, но я так вас и не дождался.

Я повернулся, и губы невольно сами расплылись в улыбке.

Прошло больше половины года, меня чуть не убили, я обрел Викторию, я смеялся и плакал, напивался и спал, а этот зазывала все это время помнил мое лицо.

– Прошу меня простить. – я поклонился. – Неотложные дела не позволяли мне вернуться к вам и исполнить обещание. Но сейчас я здесь, и полностью готов к вепрю и пиву.

– Прекрасно. – поклонился зазывала. – Отличный выбор, ведь именно сегодня три порции пива по цене двух и вепрево колено за счет заведения при заказе пяти порций.

Дела подождут.

Я пошел вперед, и нос наполнился ароматом жареного мяса. Не смотря на полуденное время, таверна была заполнена больше чем на половину. Городские жители спасались от рутины и перемывали друг другу косточки в этом темном помещении.

Решительно шагнув влево, я занял столик прямо у окна, не люблю темные углы.

– Что изволит молодой господин? – передо мной возникла светловолосая девушка с внушительной грудью и лицом ландскнехта. Я, подняв взгляд от лучшей ее части тела, невольно вздрогнул.

– Красавица, мне три порции пива по цене двух. – я улыбнулся. – Одно забери себе, а второе передай зазывале.

Девушка улыбнулась. Стало значительно лучше.

– И вепрево колено, не могу не испробовать ваш рецепт. – я выложил на стол монеты.

– Спасибо, господин. Колено у нас лучшее в городе, вы не пожалеете. – она ловко смахнула оплату в передник, только монетки звякнули, и быстро скрылась на кухне.

Было немного душно, но на душе царило спокойствие и умиротворение так, что это вполне можно было пережить.

Пиво девушка принесла сразу же в огромной кружке. Вкус был совсем неплох, хотя я предпочитаю больше вино. Но больше меня порадовало то, что жидкость была прохладной. Самое то в жаркий день.

Я через окно отсалютовал зазывале, которому служанка вынесла его стакан. Тот ослепительно улыбнулся и поклонился почти до земли. Девушка принесла вепрево колено и нож для разделки.

Дари добро и получишь добро. Жаль, что эта мудрость не всегда срабатывает, но сегодня было именно так.

– Ты представляешь, инквизиция снова взяла местных в оборот. – донеслось из соседнего столика.

– Да быть не может. – отвечал второй голос.

– Точно тебе говорю. Вчера забрали Гуго, прямо из дома. Говорю тебе из города нужно бежать. Да и был я у гадалки, она подтвердила мои мысли.

– И в чем его обвиняли? Не могли же просто так…

– А я почем знаю. Как будто им нужен очень веский повод. Схватили, а признание выбьют.

Невольно подслушивая разговор двух посетителей, краем глаза я заметил за стеклом какое-то движение. Обернувшись я увидел, как веселого зазывалу пытаются прямо на улице похитить.

Вот тебе и погожий денек. Попил пива.

Я вскочил с места, захватив нож. Хоть какое-то оружие.

– Господа, очевидно этот сударь не хочет с вами идти. А раз так, то не стоит его неволить.

– Конгрегация священной канцелярии. – преградил мне дорогу человек в черном и улыбнулся. В подворотне скрылась еще одна тень. По спине моей пробежали мурашки. Это улыбалась сама смерть. И я улыбнулся ей в ответ…

– Вы смеете препятствовать деятельности Святой инквизиции? – человек в черном с благородными чертами лица и редкой русой бородкой продолжал елейно улыбаться.

Инквизиция уже достаточно давно превратилась в один из символов ошибок и жестокости католической церкви. Мало кто из обычных людей поддерживал пытки и уничтожение всех тех, кто верил в бога хоть немного иначе. Именно это стало одной из основных причин по которой множество немецких земель прониклись учением Лютера и с радостью принимали Реформацию и протестантизм. Одной из миллиона причин.

Но Папа решил снова действовать как ему было привычнее и в ответ на распространение лютеранства учредил Священную канцелярию, которая централизовала деятельность всех отделов инквизиции, и крайне ужесточил церковные суды. Люди еще сильнее убедились в верности проповедей Лютера, и подверглись еще более ужасным наказаниям. Протестанты перед глазами Священного Престола не имели никаких прав как еретики и бунтовщики. Обвиненные не могли рассчитывать на справедливый суд: не могли приглашать защитников, подавать апелляции, да и вообще открывать на процессе рот. Но самым ужасным для образованных людей было создание Индекса запрещенных книг. Церковники не погнушались вставить палки в колеса научной мысли, введя цензуру книг.

Я вырос на рассказах отца о том, какими методами действовали инквизиторы на моей родине, и как дворяне и простолюдины из Нидерландских провинций бежали в Германию. Сумасшедший Филипп Второй со своими карманными епископами обвинил голландцев в ереси приговорил несколько миллионов человек к казни. Как бы то ни было, но от двух простых слов «Испанская инквизиция» по спине пробегали внушительные мурашки. Имя Томаса Торквемады было известно если не всем, то почти всем. Как и аутодафе.

– Ни в коей мере, сударь. – я поклонился и заткнул, утаенный из кормчей, нож за пояс. – Однако, как юрист я не могу пройти мимо попытки похитить человека без предъявленных обвинений. Но если вы соблаговолите их озвучить, то я с радостью и смирением вас выслушаю. И несомненно извинюсь, если вы окажитесь правы, клянусь честью!

Было страшно, но раз уж я решил вступиться, то отступать было нельзя. Человек в черном не знал кто я, так что можно было представиться кем угодно. Тем более я часто бывал как вольный слушатель на лекциях и диспутах как по каноническому, так и по гражданскому праву. И стоит отметить что кто-что о юриспруденции я знал.

Слуга церкви скривился. Его помощники обходили меня в трех сторон.

– Это не в ваших интересах, сударь. – в его словах уже трещали и свистели ветки на костре для аутодафе.

– Я буду сам решать что в моих интересах и в интересах моего нанимателя. – я улыбнулся.

Глаза церковника округлились, он повернулся к поникшему зазывале, который уже смирился со своей судьбой и теперь только что и мог это смотреть себе под ноги.

– Это правда? – русая борода в гневе подрагивала. – Быть такого не может!

Я терялся в догадках что мог натворить зазывала, что по его душу явилась инквизиция. А самое главное справедливо ли я полез в это дело. Могло статься, что сейчас я защищаю какого-нибудь настоящего преступника, испытывая только лишь неприязнь и предубеждение перед черными одеждами инквизиторов.

– Да. – слабо пробормотал зазывала, он был ни жив, ни мертв.

Помощники остановились так и не взяв меня в клещи, а человек в черном резко повернулся ко мне, лицо его выражало крайнюю степень отвращения.

– Этот господин обвиняется в хулении Церкви и Святого Престола. Есть свидетели, которые могут подтвердить это. Арестованный будет подвергнут допросу, против него уже началось дело согласно правилам. Не препятствуйте нашим действиям. – дворянин голосом выделил последние слова. – Вполне возможно, что ему ничего не будет грозить. Данный господин не будет содержаться в тюрьме. А вы, как юрист, должны прекрасно знать, что в случае если этот господин согласиться с обвинением и раскается, то его примирят с Церковью, накладывая на него каноническую епитимью одновременно с каким-нибудь другим наказанием.

Вот это «другое наказание» меня и пугало. В теории было так, что конфискации имущества и смертная казнь инквизицией применяться не могла, ибо ее дело было в том, чтобы вернуть заблудшую в ереси овцу в лоно Церкви. Упорствующий еретик должен был быть отлучен от Церкви, а, следовательно, больше не подлежал ее юрисдикции, и в большинстве случаев передавался светским властям с формулировкой, что Церковь не в силах простить прегрешения подсудимого. В случае признания ереси подсудимый ставился в разряд «раскаивающихся» и мог рассчитывать на снисхождение суда, но в случае упорного отрицания вины, обвиняемого, по требованию церковного прокурора, вводили в камеру пыток, если и это не помогало, то церковь умывала руки и выносила решение о передаче упорствующего в руки светским сластям. В таких приговорах не встречаются просьбы церковного трибунала о пощаде тела еретика, так что светский суд прекрасно мог приводить смертный приговор сам. Да и на практике, особенно с богатыми подсудимыми, святые отцы не гнушались прибирать конфискованное в счет Церкви.

Да, можно было подать апелляцию. на приговор в верховный трибунал или лично Папе, но рассмотрение подобных протестов в реальности было бы настоящим чудом. Верховный трибунал почти никогда не отменял решений инквизиции, а для того, чтобы апелляция дошла до Папы у вас должно быть неприличное количество денег, которые не успели конфисковать и влиятельные друзья в Риме. Но даже если каким-то чудом приговор был отменен, то несчастный безо всяких компенсаций за муки и унижения, и без денег, просто выбрасывался на улицу. И стоит отметить все были рады и такому исходу дела.

– Да, спасибо. Я все прекрасно понимаю. – я не сводил с инквизитора глаз, и вдруг мне пришла в голову очень странная, но спасительная идея. – А вы уверенны, что этот господин принадлежит католической церкви и вообще подсуден вашим трибуналам? Как вы знаете Эрфурт город многоконфессиональный и вы вполне можете затронуть представителя иной веры. Вряд ли светские власти это одобрят. Или вы имеете что-то против иных религий?

Лицо человека в черном скривилось словно от боли.

– Нет, сударь, не имею. И да, сударь, я точно уверен в том, что сей господин является заблудшим католиком. Иначе мы бы не пытались его сейчас арестовать для допроса.

– А спросили ли вы это у него самого? Вера – это материя не физическая. Может, арестованный уже принял обряд крещения по иному обряду? Может же такое случиться?

Ошарашенный зазывала словно очнулся от моих слов и бешено закивал головой.

– Да-да! Я протестант, господа. Если вы хотите предъявить мне обвинения в хулении вашей церкви, то ведите меня в городскую управу. Я приму любое гражданское наказание.

Договорить он не успел, рука в черной перчатке отвесила ему звонкую пощечину, такую, что голова зазывалы, казалось, оторвется от тонкой шеи.

– Господа! – я подался вперед, но дорогу мне преградил один из слуг человека в черном.

– Не влезайте! – церковник развернулся. Рука его находилась на искусном эфесе рапиры.

Я возвысил голос, чтобы как можно больше людей услышали. Квартал был протестантским и мой расчет был на возмущение жителей. А вдруг!

– Друзья! Нашего собрата без закона и суда пытаются забрать католические инквизиторы! Не свободный ли город Эрфутр⁈ Каждый ли здесь может исповедовать и верить в то, что хочет⁈

Из таверны начали выходить люди, ставни ближайших домов раскрылись и из них высунулись чуть ли не по пояс женщины. Улица наполнилась звуками.

– Свободные люди Эрфурта, я призываю вас прекратить беззаконие! Мы – протестанты должны быть заодно на стороне справедливости и закона! – я поймал вдохновение и понял, что уже не могу остановиться. Я должен был спасти этого человека.

– Horreur, messieurs? J’ai fui la France devant de telles personnes, et maintenant dans cette ville nos frères seront emmenés sans procès par les inquisiteurs? – вылезла вперед дородная женщина в черном чепце хватаясь за него руками, по ее щекам катились слезы.

Лица мужчин вокруг нас помрачнели, а их кулаки сжались.

– Это человек нерадивый католик! Инквизицией выдано распоряжение сопроводить его на допрос. Если окажется, что его оболгали, то он спокойно вернется домой! – попытался оправдаться перед толпой человек в черном. Слуги обступили его, прикрывая от толпы.

– Знаем мы ваши допросы! – закричал кто-то из скопления людей. – Шансов попасть в рай с них больше чем на волю! Стоит к вам только попасть и уже не выберешься! Никогда!

– Да! Да! – закивали первые ряды. Народное кольцо сжималось.

– Вы не слышите меня? – надрывался инквизитор. – Этот человек католик! Католик! И еретик! А я официальный представитель инквизиции! Вы все будете наказаны!

– Вы посмотрите, друзья! Мало того, что пытается забрать нашего единоверца с собой безо всяких бумаг и участия городских властей так еще и угрожает нам, хотя мы неподсудны их жестоким судам! – я отчетливо и громко произносил каждое слово, чтобы услышал каждый.

– Не бывать этому! – загомонила толпа. – Хватит это терпеть! Церковный произвол!

– Но он подозреваемый! – человек в черном выхватил рапиру. – Вы препятствуете правосудию! А значит сами становитесь преступниками!

Народ загудел неодобрительно. Прямо со мной лицом к лицу оказался хорошо одетый человек, однако, как только я поднял глаза, меня прошиб холодный пот. Лицо человека было обезображено вырванными ноздрями, а на руке не хватало пальцев. Он отодвинул меня решительным движением и шагнул к инквизитору.

– Скажите, сеньор, о каком правосудие вы говорите? – поднял глаза увеченный и показал оставшимися пальцами на лицо. – Может об этом? Был ли я виновен, когда ваши друзья сделали это со мной? Когда забирали меня народ молчал, но теперь этому не бывать!

Толпа молча надвинулась на человека в черном и его помощников, тот вскинул рапиру и очертил полукруг. Из заднего ряда под ноги инквизитору упал помидор. Потом второй. Целый град красного цвета обрушился на служителей Папы Римского.

– Вы все будете наказаны! – отмахивался от летевших в него овощей человек в черном отступая. – А тебя я запомнил, говорун. Инквизиция такое не спустит никогда. Никогда!