Текст книги "Вторжение (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Десятник поспешно кивнул, просветлев лицом – но я только покачал головой:

– Погоди радоваться, сперва дослушай. То, что ты передашь своему шляхтичу – то ложь. Ты ведь со своими казаками наверняка пойдешь впереди, верно? Так вот, держитесь не более, чем в ста шагах от ляхов – и как только услышите первый выстрел, разворачивайте лошадей да палите по панам залпом! Иначе сами под залп угодите и сгинете… А так хоть смоете кровью вражьей братскую кровь, что уже пролили!

Лисицын мертвенно побледнел:

– Как же так⁈ Это же… Это же грех клятвопреступления и предательства!!!

Я оскалился уже совсем недобро, сделав шаг к запорожцу – и положив при этом руку на рукоять сабли:

– Ты говоришь, грех⁈ А когда ты смотрел в деревне на девок зарезанных да на детей утопленных, коих воровские черкасы живота лишили – тогда про грехи вспоминал⁈ А то, что русский под знаменами польского короля русского идет убивать – то разве не грех⁈ У вас, в Речи Посполитой, уже унию приняли, уже монастыри и церкви раскольникам безбожным, униатам силой отдают! Вот где грех клятвопреступления и предательства! А скоро паны еще и церкви ваши жидам в аренду сдавать начнут, и те будут поборы с вас брать за венчание или отпевание…

В конце моей речи Богдан недоверчиво хмыкнул – и тогда я, поймав его взгляд своими глазами, вкрадчиво, едко спросил:

– Не веришь в это⁈ Ну-ну… Только я тебе вот что скажу – вы все для панов хлопы, смерды по-нашему. Вам обещают реестр, равные со шляхтой права, неприкосновенность вашей веры – а потом все эти обещания рассыпаются в прах, как только королю и магнатам перестает быть полезна черкасская чернь! Вот сейчас да, ваши головорезы полезны – и король многозначительно молчит, видя в своем войске запорожцев. Ведь казаков первыми гонят на убой – хоть на крепостные стены, хоть под залпы стрельцов в поле! Но закончится война с Московским царством – и все обещания короля, данные вам, забудутся… А даже если кто из государей ваших и захочет их исполнить, магнаты на сейме все одно наложат на них вето. Достаточно, чтобы любой подговоренный ими шляхтич крикнул «не позволям»! Так что все, что вы награбили, у вас заберут, все оружие у казаков – кто не успеет на Сечь уйти – также заберут. А там и реестр сократят… Попробуете поднять бунт⁈ Так раздавят его всем королевским войском! Ибо грабить и убивать собственную чернь ляхи всегда горазды – вспомни судьбу восставших казаков Коссинского и Наливайко!

Богдан невольно потупил взгляд, нехотя соглашаясь с моими словами – и я с неподдельной горечью в голосе продолжил, не на шутку зажегшись собственной речью (как же, истфак все-таки!):

– Время православных магнатов из родов Острожских, Вишневецких, Ружинских, кто давал вам убежище и кров, кто сражался вместе с вами, плечом к плечу – их время ушло. Православную шляхту сменили перекрестившиеся в католичество паны или униаты – и в казаках они видят уже не боевых соратников, а бесправных хлопов, незаконно владеющих оружием… Так забрать его, закрепостить всех смердов, дерзнувших назвать себя казаками! А что нечем им себя защитить, коли нападут татары – так то не беда… Подумаешь, угнали ногайцы жителей нескольких деревень в Крым? Бабы еще нарожают! В конце концов, холопом больше, холопом меньше… Панам нет дела до ваших бед, ибо жизни ваши для ляхов, что пыль под их ногами! На бесчинства татарские сквозь пальцы смотрят, турков боятся, как огня. И если в отместку за казачий поход турецкий султан выкажет королю свое неудовольствие – так король живо отправит запорожцев на смерть! Или Баторий иначе поступил с черкасами, захватившими и пограбившими турецкие Бендеры⁈ Или кто из королей польских принялся украину литовскую крепостями закрывать, валами и засеками, как то в Московском царстве делается? Как строили их еще в Киевской Руси православные князья⁈

Запорожец окончательно поник… А вот интересно, удалось бы мне его пристыдить теми же аргументами, коли бы перевес в силе был бы на его стороне⁈ Что-то сомневаюсь – понятия чести, братства, единоверия у черкасов как-то уж очень легко перекрывает жажда наживы да раболепие перед западными господами… На запорожцев смотрящих, словно на приблудных псов!

Так или иначе, я постарался додавить Богдана:

– Ну же, решайся, Лисицын, с кем тебе по пути, выбирай сторону! Или с ляхами, не ценящими честной службы казачьей – да в любой момент готовых вас обмануть и предать. Но тогда уже не взыщи, живыми тебе с братами не уйти… Или же с нами, такими же русинами – русскими, православными братьями! Тогда, если даже и придется принять смерть в бою, то Господь все одно будет знать, за кого вы сражались и за что погибли. Глядишь и помилует за прошлые грехи – за то, что против братьев по крови и вере пошли… Ну, что скажешь, казаче⁈

Десятник наконец-то поднял взгляд – и твердо посмотрев мне в глаза своими серыми, с зеленым отливом глазами, решительно ответил:

– Мы с вами.

Глава 4

Обсудив с Богданом совместные действия на случай, если начальник фуражиров пан Курцевич откажется уходить, я вернулся к своим ратникам – и принялся расставлять воев с учетом пополнения Долгова… И естественно, меня не отпускали сомнения – купился ли десятник реестровых на ложь о сотне стрельцов, или нет? Предаст ли он ляхов, если не поверил в мою ложь? Или же, сохранив верность хозяевам, казак все расскажет о готовящейся бойне?

Ну и, наконец, главное: согласится ли Курцевич уйти⁈

Последний, как я понял, человек вполне трезвомыслящий и не шибко трусливый – так что действовать будет, основательно взвесив все за и против. Естественно, он понимает уязвимость своего небольшого отряда в случае, если ему придется уходить по зимнику… Ну, а на счет веры моим обещаниям – иной бы, более впечатлительный (сиречь трусливый) и доверчивый поспешил бы обмануться, как только на горизонте замаячила бы перспектива «чудесного» спасения. Но этот лях наверняка допускает, что готовится ловушка – и даже если Богдан соврет о сотне стрельцов, все одно Ян Курцевич может принять решение до последнего драться за «вагенбург». В конце концов, с наскока укрепившихся за телегами ляхов не сбить и сотне воев – разве что обойти их… Кроме того, частые залпы мушкетов с обеих сторон вполне могут привлечь внимание иных шаек запорожцев и ляхов, действующих в округе – и ведь кто-то из них наверняка рискнет прийти на помощь фуражирам!

Так что на месте польского шляхтича я бы остался ждать врага в укрепление… И именно поэтому, немного поразмыслив, я решил подстегнуть своего противника. Собрав два десятка стрельцов под началом Долгова, я приказал им выйти из леса – и, демонстративно перейдя дорогу на глазах ляхов, двинуться полем в сторону фуражиров, обходя «вагенбург» по широкой дуге. Так, чтобы «орелики» находились вне досягаемости выстрелов врага – и чтобы ратники в итоге зашли с открытой стороны г-образной крепостцы!

С учетом новых «вводных» я бы на месте шляхтича все-таки пошел бы на прорыв… А если нет – мы все одно сблизимся с «гуляй-городом» в то время, когда враг попытается перестроить груженные сани в кольцо!

– Пищали зарядили, пыжи проверьте – плотно ли сидят? Если все проверили, то становись на арты – и за мной!

И вновь под лыжами весело хрустит тонкий ледовый наст, а дыхание сбивается от чересчур поспешной ходьбы… Следом за мной поспешает десяток Семена Захарова и донцы Кожемяки – все стрелки как на подбор, да с парным оружием: трофейными пищалями черкасов и фитильными мушкетами реестровых запорожцев. Вместо бердышей, служащих стрельцам и оружием ближнего боя, и подпоркой для пищалей, мы используем «подсошки» – наподобие тех, коими снабжаются немецкие и шведские мушкетеры… Собственно, сам я «подсошки» иногда эксплуатирую еще и как лыжную палку!

Между тем, Курцевич действительно попытался перестроить телеги в кольцо – но напрашивающийся в складывающихся обстоятельствах маневр оказался весьма дурно исполнен. Фуражиры, бестолково суетясь от переполняющего их возбуждения и страха, не успели еще закончить перестроение телег, как мы уже вышли на предельную дистанцию прямого выстрела чуть более, чем в сотню шагов… После чего, установив пищали на подсошки и дождавшись, когда прочие ратники изготовятся к бою, нацелив оружие на врага (ждать пришлось всего несколько секунд), я зычно выкрикнул:

– Пали!!!

Нестройный залп пятнадцати мушкетов, плюнувших в сторону ляхов горячим свинцом, не мог быть точен на такой дистанции. Но стреляем мы толпой, да по групповой цели, так что результат из пары-тройки раненых или убитых интервентов наверняка себе обеспечили! Благо, что с десятником казаков мы обсудили и этот вариант развития событий – и Богдан со своими запорожцами должен был держаться поближе к лошадям, к дальней от нас стенки вагенбурга. В то время как мы сосредоточили огонь на ближних к нам ворогах…

– Пищали меняй!

В считанные секунды еще двенадцать заранее заряженных мушкетов оказываются на подсошках – тлеющие сейчас в жаграх фитили были подпалены заранее…

– Пали!!!

И еще двенадцать пищалей громыхнули залпом в сторону врага! Наверняка дав Курцевичу неверные представления о нашей численности… Чей-то протяжный вопль доносится со стороны вагенбурга – но различить что-либо за плотной дымной пеленой уже не представляется возможным. Но это сейчас и не важно: махнув рукой своим воям, я тут же вырвал подсошки из снега, после чего подхватил на руки вторую пищали – и как можно скорее рванул назад, увлекая соратников за собой. Не дай Бог ляхи успеют дать хоть один залп в ответ – тогда потерь вряд ли удастся избежать…

Однако трое казачьих лучников во главе с «Татарином» (уже успевшим сегодня отличиться метким, чернявым казаком, чья мать была захвачена буйными донцами в родном кочевье) после первых же выстрелов продвинулись чуть вперед и немного в сторону от нас. Так что теперь ответный вражеский залп, случись он, вряд ли заденет лучников… Зато сами донцы, судя по частым хлопкам тетивы, уже начали засыпать стоянку ляхов отправленными в отвесный полет стрелами, прикрывая наш отход! Да, вряд ли им удается точно попадать за сто шагов. Но тугие татарские луки имеют достаточную силу натяжения для того, чтобы отправленная в полет стрела представляла опасность для врага и на столь солидной дистанции. Но самое главное – многочисленность летящих срезней и стрел с гранеными наконечниками подтверждают представление врага о солидном числе московитов!

Отступив от вражеского лагеря шагов так на сорок, я приказал переряжать пищали. Вовремя! Пан Курцевич меня не разочаровал: вместо бесполезных на выросшей дистанции выстрелов с зимника я услышал бодрое лошадиное ржание – и отчаянные крики наездников, подгоняющих скакунов! Польский шляхтич или разгадал мою обманку с завышенной численностью стрелецкого отряда – или просто решил рискнуть, ринувшись на прорыв после обоих залпов. Как видно с расчетом, что его фуражиры сумеют конными проскочить засаду, покуда мы перезаряжаемся… И ведь задумка его практически удалась! Ибо, несмотря на довольно высокую мобильность лыжников и привычность русских к артам, на рывке всадники однозначно быстрее. А тут еще и перезаряжаться пришлось…

Короче говоря, не предусмотри я возможность прорыва всадников с самого начала, Курцевич сумел бы уйти. Но резвый шляхтич (я узнал его по вороному красавцу-скакуну, о котором поведал Богдан), во время бегства обогнал казаков и прочно занял место в голове колонны за счет дорогого, быстроного жеребца – и вскоре полетел на снег вместе с конем! Моя задумка с веревкой, натянутой поперек дороги (подсмотренная у казаков атамана Ермака), сработала безупречно. Ибо следом за командиром на зимник опрокинулось еще несколько польских всадников… Как я понимаю, вперед вырвались самые крутые и богатые, раз у них столь крепкие и быстрые скакуны!

А вот опыта среагировать на опасность и успеть затормозить коней у панов уже не хватило…

Как-то само собой получилось, что уцелевшие запорожцы во главе с Богданом, скачущие на менее резвых лошадях, оказались в самом конце вражеской колонны – и даже немного отстали… Да, в конечном итоге все сложилось совсем не так, как мы договаривались с десятником. И вряд ли я смогу узнать наверняка, хотел ли Лисицын уйти вслед за ляхами из западни, или все же внутренне решился на измену и будущую борьбу с поляками. Но, так или иначе, когда первые беглецы кубарем покатились по снегу вместе с лошадьми, отчаянно визжащими от страха и боли, реестровые сделали свой выбор… Резко замедлившись, казаки (всего четверо!) достали из седельных кобур пистоли или кавалерийские карабины (реестр, живут побогаче) – после чего окончательно осадили коней, перекрыв весь зимник тонкой, но ровной цепочкой всадников.

А затем последовал дружный залп запорожцев – пришедшийся по сбившейся кучке примерно из десяти ляхов, успевших все же остановить скакунов… Поляки даже не смотрели назад – и естественно, не успели среагировать на атаку изменивших черкасов. В то время как каждая казачья пуля нашла свою цель! Но запорожцы не остановились на одном лишь залпе – и, бросив обратно в кобуры огнестрельное оружие, они выхватили сабли из ножен да ринулись вперед, дико закричав:

– БЕЙ!!!

– Пся крев!

– Матка Бозка…

Окончательно дезориентированные фуражиры только что и успели развернуть скакунов навстречу черкасам, отчаянно – и испуганно! – ругаясь, а то и просто молясь… Но Божья Матерь сегодня не ответила на молитвы захватчиков и интервентов, пришедших лить христианскую кровь на чужой земле – лить ее ради грабежей и добычи, ради новых поместьев. Закипела отчаянная, яростная рубка – и в круговерти сабельной схватки конных я успел мало что разобрать. Разве что отметил, что верткий клинок в руках Богдана словно бы жил своей жизнью – как кажется, десятник записал на свой счет по меньшей мере двух поляков…

А после все кончилось – в смысле, вороги кончились. Правда, и рядом с Лисицыным осталось всего лишь двое уцелевших казаков… Последние же поспешно ринулись добивать упавших наземь поляков, рухнувших на скаку вместе с лошадьми – так что мне пришлось отчаянно закричать:

– Курцевича не трогать!!!

Немного поколебавшись, Богдан повторил мой приказ – и когда мои лыжники покинули лес (с готовыми к стрельбе самопалами да кремниевыми мушкетами!), казаки бросили к нашим ногам богато одетого шляхтича средних лет, облаченного в дорогой полушубок из бобровых шкур. С непокрытой головой, разбитым носом – и неестественно вывернутой ногой, отчего лицо его искажают гримасы боли – шляхтич вызвал у меня даже некоторое подобие сочувствия… Несмотря на открытый – и полный лютой ненависти взгляд обреченного человека, не собирающегося торговаться за жизнь и унижаться перед концом.

Но так уж получилось, что сегодня шляхтичу все же немного повезет…

– Пан Ян.

Подойдя вплотную к обезоруженному поляку, я легонько поклонился, приветствуя его, после чего вполне искренне заметил:

– У вас практически получилось. Я бы на вашем месте также рискнул идти на прорыв.

Лях выслушал меня с некоторым недоумением на лице – после чего я обратился к явно недовольному моими реверансами Богдану, властно приказав:

– Переводи! А заодно и его ответ.

Десятник нехотя произнес несколько слов, смысл которых показался мне отдаленно понятным и похожим на то, что говорил я сам. Однако ответа не последовало – шляхтич лишь презрительно скривил губы, развеяв всякую симпатию, зародившуюся было к отчаянному и умелому противнику, спасовавшему лишь во время бегства… Но все же я продолжил:

– Вы завоевали мое уважение своими действиями, пан Курцевич – и это уважение дарует вам жизнь. Можете считать этот день вашим вторым днем рождения – ибо несмотря ни на что, я помилую вас… И предам в руки Господа! Пожелает Господь, чтобы вы добрались до королевского лагеря живым, не попав в зубы хищников и руки воров, не умерев от раны ноги – и вы выживете. В противном случае… Что же, на все Божья воля. Но если Господь вас все же помилует, передайте своему королю… Передайте Сигимунду, что земля в Московском царстве – Русская земля! – будет гореть под ногами польских захватчиков! И что сегодня полыхнула лишь первая искра яростного пожара, что в конечном итоге сметет всю вашу рать!

Шляхтич напряженно замер, предположив, что я угрожаю ему – но еще сильнее напрягся Богдан, с явным неудовольствием и даже возмущением воскликнув:

– С чего вдруг дарить жизнь польскому псу⁈ Повесить его на дереве, и вся недолга! Уж он-то вас точно не пощадил бы, пан сотник, попади вы в его руки!

Подняв взгляд на десятника, я понимающе так усмехнулся – после чего властно приказал:

– Переводи!

После чего, не удержавшись, чуть тише добавил:

– Моя жизнь, попади я в руки ляхам или татарам, или туркам, все одно зависит лишь от Божьей воли – также, как и жизнь Курцевича. Также, как и твоя жизнь, казаче… И запомни – теперь обратной дороги тебе и твоим людям нет.

Реестровый запорожец выдержал мой прямой, чуть насмешливый взгляд, не отведя глаз – и по его глазам я понял, что казак уловил глубинный смысл последних слов, осознал причину моей неожиданной милости. Да, я пощадил поляка вовсе не из-за симпатии! Курцевич нужен мне, чтобы добрался до короля – и опять же, не с той целью, чтобы попугать Сигизмунда Ваза обещаниями партизанской войны. Нет, нет! Курцевич нужен мне, чтобы королевские уши услышали из его уст правду – реестровые запорожцы, включенные в отряд фуражиров, изменили, предали и напали в бою с тыла! А значит, что изменить могут и другие черкасы, хоть реестровые, хоть нет…

Ну, а заодно и Богдану Лисицыну теперь нет никакого хода назад: ляхи не простят ему измены. Так что предать дважды у ушлого черкаса уже никак не получится… И даже если Курцевич не доедет до королевской ставки, а сгинет где-нибудь в окрестностях сожженной им же деревни – десятник все одно не рискнет поставить все на предполагаемую смерть шляхтича. Нет, теперь он сам и его казачки не переметнуться к полякам даже в самых худых для нас обстоятельствах!

…Языки пламени облизывают только что нарубленные поленья, в бессильных попытках их зажечь. Ничего, дай срок – и промороженное дерево, отогревшись, податливо уступит напору огня, и зайдется в костре, недовольно потрескивая и плюясь искрами… Костры на ночных стоянках в зимнем лесу – вопрос выживания, их жар должен греть людей всю ночь, а их свет отпугивает хищников.

Ну и конечно, без костра не приготовить густой, обнадеживающе булькающей овсяной каши из цельного зерна! Причем сегодня мне захотелось как-то отметить удачный бой – все же уничтожен целый отряд фуражиров, взяты богатые трофеи и запасы продовольствия в значительном числе. А кроме того, моя группа провела бой без потерь – да еще и пополнилась тремя опытными стрелками и рубаками! Чем не повод? Тем более, что совместная трапеза в одном кругу (буквально) так или иначе роднит; к слову, те же ляхи с реестровыми казаками за одним костром не сидели, в отличие от меня и моих ратников. И пусть это весьма робкий шажок к сближению, и пусть то отчуждение, что зародилось еще во время истребления дозорных и последующем обстреле вагенбурга, за время которого случайной жертвой пал еще один запорожец (это если не вспоминать, что черкасы пришли с ляхами воевать нашу землю!) – пусть это отчуждение никуда не денется…

Но все же совместная трапеза как ни крути, роднит.

Сегодня я решил немного поэкспериментировать со знакомой всем кашей на чуть более современный мне манер. Так что вначале, отделив морозовое сало от мяса, я нарезал целый шмат его небольшими кубиками – и когда наш котел оказался на огне, последовательно растопил сало до появления крошечных шкварок и кипящей жидкости, которую, не скупясь, густо посолил. Гулять так гулять! В кипящее «масло» (именно на масло очень похожа получившая жидкость) полетели куски мяса, самым острым ножом нарезанные прямоугольниками, более всего похожими на шашлычные. Спустя всего три-четыре минуты жарки это мясо, к слову, приобретает совершенно «шашлычный» вид – хотя, увы, ему очень остро не хватает дымного привкуса… Это, кстати, необходимо помнить, когда решаешься готовить шашлык в казане! К слову пришлось… Следом в котел летит и овес – крупной, не размолотой крупой, где он начинает жариться со всех сторон, впитывая в себя сало… И наконец, когда овес хорошенько поджарился, в котел летит и чистый снег – быстро превращая экспериментальное безобразие в густую, наваристую кашу. А под занавес, ради того самого дымного привкуса в варево опускается и хорошенько обугленная, еще горящая головешка – где мой кулеш (если овсяную кашу можно назвать кулешом) словно принимает в себя огонь!

Не готовка, а целая «показуха» – причем, судя по восторженно-удивленным взглядам черкасов, она произвела на них самое неизгладимое впечатление. Так Богдан, к примеру, истово перекрестив спущенный с огня котел, прежде, чем опустить в варево свою ложку (а едим мы без мисок, то есть буквально из одного котла, опуская в него ложки по очереди), осторожно осведомился:

– А ты сотник, выходит еще и ведун?

Мне осталось только в голос рассмеяться – после чего я неожиданно для самого себя выдал уже на полном серьезе:

– Нет, не ведун. Характерник.

И после этих слов изумленная такая тишина (если тишина может быть изумленной!) повисла над кругом собравшихся у котла ратников. Я и сам осекся, поняв, что мои слова приняли всерьез – но, увидев выражение лиц воев, в глазах которых загорелся суеверный восторг, я осознал, что обратить все в шутку уже не получится…

Не шутят здесь и сейчас с такими вещами, просто не шутят.

Это в моем времени характерники – полубылинные воины из казачьих преданий, знающие «слово», способное заговорить и от ран, и от стрел, и от пуль. Воины, способные силой молитвы отвести взгляд преследователей от себя и братов – так, что настигающие выбившихся из сил и остановившихся в степи казаков ляхи вместо людей увидят лишь одинокую рощицу-колок… Характерникам неизменно приписывалось непревзойденное искусство боя и особая меткость стрельбы – а чересчур впечатлительные натуры, не имеющие в душе веры в Бога, приписывали характерникам также и способности оборачиваться волком али птицей…

Но все это является «преданиями старины глубокой» для моих современников. А вот для современников семнадцатого века – это часть их жизни, воспринимаемая вполне реально и серьезно! К примеру, тот же Степан Разин, одиозный головорез и казачий вожак, сумевший поднять крупнейшее в Допетровской Руси восстание, был славен именно как характерник – и только в роковом для повстанцев бою под Симбирском его впервые ранили. Причем тот факт, что слава его как характерника развеялась, сыграли не последнюю роль в скором подавлении бунта, а также пленении и казни Степана…

Вспомнив про Разина, я попытался было вспомнить и о собственных ранениях – но ничего в голову сразу и не пришло. Зато в памяти тут же всплыли мгновения, когда мы ухаживали за нашими увечными, по моему настоянию бинтуя их раны прокипяченной в воде тканью (чтобы не занести инфекцию), как я накладывал жгуты и шины, давящие повязки, надеясь им помочь. И ведь не всех же раненых мы потеряли во время отступления из-под Троице-Сергеевой лавры! Вспомнилось, как я неоднократно молился в бою, призывая и ратников к молитвам – и помнил наизусть довольно сложные для запоминания псалмы «Живый в помощи» и «Да воскреснет Бог». Наконец, к месту пришлось и «казачье» происхождение моего отца, и мои не самые, если уж на то пошло, скромные ратные достижения… Все же стал сотником в бою – и доверенным лицом князя Михаила, теперь уже Великого князя! Наконец, и изрядное ратное искусство, и даже неожиданные рецепты вроде бы и привычных воям кушаний – все пошло в одну копилку…

Так почему бы и нет, в конце концов, если это поможет мне с запорожцами⁈

Главное, чтобы не получилось, как со Стенькой Разиным – когда казаки отвернулись от лидера восстания, как только последнему подпортили шкуру…

Хотя, быть может, все дело в том, что сам Разин бросил свое войско под Симбирском, из-за страха перед царской ратью бежав с одними лишь верными донцами⁈