Текст книги "Вторжение (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

…В годы Великой Отечественной было немало партизанских отрядов, созданных на базе диверсионных групп из числа опытных пограничников, подрывников, бойцов осназа НКВД, отправленных в тыл врага и десантированных с парашютами. Они становились ядром быстро разворачивающихся партизанских отрядов, а то и соединений – и благодаря отличной подготовке, связью с центром, восполняемыми запасами взрывчатки и взрывателей, наносили очень чувствительные удары по врагу. Прежде всего – по железнодорожным магистралям, пуская под откос эшелоны с боевой техникой, артиллерией и личным составом вермахта, уничтожая горючее и собирая важные разведданные о враге. Порой проводились и мощные силовые акции, вроде атаки на нефтехранилища или ключевые мосты, имевшие надежную охрану…

Обратной стороной медалью успехов подготовленных диверсантов, получающих задачи от центра, были массовые расстрелы заложников и угоны советской (русской, белорусской, украинской) молодежи в Германию. Немцы вводили систему круговой поруки, часто устраивали облавы, во время которых массово хватали заложников – а после особо крупных партизанских успехов нацисты расстреливали людей сотнями… Партизаны знали об этом – не могли не знать. И все равно после расстрелов шли на железные дороги, устраивать очередные диверсии…

Потому как страна воевала. Потому как при удачно спущенном под откос составе из строя могла выйти разом танковая рота или артиллерийский дивизион (это если говорить о числе орудий и техники, потерянных безвозвратно). Все шло в общую копилку победы над врагом на фронте, к конечной цели победы в войне – в ходе которой нацисты ребром поставили вопрос о самом существовании славянских народов в СССР… А за расправы над мирняком партизаны также мстили. Порой – удачным налетом на небольшие немецкие гарнизоны, разбросанные по деревням или полицейские участки, подвалы которых были набиты заложниками. Это не могло в корне изменить ситуацию, но давало огромный моральный эффект – все же «лесные мстители» не бросали своих, помогали, выручали, спасали… Но чаще всего наносились менее «затратные» удары (ведь каждый штурм полицейских участков и немецких гарнизонов обходился тяжелыми потерями) – и тогда партизаны начинали охоту на наиболее видных немецких приспешников из числа полицаев.

Последние были последовательными врагами советской власти и люто ее ненавидели, хорошо знали местность и людей, знали, из чьих семей мужчины уходили в лес. Такие полицайские командиры, ведущие с партизанами жестокую войну на уничтожение и вселявшие ужас в гражданских, были особенно ценны для немцев – но именно их смерти от рук партизан убеждали народ, что враг так и не стал хозяином даже на оккупированных землях.

А полицаям напоминали, что за свои преступления они получат расплату – и даже самые влиятельные, авторитетные и защищенные среди них уязвимы…

Конечно, у нас ситуация все же отличается – у врага нет оккупационного режима и круговой поруки с расстрелами заложников. Пока есть лишь отряды фуражиров, грабящих местное население с целью обеспечить коронное польское войско провиантом – и банды грабителей, насильников и убийц, терроризирующих мирняк ради наживы. И тех, и других мы должны – и будем! – истреблять.

Вот только фуражиры и грабители – это второстепенная, сопутствующая задача. Ради которой я не стану терять людей, коли риск высоких потерь будет велик столь же велик, как и сегодня днем – даже ради спасения простых крестьян.

О том, что среди жертв налетчиков обязательно окажется чья-та Рада, чья-то мама, чей-то ребенок… Об этом лучше просто не думать.

…Черкасы не выставляли никаких постов – не ожидали, что в окрестностях осажденного королем Смоленска найдутся те, кто рискнет напасть на прислужников ляхов. Так что вырезали мы всех фактически без боя – напившиеся до потери сознания выродки не сумели оказать нам никакого сопротивления, и «штурмовая группа» не потеряла ни одного бойца! Да что там, в ходе пары все же вспыхнувших скоротечных схваток запорожцы не оставили моим воям даже царапины – пытающихся бешено размахивать саблями черкасов зарубить труда не составило…

Одиннадцать человек без потерь истребили более двадцати. И как бы не разбередила душу моим ратникам гибель селян, они были вынуждены признать эффективность выбранной мной тактики. Это во-первых.

А во-вторых, у черкасов нашлось немало огнестрельного оружия: семь фитильных пищалей и два кавалерийских карабина с колесцовыми замками, четыре пистоля – а в довесок, еще и три татарских «сегментарных» лука с полными колчанами стрел.

Тут к слову, стоит сказать вот что: в представление моих современников казаки шестнадцатого, семнадцатого столетий – это одетый в обноски разбойный сброд из самых бедовых, отчаянных мужиков, чуть что, хватающихся за сабельку. И доля истины в этом есть… Но при всем при этом насыщенность огнестрельным оружием у казаков была чуть ли не выше, чем в европейских армиях – этим и объясняются их успехи в схватках с зачастую превосходящими числом турками и татарами. Каждый настоящий казак стремился добыть себе пищали или самопал – купить, выменять, взять трофеем в бою. Во время морских походов что у донцов, что у запорожцев было порой по две, и даже по три пищали на брата – а огонь они вели залпами, одним бортом струга, обращенным к врагу. В то время как казаки у второго борта перезаряжали для товарищей оружие… Успехи того же Ермака при покорении Сибири малым войском всего в пятьсот с лишним казаков и какого-то количества наемных строгановских артиллеристов, были обусловлены значительным количеством наличных пищалей – и искусством казаков в ведении «огненного боя».

Наконец, основной враг «вольных воинов» – это татары. Последние не расстаются с луками с отрочества и до седой старости, и владеют этим оружием отменно. Но и среди казаков находятся умельцы, не только захватившие у татар хорошие составные луки в качестве трофеев, но и в совершенстве овладевшие искусством стрельбы из них…

Понятное дело, что нам прошедшей ночью противостояли воровские черкасы, а не боевые запорожцы Сагайдачного, в настоящее время сражающиеся с турками и татарами. Но, все же, учитывая значительное количество огнестрела – ядром банды были именно боевые казаки. Таких голыми руками да с наскока взять ой как непросто – в боевых походах последние хранят трезвость, на стоянках выставляют посты, а за пьянство могут наказать и смертью. Но – как видно уверились, что в глубоком тылу, что опасности взяться неоткуда… А моральное разложение обеспечила и присоединившаяся к казакам чернь, которой лишь бы пограбить, и ощущение вседозволенности и безнаказанности. Запорожцы итак, в силу своего подчинения Речи Посполитой, больше прочих переняли пагубные привычки европейских наемников-ландскнехтов – от пристрастия к алкоголю до безумной жестокости к беззащитному мирняку… Короткий бой с пытавшимися защитить свои семьи мужиками да первая пролитая кровь разгорячила их, вскружила голову – а доступность хмельного и беззащитные бабы заставили ее окончательно потерять.

А заодно и моральный облик…

– Ну что, братцы. Первый бой – первая победа. Без наших потерь… Эти нехристи уже никогда не коснутся русской женщины, никогда не поднимут руку на ребенка – но остались другие. И мы будем их бить – умно, расчетливо, безжалостно… На стояках и из засад. Будем бить, чтобы враг не двинулся дальше, к Москве, в сердце нашего царства! Чтобы не смог взять Смоленска и помочь Сапеге справиться с Великим князем!

Хмурые вои, собравшиеся в круг у околицы, в центре которого мы сложили трофеи на паре широких саней, вынужденно соглашаются, безмолвно качая головами. И я, немного приободренный, продолжаю:

– А то, что вы увидели здесь – не посмейте забыть. Всегда держите память об этой ночи в голове и в сердце – чтобы в будущем бою не дрогнула ваша рука, не дало слабины сердце… Сейчас мы уйдем на стоянку, возьмем с собой все теплое, чем можно укрыться на ночь, нарубим лапника для лежанок, разожжем на ночь костры. Утром вернемся и похороним людей – людей, но не нелюдей, устроивших расправу над крестьянами. Тех пусть волки хоронят…

И вновь лишь глухое молчание в ответ на мои слова. Но в этом глухом молчание чувствуется лишь выгоревшая усталость – в нем нет уже былого раздражение и неприязни по отношению ко мне. Как кажется, ратники окончательно убедились в том, что дневная атака по открытому полю, атака, за время которой нас обязательно бы заметили – и встретили бы пулями да стрелами, далась бы нам большой кровью. И как бы ни было жалко селян – первый, самый яростный порыв мести ратники уже смыли вражеской кровью… Хотя заряд ненависти к врагу вои теперь пронесут через всю оставшуюся войну.

А понимание того, что устроившие резню воры уже никого и никогда не тронут, стало для мужей пусть и слабым, но все же утешением.

…Ночевка прошла на удивление мирно и спокойно. В деревне мы прихватили нескольких поросят – и, углубившись в лес, наконец-то зажгли несколько больших костров, на которых начали одновременно и варить, и жарить свинину. Сало я приказал срезать и поберечь – на морозе оно неплохо хранится. А при случае, обжарив его прямо в котелках, можно и кашу наваристую сготовить, и какую похлебку… Наиболее аппетитные куски вроде шеи и хвостовика мы обжигали на огне, насадив их на толстые палки и поднеся практически вплотную к языкам пламени – до готовности внешнего слоя. После чего, посыпав их золой вместо дефицитной соли, отрывали зубами скворчащее, горячее и сочное, жирное мясо… Этакий средневековый вариант шаурмы с поправкой на особенности местной кухни и походных условий, хах! И после дневного голодания да жесткой, холодной солонины, это яство показалось особенно вкусным – вкуснее всяких шашлыков из будущего.

А после очередь дошла и до жирного, наваристого бульона…

Сытный ужин – и особенно бульон согрели всех без исключения воев, так что спать мы легли вполне себе сытыми и довольными жизнью. Насколько это возможно после пережитого, ясное дело… Но ложе из лапника с наброшенными на еловые ветки кафтанами или овечьими шкурами, служащими одеялами крестьянам, вкупе с жаром костров, поддерживаемых сменными «дневальными», позволили скоротать ночь в лесу без страха замерзнуть – и даже с относительным комфортом. Просто по-настоящему сильные морозы еще не начались – а вот до начала их как раз желательно определиться с каким-либо жильем. Мыслями я несколько раз возвращался к мертвой ныне деревни – вариант спорный, но дорогу к селу не так сложно контролировать. И да, оно все же удалено от наиболее оживленных «магистралей», то есть торных путей снабжения поляков, но в тоже время может послужить хотя бы резервной базой для отряда… Однако стоило мне вспомнить о колодце с утопленными в нем младенцами, как я тут же прекратил даже думать в этом направление…

После чего незаметно для себя провалился в полузабытье – а вскоре дрема сменилась крепким, глубоким сном. И на удивление – без всяких кошмаров и жутких видений…

А проснулся я от того, что меня нещадно трясут за плечо – да над самым ухом раздался громкий, встревоженный голос Николы:

– Вставай, голова! Ляхи на дороге, в деревню прошли!!!

Рефлекторно нащупав рукоять сабли, я тут же вскочил с лежака – и едва не застонал от боли в затекших мышцах.

– Каким числом?

– Дозорные казаки доложили, что не менее трех десятков всадников, все при саблях, многие при пистолях или с карабинами. Одеты в добрые кафтаны и бекеши, а шляхтичи так и вовсе в полушубках! Бриты, как панове, да и разговарили на польском.

– Дыма от костров не почуяли⁈

– Вроде бы нет, голова – да те к утру и потушили, как ты сам приказал. Прошли мимо дозора спокойно – пели что-то, зубоскалили… Что делать будем⁈

Ночью мне повезло – кошмарные видения истребленных гражданских меня не преследовали. Но сейчас, как только дошло до решения, принимать нам бой с ворогом или нет – перед глазами тут же встал восковой лик убитой девушки с проломленным виском…

– Будем бить!!!

Ответил я с излишним жаром – и тут же, словно бы одернув самого себя, добавил уже спокойнее:

– Но бить с умом и оглядкой. Пошли вестового… Хотя нет, сам иди к Кожемяке и предупреди, чтобы отправил двух дозорных на нашу лыжню в сторону деревни. Ляхи, коли посмелее будут, обязательно пошлют в лес по следу доглядчиков, а то и отряд разделят. Если провороним их, сами в засаде очутимся – снежный покров не шибко глубокий, поганые сумеют пройти!

Никола, торопливо кивнув, тут же встал на лыжи и вместе с Иваном «Малым» поспешил к дозору, куда уже наверняка отправился старшой донцов. Я же, в свою очередь, обратился к Григорию Долгову:

– Гриша! Бери-ка свой десяток, и по следу наших арт на снегу двигай в сторону деревни. От стоянки саженях в четырехстах на восход увидишь низину, по вершине которой с нашей стороны растет густой кустарник. Возьмите с собой шкур овечьих, чтобы залечь было не так холодно – и дожидайтесь ляхов. Как в низинку они спустятся – а другой дороги у ворогов все одно нет – так и приголубите их свинцом с тридцати шагов… Пистоли трофейные еще с собой возьмите, что с черкасов вчера взяли, карабины – да зарядите их заново. Если вдруг панов поболе вашего будет, сгодятся… А если сильно больше – боя не принимая, отступайте! Да ты к нам посланца отправить поспеши. Все одно ляхи без лыж за вами не угонятся – а мы уже навстречу поспешим, и иноземцев встретим как следует!

– Слушаюсь, голова!

Первый десятник – и мой заместитель в походе принялся поспешно собирать своих ратников и готовить их к бою… Я же обратился к оставшимся стрельцам, уже проснувшимся – и теперь внимательно ловящим каждое мое слово:

– Братцы, ведь слышали уже от товарищей, что творят в наших деревнях ироды литовские! За такое их бить смертным боем – да бить с оглядкой, с умом. На дороге ляхов встретим, всех поганых положим – у каждого из нас ведь по пищали, да запасные нынче имеются… Но понимать нужно и другое – вороги как узнают, что черкасов кто-то перебил, уже не с песнями пойдут по дороге, а настороже, готовыми к бою. И там, где лес ближе всего к зимнику выходит, там вороги прежде всего засады ждать будут.

Я на секунду прервался, переведя дыхание – после чего продолжим с жаром, заряжая воев:

– И мы их ожидания оправдаем! Коли за деревьями потолще да покрепче встанем и схоронимся надежно, коли без команды моей никто раньше времени огня не откроет, засады не выдаст – все одно людишек литовских в землю стылую положим!

– Гойда!!!

…Я действительно решил организовать засаду в самом очевидном для нее месте – потому как сильно далеко от зимника с опушки по конным палить, только ворон смешить! Нет, бить нужно наверняка – и потому я рискнул разместить людей за наиболее толстыми вязами да дубами в тридцати шагах от дороги, отдав трофейные пищали лучшим стрелкам (хотя почитай все мои стрельцы довольно метко и быстро бьют из мушкетов). Но при этом атаковать я решил уже после того, как голова и средняя часть колонны вражеских всадников проследует место засады. Пусть расслабятся, бдительность растеряют… Кроме того, на наезженной санями, да притоптанной конскими копытами широкой тропе, метров за сто от наших лежек мы вбили в землю два кола, растянув между ними аркан чуть выше человеческой щиколотки – и замаскировав его снегом. Так, коли кто из всадников спешно рванет вперед, от наших выстрелов, то в спешке налетит на аркан – и устремится навстречу с землей вместе с лошадью, ломаю шею или конечности!

Но как метко говорится в поговорке – хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах…

Глава 3

Ожидание противника в засаде сильно затянулось – тем более, что время в предвкушении боя итак тянется вдвое, а то и втрое медленнее… При это в голову невольно лезут всякие безрадостные мысли, например: не сегодня ли мой последний день? Или – если меня ранят, успеют ли помочь соратники? Не придется ли резать руку или ногу при воспалении? А как примут дома калеку?

Вои перегорают, теряют боевой запал – да и попросту мерзнут без движения в заснеженном лесу. Кисти приходится греть в беспалых рукавицах – но даже в них ладони здорово замерзают, теряют чувствительность. А в бою из-за одеревеневших от холода, не слушающихся пальцев можно запросто опоздать с выстрелом – и тогда твоя пуля лишь рассечет воздух. Учитывая же скорость перезарядки фитильных пищалей – которая также неминуемо упадет! – первый промах может стать и последним…

В свою очередь враг, коему уже расставлен капкан, лезть в него покуда не спешит. И, увы, поторопить ляхов – мол, пора бы вам и честь знать, паны шляхтичи, мы вас уже ждать замерзли! – никакой возможности у меня нет…

Между тем интервенты, по всей видимости, занялись грабежом всего и вся – похоже, мы натолкнулись на отряд польских фуражиров. Иначе как объяснить столь долгое ожидание – не черкасскую же чернь они хоронят⁈ Хотя…

Но вряд ли.

…Ожидание наше затянулось часа на полтора, не менее. После чего в сторону засады повеяло довольно сильным запахом горелого – а вскоре из-за деревьев стал заметен и плотный столб черного дыма, отвесно поднимающегося к небу.

Вопрос с «резервной базой» отряда решился окончательно – жилого фонда, по всей видимости, больше нет… Но, пожалуй, это даже и хорошо – ибо нет больше и никаких сомнений на его счет. А кроме того, сжигая мертвую деревню, поляки оказали нам ценную услугу – ведь судя по прямому дымному столбу, ветра нет и на открытой местности. Следовательно, наши пули будут лететь точнее… Спасибо вам, ляхи, дали поправку!

– Никола!

Я негромко подозвал ординарца, и последний тотчас откликнулся:

– Да, голова!

– Вставай-ка на арты, молодец, да поспеши к Грише Долгову – пусть свой десяток сюда возвращает. Коли поганые зажгли деревню, вряд ли они теперь уже сунутся в лес…

Мой верный товарищ тотчас побежал к оставленным чуть в стороне лыжам, неприкрыто радуясь возможности подвигаться и пройтись по лесу рысцой, греясь на ходу. А я тотчас обратился к оставшимся стрельцам и казакам:

– Все братцы, скоро ляхи будут здесь! Варежки снимайте, пальцы начинайте растирать, грейте дыханием – чтобы в бою не подвели. Да руки и ноги попеременно напрягайте – все одно хоть чуть-чуть, но кровь разойдется.

Ратники послушно последовали моему верному, но немного запоздалому указанию – а вскоре, минуты через три-четыре, на зимнике, ведущем из горящего села, показались (наконец-то!) и наши вороги…

В общем-то, я угадал – судя по «затрофеинным» в деревне саням, в настоящий момент нагруженным мешками с зерном, окороками, салом, тушками мяса и цельными рыбинами, только-только покинувшими ледники, мы столкнулись с отрядом фуражиров. Командир последних – человек весьма рачительный, и на гражданке наверняка является настоящим хозяином; помимо лошадей покойных черкасов (также нагруженных, кстати, торбами с крестьянским овсом), он увел из горящего села и всю уцелевшую скотину, сколотив немалый такой обоз!

Но помимо прочего – ведущий фуражиров шляхтич человек весьма крепких нервов, имеющий опыт и в военном деле. Ибо, во-первых, тела перебитых воров нисколько не смутили вражеского командира, на совесть выполнившего поставленный перед ним приказ добыть продовольствие. Иной бы на его месте начал бы суетиться, попробовал бы разведать, куда ушли лыжники, перебившие казаков, а то и вовсе поспешно развернул бы отряд назад, покуда цел! Но нет, не испугался, не бежал, не стал делить людей… Ну а во-вторых, мой противник довольно умело построил своих ратников как раз на случай возможного столкновения с засадой. Так, шагов за сто впереди обоза следует разъезд из десяти всадников; еще десяток ляхов сели править санями. Наконец, оставшаяся часть отряда замыкает колонну, ведя за собой черкасских лошадей. Этакий буфер – если вдруг кто решится атаковать с тыла, на их пути как раз окажется небольшой табун запорожских коней!

Теоретически, кстати, это возможно – тот же десяток лыжников Долгова мог бы начать преследование по зимнику…

Так вот, не доезжая полутораста метров до опасного участка, где лес подходит практически вплотную к самой дороге (участка, занятого нами!), половина головного разъезда ляхов спешилась – и неспешно двинулась вперед, держа в руках кавалерийские карабины с фитильными или колесцовыми замками. Что же, их оружие надежно, практически не дает осечек – и готово к стрельбе в любой миг, в отличие от наших пищалей!

– Братцы, не шевелимся, не переговариваемся. Фитили запалите и закрепите в жаграх – но бьем наверняка, только по моему выстрелу. Сейчас же подпустим ляхов поближе, покуда они нас не заметили… И огонь ведет только второй десяток – третий молчит. Кожемяка – а вот на твоих лучников у меня самая большая надежда!

Никита ничего не ответил – но это в порядке вещей… А вот как после полутора часов ожидания на морозе поведет себя порох, заранее засыпанный в стволы фитильных пищалей и на запальные полки – вот это хороший вопрос… И ведь уже не перезарядишься – голый подлесок хоть и скрывает спрятавшихся за деревьями стрельцов и казаков до поры до времени, но коли мы начнем менять порох в мушкетах, орудуя шомполами и пороховницами, враг заметит нас еще издали…

– Бьем шагов за семьдесят, не раньше. Пока пищали приставьте к деревьям, чтобы стволы не торчали… Да сами присядьте, не маячьте.

Семьдесят шагов или саженей – это что-то около пятидесяти метров. Расстояние, на котором опытных стрелок может попасть из мушкета в цель размером с человеческий корпус уже довольно точно… Отдав свой последний приказ, я и сам присел – да легонько постучал по стволу ружья, растрясая порох.

Ну, ляхи, не подведите!

…Но ляхи подвели.

Не дойдя до засады и ста шагов, один из вражеских разведчиков в упреждающем жесте вскинул руку, приказывая соратникам остановиться. После чего он резко присел, сноровисто вскинув карабин к плечу – и нацелив его в сторону засады! Ругнувшись про себя, я схватился за пищаль с едва ли не потухшим фитилем – уже понимая, что проиграл врагу первый раунд, что ляхи не только заметили нас, но и опережают с залпом… Но тут тоненько, едва слышно, тренькнула тетива – и вместо выстрела со стороны разведчиков раздался лишь приглушенный вскрик боли!

Старшой дозора рухнул на спину с торчащей из груди казачьей стрелой. А последовавшие его примеру ляхи успели лишь присесть на колени, но пока еще не догадались ринуться за деревья в поисках укрытий! Кажется поляк, раненый в грудь стрелой, был пока единственным, кто успел разглядеть кого-то из стрельцов – а его ранение обескуражило наших ворогов… И прежде, чем вражеский дозор успел бы разбежаться, я вдавил приклад пищали в плечо, приладив ее ствол на заранее вбитой в снег невысокой палке-рогатине – и утопил спусковой крючок, одновременно с тем яростно воскликнув:

– Бей!!!

Оглушительно громыхнула пищаль, ощутимо толкнув (но не ударив!) в плечо; секунду-полторы спустя вслед за моим выстрелом громыхнул жиденький примерно восьми мушкетов – у кого-то фитильные замки все же дали осечку… Когда же дым сгоревшего пороха рассеялся, то я увидел еще троих ляхов, распластавшихся на окровавленном снегу. Последний же ворог со всех ног ринулся назад, к обозу – прекрасно понимая, что дым будет мешать нам стрелять, а время на перезарядку пищалей даст ему необходимую фору…

Но тут вновь тоненько тренькнула тетива – и фигуру убегающего дозорного с разбега швырнуло на землю!

– Это кто такой у нас меткий лучник, а⁈ Двойную долю ему на дуване – и весь хабар, что снимет с побитых стрелами!!!

Я не удержался от восторженного возгласа – все одно теперь враг знает, что мы его ждем, чего молчать⁈ Тем более, что «первый раунд» пусть и чудом, но остался за нами: отряд ляхов сократился сразу на пять бойцов – а у нас пока без потерь. Учитывая же малочисленность фуражиров, пять вооруженных стрелков – это уже весьма большие для интервентов потери… Интересно, что же теперь предпримет вражеский командир⁈

А вражеский командир, судя по всему, был внутренне готов к такому развитию событий. Ибо оставшиеся всадники головного дозора поспешно развернули лошадей, поскакав обратно к телегам – в то время как возницы последних принялись спешно их разворачивать поперек и вдоль зимника, буквой «Г». Получился импровизированный вагенбург из двух стенок, развернутых к дороге – и к лесу с нашей стороны…

– Перезаряжай пищали, братцы!

Интересно все-таки… Зная лихость польской шляхты, я предполагал, что после первого же нашего залпа всадники пойдут на прорыв из засады. Ляхи вполне могли рассчитывать миновать опасное место галопом, пока мы перезаряжаем пищали одеревеневшими от холода руками… Собственно, к этому варианту развития событий я и готовился, запретив стрелять второму десятку – а заодно перекрыл зимник веревкой так, чтобы ее до последнего не было видно! В расчете, что налетевшие на веревку скакуны кубарем полетят вниз вместе с наездниками…

Однако враг вновь меня переиграл – но одновременно с тем он утратил и всякую возможность в ближайшем времени вырваться из ловушки… Ситуация складывается патовая для обеих сторон, но прежде всего, именно для поляков – в настоящий момент поголовно спешившихся и залегших за санями… Хотя и нам на штурм вражеского вагенбурга бросаться ой как не с руки!

– Эй, шляхта! Вам отсюда живьем не уйти! Договариваться будем – или так спешите на встречу к святому Петру⁈

В ответ, что удивительно, не раздалось ни брани, ни проклятий. Тишина. Тогда я решил немного понервировать противника блефом:

– Тела черкасов в селе нашли? Следом за ними в котлы адские отправитесь, когда вашу недокрепостцу вся наша сотня окружит!

– Брешешь!!!

Ответили мне, на удивление, на довольно чистом русском.

– А ты не бойся, выходи, потолкуем. Заодно и узнаешь, брешем мы, или нет!

И вновь в ответ тишина… Но прежде, чем я попытался бы вновь вытащить врага на разговор, со стороны вагенбурга вновь раздался уже знакомый голос польского переговорщика:

– Клянись именем Господа и Пресвятой Богородицы, что посла не тронешь!

– Православные не клянутся, но слово тебе свое даю! Слово стрелецкого сотника Тимофея Орлова по прозвищу «Орел»!

Несколько кратких мгновений спустя (наверняка ведь колебался да собирался с духом), мой визави ответил:

– Смотри же – слово дал, сотник! Не стреляйте – я без зброи!

Из-за саней действительно поднялся шляхтич в заячьем полушубке, демонстративно отложивший в сторону мушкет, вытащивший из-за пояса пистоли. Сняв перевязь с саблей, он также демонстративно бросил ее на снег. Широко перекрестившись правой рукой справа-налево (православный?), поляк (скорее уж литовец или казак) решительно двинулся вперед – и вскоре поравнялся с границей деревьев.

Смелый, однако, малый… Наверняка ведь надеется выяснить нашу численность, чтобы определить, стоит ли рискнуть принять бой – или все же лучше уступить⁈

Немного выждав, я двинулся навстречу, взяв с собой пару стрельцов в сопровождение – так, чтобы опередить вражеского парламентера, и не дать ему добраться до тел убитых дозорных и их оружия. Хотя «посол» вполне мог припрятать тот же пистоль за пазухой…

Но при стрельцах он все одно не рискнет геройствовать.

Наверное…

К слову, вид сопровождающих меня воев заставил парламентера остановиться – а после и попятиться назад. Интересно, это все лишь игра на публику, этакая деланная неуверенность в себе?

– Эй, сотник, мы же с тобой договаривались один на один встретиться⁈

– А мы с тобой, лях, никак не договаривались. Но ты иди сюда, говорить будем – я же дал тебе слово, что не трону, и слово свое я сдержу.

Шляхтич с выскобленным до синевы подбородком и чернявыми, но не вислыми усами, замер на месте – после чего неуверенно шагнул вперед… Однако затем, поборов неуверенность, он зашагал уже более решительно – а поравнявшись с нами, хмуро бросил:

– Не лях я, русин… Десятник реестровых казаков коронного войска Богдан Лисицын.

– Вот как? Выходит, господин твой сам не пошел на переговоры?

Десятник невесело усмехнулся:

– Ляхи не считают зазорным нарушить слово, данное казакам – но и нашему брату на слово верить не станут.

Настала моя очередь усмехнуться над топорной попыткой переговорщика поставить между нами знак равенства – усмехнуться жестко, зло:

– Это с каких же пор мы стали братьями-то, а? Когда вы вместе с ляхами пришли на землю русскую, грабить, насиловать и убивать? Или еще раньше, когда черкасы изменили присяге царю Иоанну Васильевичу, напали на Стародуб да сожгли его⁈

Выслушав мою отповедь, казак нахмурился, уже молча меряя нас злым взглядом – при этом посланник ляхов еще и подобрался весь, словно бы перед броском… Да по ходу «посол» совсем отчаянный тип – не иначе как собрался драться! Как бы невзначай я положил ладонь на рукоять пистоля, торчащего из-за пояса – но и запорожец словно бы ненарочно потянулся рукой за спину… Однако в этот самый миг слева послышался близкий хруст наста – а между деревьев показались первые стрельцы Долгова. Побледневший от напряжения казак пристально уставился на лыжников, все же нырнув рукой за пазуху…

– Не стрелять!

Прежде всего, я одернул стрельцов сопровождения, уже направивших собственные пистоли на запорожца. Тот же, словно оглушенный моим окриком, затравленным волком уставился на черные дула самопалов, направленные ему в грудь – после чего медленно поднял обе руки вверх:

– Ты ведь слово дал, пан сотник.

– Верно, казаче, дал – и сдержу. Ты вот только самопал из-за пазухи вытащи – а то и пару припрятал, верно? Не с голыми же руками намеревался на нас кинуться-то, а⁈

Разом сникший черкас послушно кивнул – и секундой спустя действительно вытащил припрятанные пистоли. После чего, даже не взглянув в нашу сторону – и разумно стараясь не делать резких движений – он бросил самопалы себе под ноги. Затем, некоторым облегчением выдохнув, казак поднял голову – и пристально посмотрев мне в глаза, с легким вызовом ответил:

– Не томи, сотник, назови свои условия.

Я усмехнулся – уже чуть мягче:

– Осмотрись, Богдан. Вот десяток свежих стрельцов подошел, за моей спиной в лесу еще два укрылось… Мне как дозорные сообщили о твоем отряде, так я гонцов ко всем десятским отправил – теперь вот подходят мои ратники, скоро уже весь ваш гуляй-город в кольцо возьмем. И тогда никто из ляхов живьем не уйдет… Сколько, говоришь, у тебя черкасов реестровых под рукой?

Несколько сбитый резкой перемены темы, Богдан хмуро кивнув головой на трупы убитых дозорных:

– Так половину десятка, считай, вы уже сгубили. Со мной только пятеро казаков осталось.

Легонько качнув головой, я негромко ответил:

– Жаль твоих братов, искренне жаль, что православные православных режут да стреляют… Но ежели ты не хочешь, Богдан, за павшими на тот свет отправиться, то слушай мои условия, внимательно слушай! Сейчас ты вернешься к своему шляхтичу и скажешь, что собралась вокруг вас уже вся сотня стрелецкая. И что ежели откажется пан выкуп отдать, вы все в землю ляжете… Пусть оставляет нам все сани с припасами да черкасских лошадей, да все злато и серебро, что при вас имеется… За то мы пропустим вас с оружием мимо засады – именно так пану и скажешь.