355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Далия Трускиновская » Шайтан-звезда (Часть 2) » Текст книги (страница 11)
Шайтан-звезда (Часть 2)
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 22:55

Текст книги "Шайтан-звезда (Часть 2)"


Автор книги: Далия Трускиновская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Аш-Шамардаль повернулся – и увидел, что из какой-то дыры в полу торчат ноги цирюльника, рядом же стоит большой черный пес, и это из его глотки вылетают человеческие слова.

– Так это ты, о Зальзаль ибн аль-Музанзиль? – аш-Шамардаль был удивлен превыше всякой меры. – Почему ты здесь, о сын греха? Я же поставил тебя охранять замок! Что случилось?

– Случилось то, что Пестрый замок осажден, и к нему торопится войско Ади аль-Асвада, нового царя Хиры, о господин. Тебе нужно как можно скорее прибыть туда, потому что без тебя в замке творятся странные дела. Я отнесу тебя, если ты сядешь мне на спину, – предложил черный пес.

– Сперва освободи Абд-Аллаха Молчальника... Нет! О этот Пестрый замок, будь он проклят и будь прокляты те, что привели за собой разведчиков Хиры! – аш-Шамардаль взялся рукой за лоб. – Ты отправишься со мной, о марид, и поможешь отнять у старухи, которая сидит в комнате, ожерелье с черными камнями. А тогда уж я сяду к тебе на спину и мы полетим к Пестрому замку.

– А я, как же я, о друзья Аллаха? – завыл цирюльник, брыкаясь, как будто добавляя ногами выразительности речам. – Вы не можете покинуть меня здесь в таком наисквернейшем положении!

– На голове и на глазах! – произнес марид в образе пса, после чего молча повернулся к цирюльнику хвостом и сделал такое движение левой задней лапой, как если бы закапывал свой помет.

– Ступай за мной, о Зальзаль, – приказал аш-Шамардаль, – но измени вид, чтобы та старуха раньше времени не заподозрила неладное, разорви Аллах ее покров...

Пес съежился, произнеся вовсе несвойственные его породе звуки "хуг, хуг", посветлел шерстью и оказался большой крысой. Аш-Шамардаль одобрительно кивнул, приподнял полу халата, и крыса шмыгнула к его ногам.

Когда аш-Шамардаль вернулся в комнату, благородная Бертранда отпрянула от стола, и это очень не понравилось мудрецу.

– Этот бездельник и болтун вызвал меня из-за сущей ерунды, о госпожа, сказал он тем не менее. – Давай снова займемся твоим ожерельем. Ты говорила о том, что оно способно изменить облик своей владелицы в глазах людей. Я хотел бы знать, как это происходит. Раз уж ты все равно надела его, о госпожа, то прими хотя бы образ ребенка, если это под силу ожерелью.

Бертранда усмехнулась.

– Ему под силу дать мне даже образ дракона – а что будет со мной потом, о аш-Шамардаль? Я опять засну в самом неподходящем месте?

– Сделай это хотя бы ненадолго, чтобы я понял, как действуют свойства ожерелья! – настаивал мудрец.

– Объяснить тебе этого я не могу – никто из смертных не знает, как пламя, которое отдают талисманам Врата огня, проникает в человеческое тело и заставляет его выполнять приказы рассудка.

– Но ведь ты, меняя образ, хочешь стать тем, чем задумала! Ты умеешь пользоваться ожерельем, и не понимая тайн, которыми окутаны Врата огня! возразил аш-Шамардаль. – Ради Аллаха, ради Сулеймана ибн Дауда, который оставил нам знания и талисманы, ради спасения своей души – покажи мне, как ты это делаешь!

Мудрец взмолился с такой страстью, как если бы просил красавицу-певицу, достойную харима повелителя правоверных, о тайном свидании.

– Ты непременно хочешь, чтобы я предстала перед тобой ребенком? – с подозрением спросила Бертранда. – Хорошо, сейчас я сосредоточусь, и вызову перед глазами образ младенца, и постараюсь припомнить, что ощущает годовалая девочка, и каково ее тело, и каким кажется ей мир. А ты внимательно следи за мной – может быть, таким путем мы действительно поймем, как действует ожерелье...

Старуха неловко уселась в углу комнаты на ковер, подтянула колени к подбородку и закрыла лицо руками.

Затем она отвела от глаз ладонь и уставилась в лицо аш-Шамардалю, как бы не видя его.

Вокруг глаз образовались белые круги и стали таять, а от них по лицу Бертранды разошлось розоватое свечение.

Оно сползло по шее и исчезло под мантией, но не совсем, а как исчезает светильник под плотной тканью. Кольцо свечения, охватившее Бертранду наподобие мужского объятия, сползло по ней до ковра и растаяло.

Аш-Шамардаль, внимательно следивший за этим кольцом, поднял взор – и увидел, что лицо старухи искажается, как будто воздух перед ним подернулся мелкой зыбью, но на этом посветлевшем лице уже сверкают большие черные глаза, широко распахнутые и лишенные смысла глаза ребенка. Округлились щеки, приоткрылись розовые губы и стали видны десны с первыми младенческими зубами.

Мантия также преобразилась – она стала одеяльцем с меховой опушкой, за отогнутым краем которого былы видны вышитый ворот рубашечки и выпущенное поверх нее черное ожерелье.

В углу комнаты сидело на полу прелестное дитя, девочка не более годовалого возраста, каким, очевидно, была Бертранда много лет назад.

– О высокородная Бертранда, кажется, я понял, что произошло с твоим ожерельем! – воскликнул аш-Шамардаль, подкрадываясь к младенцу. – Ты была права, говоря о загадочном пути, которое проходит пламя, исходя из Врат огня и посредством ожерелья проникая...

Быстро опустившись на корточки, он схватил ожерелье и попытался сдернуть его с шейки младенца. Но оно непостижимым образом зацепилось и не соскочило.

Детская ручка легла поверх его руки – и обратилась в желтую, покрытую чешуей, птичью лапу с длинными корявыми когтями.

Лапа сжала его руку с такой силой, что его душа на мгновение от боли улетела, он повалился наземь и застонал, прикрываясь свободной рукой от неизвестно как проникшего в помещение острого луча света.

Марид в образе крысы выскочил из-под полы халата и отбежал в сторону.

Со странным, несвойственным крысе звуком "хуг, хуг" он стал расти, дорос до собачьего вида, повторил этот звук – и вдруг заполнил собой едва ли не всю комнату.

Марид Зальзаль ибн аль-Музальзиль, из правоверных маридов, подданных Синего царя, встал, сгорбив широкие плечи, ибо его собачья голова, увенчанная хвостом волос, наподобие конского, пробила бы потолок, вздумай он распрямиться в полный рост.

– Ко мне, ко мне, о Зальзаль! – позвал аш-Шамардаль. – Уничтожь эту распутницу!

Но взор марида был обращен к столику. Там лежало нечто, настолько для него важное, что он пренебрег приказом своего повелителя.

– Сам ты распутник и сын распутника! – возразила Бертранда. – Какой ты мудрец и маг? Ты – самозванец! Ты убил аш-Шамардаля и присвоил его имя и его сокровища! Ты не знаешь простейших вещей!

Она расхохоталась – но это скорее был орлиный клекот, ибо свою голову она представила глазам аш-Шамардаля птичьей, с острым желтым клювом и зловонным дыханием.

– Я могу показаться тебе хоть муравьем, но подлинный мой рост остается прежним, о глупец, о бездарный ученик возчика нечистот! – продолжала она, все сильнее сжимая руку, так что кровь выступила из-под ногтей оплошавшего мудреца. – А сейчас я вселю в тебя безмерный ужас – и он останется с тобой навеки, о проклятый!

Тут только аш-Шамардаль понял, что свет исходит из перстня на другой руке Бертранды, воздетой ввысь, и этот свет имел материальную природу, ибо он не только слепил и жег, но и толкал того, на кого был направлен.

– Ко мне, о раб кольца! – завопил о аш-Шамардаль.

Марид, не глядя на него, устремился к столику и, упав перед ним на колени, схватил нож, по рукояти которого шли спиралью еврейские письмена, образуя не только вьющуюся полосу, но и вертикальные ряды букв.

– Клянусь Аллахом, вот талисман, который сильнее того проклятого кольца! – прорычал Зальзаль ибн аль-Музальзиль. – Свободен, свободен, клянусь Аллахом – я свободен!

– Нет, нет, о Зальзаль – ты еще мой! – крикнул аш-Шамардаль, корчась. Еще неизвестно, нож сильнее кольца или наоборот! Освободи меня – или я погублю тебя! Убей старуху – заклинаю тебя всеми именами Аллаха и его тайным именем!

Марид замер – ибо эти слова имели над ним, правоверным, силу не менее той, что заклятое Сулейманом ибн Даудом кольцо.

– Убей эту неверную, убей это исчадие франков! – требовал аш-Шамардаль, корчась на полу. – Убей ради торжества нашей веры!

Очевидно, Зальзаль ибн аль-Музанзиль немало в своей жизни карал, поражал и убивал. Он немедленно протянул лапу, подобную львиной, поросшую черной шерстью и с когтями, к птичьей шее старухи, сдавил ее и без особого усилия оторвал Бертранду от аш-Шамардаля.

– Добей ее, о Зальзаль, и ты свободен! Добей, во имя Аллаха! закричал аш-Шамардаль.

Марид наступил тяжелой ногой на грудь женщины.

– Она убита, о аш-Шамардаль, – спокойно сказал он. – Можешь взять черное ожерелье. Ты был скверным повелителем, о аш-Шамардаль. Ты лишил меня половины моей силы потому, что сильные заклинания власти не давались тебе! Но этот нож сильнее того кольца, которое давало тебе власть надо мной. Вот они, заклинания Сулеймана ибн Дауда! И слова здесь – в нужном порядке! Я сам могу прочитать их и стать повелителем джиннов и ифритов!

– Да, он – сильнее, о друг Аллаха, – рассеянно отвечал мудрец, приподнимая голову Бертранды, вновь обретшую человеческий образ, и расстегивая замок ожерелья. – Я рад, что после долгой службы могу отпустить тебя на свободу. Ты был мне очень дорог, о раб кольца, я бы и без этого ножа сделал для тебя что-нибудь. Скажи, а ты не ошибся? Ведь я выложил на этот столик только те амулеты и талисманы, которые намеревался показать этой гнусной старухе. неужели ты думаешь, что я предложил бы ей нож с сильными заклинаниями власти?

– Я проклинаю это ожерелье! – прошептала вдруг умирающая Бертранда. Оно принесет лишь зло своим обладательницам – всем, кроме единственной! Всем, кроме той, которой я хотела завещать его! Ее подменили, я всегда знала, что ее подменили... Только ей оно принесет благо, только она законная наследница ожерелья и его силы! А всем другим – зло и смерть! Зло и смерть!

Прямой и длинный язык огня вылетел из пасти марида, коснулся старухи и она обратилась в костер. Посреди костра лежали, светясь, карнеоловый диск, испещренный мелкими письменами, медный сосуд и обгоревший обрывок белого шелка. Огонь обуглил тело Бертранды и истаял в голубоватых искрах.

– Как это бог франков позволяет им заниматься воровством? – спросил аш-Шамардаль у марида. – К списку своих добрых дел ты добавил еще одно, о благородный марид. А теперь покажи мне, ради Аллаха, этот нож. И мы убедимся, что буквы на нем не складываются в заклинание власти.

Зальзаль ибн аль-Музанзиль рассмеялся.

– Они складываются в заклинание власти, о шейх! Или ты напрочь лишился чутья к таким вещам, или притворяешься, чтобы ввергнуть меня в погибель, или... Клянусь Аллахом, ты и вовсе не обладал этим чутьем! Горе нам, мы оказались во власти простого смертного!

Уразумевший нехитрую истину марид протянул, недолго думая, лапу и к горлу аш-Шамардаля.

– Погоди, погоди, о друг Аллаха! – вскрикнул тот. – Подумай о своих братьях! Если ты погубишь меня, то никогда не узнаешь, где хранятся другие медные кольца, которые дают мне власть над ними! А ведь у меня много талисманов, унаследованных от славного мага Бахрама, который был учеником самого Сулеймана ибн Дауда! И твои братья навеки останутся в заточении!

– Я помиловал тебя! – подумав, произнес марид.

– Доверши благодеяние и отнеси меня с моими людьми в Пестрый замок! потребовал тогда аш-Шамардаль. – И тогда мы расстанемся мирно. Если же ты оставишь меня здесь, родственники этой старухи погубят меня – и у тебя не останется пути к спасению твоих братьев!

– Много ли у тебя людей? – осведомился марид.

– Я хочу взять с собой этого глупого цирюльника, ибо он много знает, и негоже его оставлять тут, зная его болтливость. Еще я возьму мальчишку Хусейна, ибо он – из людей преданных, познавших райское блаженство, и от него еще будет польза моему делу, – на удивление честно отвечал аш-Шамардаль. – И еще убей мою черную рабыню Суаду, ибо она слишком много знает.

– Пусть будет так, это не обременительно, – сказал марид.

* * *

– Спасите, о правоверные! Во имя Аллаха! Спа...

– А если я нажму чуть-чуть сильнее, то дыхание твое оборвется! Молчи и знай, о сын греха, что ангелы Мункар и Накир уже стоят возле твоей отверстой могилы, уже приготовили палки и занесли их! .. Ну, что же ты молчишь? Не для того были заплачены деньги тем, кто тебя выследил, похитил и принес ко мне, чтобы ты молчал наподобие каменного истукана! Не бойся, если ты будешь говорить негромко, то я дам тебе дышать свободно и даже немного распущу веревку, которой стянуты твои руки и ноги.

– А о чем я должен говорить, о благородный айар?

– Горе тебе, ты все еще не узнаешь меня?

– О Шакунта!

– Да, почтенный Мамед, это – я, а вот ты – вовсе не ты, и твое имя не Мамед. Я слышала, как называл тебя этот безумец Салах-эд-Дин, гоняясь за тобой по всей округе, но я была почти в беспамятстве, я даже не могла приподняться на локте. А потом вы оба скрылись, так что мне пришлось самой приходить в чувство! И я вышла из пещеры, и села на верблюда, и доехала до селения, и перепугала его жителей, ибо была пятница, а я утверждала, что еще только понедельник! Как это вы могли меня бросить в таком состоянии? Или нет – как это ты мог меня бросить, о несчастный, горе тебе! Я давно знала, что Салах-эд-Дин – бесноватый, но ты-то – из людей рассудительных!

– Но раз ты обо мне такого хорошего мнения, о любимица Аллаха, то почему бы тебе не развязать меня?

– Допустим, я перережу веревку вот этим куттаром, хотя он предназначен для более благородных дел. Но тогда я, возможно, до скончания дней не узнаю правды обо всем этом деле с похищением моей дочери! Я хочу знать, когда я наконец соединюсь с ней – но так, чтобы между нами не стояли больше никакие договоры! Ведь это из-за тебя, о сын греха, она выросла непокорной упрямицей!

– Разве я ее воспитывал, о Шакунта?

– Нет, но по твоей милости ее воспитали грубые и неотесанные франки, так что она не знает цены верности и достоинству!

– Клянусь Аллахом, я вовсе не желал, чтобы она выросла грубой! Мне нужно было переменить судьбу совсем другого ребенка! Это джинн Маймун ибн Дамдам во всем виноват – он отыскал тебя в палатке бедуина и похитил твое дитя!

– А кто послал его?

– О Шакунта, ты не знаешь и половины всего этого дела! Когда Саид... когда Салах-эд-Дин писал свою проклятую книгу, он все перепутал и переврал! Ведь его не было на собрании мудрецов, звездозаконников и магов! Кто-то рассказал ему о собрании, а он добавил к этой истории лжи и вредных измышлений, чтобы она казалась слушателям занимательной!

– Что же он, по-твоему, исказил?

– Да покарает Аллах лжеца, о Шакунта! Прежде всего, что это за собрание у Сулеймана ибн Дауда, да будет милость Аллаха над ними обоими? И Сулейман ибн Дауд, и его сотрапезники уже много веков как мертвы, мир их праху! А этот бесноватый поднимает их из могил и заставляет говорить глупости!

– Стало быть, никакой встречи мудрецов и магов не было, о Барзах? Прекрасно, замечательно, о Барзах! Как же вышло, что у меня похитили ребенка?

– Так ты знаешь мое имя?

– Салах-эд-Дин так громко вопил, гоняясь за тобой, что твое имя слышно было в Дамаске! Ну так что же ты скажешь о встрече мудрецов?

– Разумеется, встреча была, но при чем тут Сулейман ибн Дауд?

– Покончим с Сулейманом ибн Даудом, о несчастный! Мне безразлично, кто вас собирал и для чего он это делал! Я хочу знать, как сложится теперь моя судьба и судьба моей дочери! Наша ссора вышла лишь потому, что вам, магам, не нужно было, чтобы мы встречались до того дня, как ей исполнится двадцать лет! Говори же! Иначе, клянусь Аллахом, я пущу в ход куттар!

– Нет, о Шакунта, ты не сделаешь этого, ты ведь понимаешь, что тревожить прах Сулеймана ибн Дауда – великий грех. И при чем тут ты и твоя дочь? Вы пострадали случайно – да, случайно... А на самом деле нашего хозяина звали аш-Шамардаль, а что касается джиннов, которые принесли нас к нему, заклятых еще Сулейманом ибн Даудом...

– Довольно о Сулеймане ибн Дауде! Какую еще ложь обнаружил ты в рассказе Салах-эд-Дина?

– Разве мало этой, о Шакунта? Удержи свой куттар! .. Ради Аллаха! ..

– Что ты за творение Аллаха, о Барзах? Для чего ты устроил все это дело? Неужели не было у тебя иной заботы, кроме как похищать новорожденных младенцев? Если Салах-эд-Дин лжет, и Сулейман ибн Дауд не собирал вас, то он и своего перстня вам не обещал! Так ради чего же ты затеял все эти гнусности?

– Ради клада, о Шакунта...

– Что еще за клад? Разве мало нам было перстней, ожерелий, джиннов и прочих чудес, что в это дело замешался еще и клад? Перестань громоздить одну ложь на другую, о Барзах, иначе ты так и умрешь лжецом, и явишься к престолу Аллаха с ложью на устах!

– О Шакунта, ты ведь знаешь обо мне лишь то, что рассказал Салах-эд-Дин! А он приспособил нашу историю ко вкусу людей необразованных, и упростил, и забыл сообщить самое важное!

– Про свою дочь я узнала вовсе не от него, о несчастный.

– Ты хочешь сказать, что маг, которого ты нашла в Индии, все рассказал тебе об этом деле?

– Нет, о Мамед... о Барзах! Нет, он не все рассказал мне об этом деле! Вы, маги и звездозаконники, прекрасно умеете увиливать от прямых вопросов. Но власти над тем магом у меня не было, а власть над тобой у меня есть! Аллах послал мне встречу с тобой, и он заранее снабдил меня помощниками, а их – веревкой, чтобы связать тебя, и уж ты-то мне выложишь все, что знаешь, клянусь Аллахом!

– Убери куттар, заклинаю тебя, убери куттар! .. Ну вот, я так и знал! ..

– Незачем тебе было вопить и дергаться, о несчастный. Ничего бы и не случилось.

– Разве ты стала цирюльницей, что бреешь правоверных и пускаешь им кровь? Горе мне, я ведь не могу переносить вида крови! ..

– Да ты же не видишь ее! Она у тебя на шее, под бородой, и я уже стерла ее! И ее было ровно столько, сколько чернил потребно каламу, чтобы написать букву алиф! Как же ты последовал за мной в ту схватку, о Барзах?

– Вот именно – последовал! Я шел за тобой следом, плохо соображая, куда ты меня ведешь! А когда началось то побоище, деваться мне уже было некуда – ведь самым безопасным местом было место за твоей спиной, о Шакунта!

– В таком случае тебе пришлось прыгать взад и вперед, вправо и влево, а это при твоем сложении затруднительно.

– Вот и ты толкуешь о моем сложении, о Шакунта! А ведь именно с него все началось! ..

История мудреца Барзаха

– ... И если бы Аллах послал мне иное сложение, то я не стал бы мудрецом, и не оказался собеседником аш-Шамардаля, и не возненавидел бы этого проклятого Сабита ибн Хатема!

Да будет тебе ведомо, о Шакунта, что полнота ценится только у зрелых мужей, а мальчишки не придают ей вовсе никакого значения. Я родился в семье сапожника, и раннее детство я провел на улице, и когда мы, мальчишки, затевали какую-то проказу, то все потом убегали, а я не успевал убежить, так что на мою голову сыпались всевозможные бедствия. И получилось вот что – поскольку лишь меня и успевали поймать, то всякий раз, когда случалось какое-то недоразумение, соседи повторяли только мое имя! И я уже боялся выходить из дома, чтобы не замешаться в очередную дурацкую историю.

И вот однажды, поссорившись с мальчишками, которые завлекали меня в какое-то новое безобразие, я забрел в мечеть. А время было не молитвенное, так что там сидели старики и говорили о различных областях знания. И я сел за их спинами, и слушал, и мне понравились их разговоры, так что я стал приходить туда каждый день.

Я чувствовал там себя в безопасности, о Шакунта!

Там не нужно было убегать и догонять, и наносить удары, и получать удары. Я слушал, запоминал, даже начал кое-что записывать, а было мне тогда уже восемь лет. И они, эти почтенные старцы, заметили меня, и расспросили, и я отвечал им так разумно, что они меня полюбили.

А потом в наш город пришел некий ученый муж по имени Гураб Ятрибский, и он посещал мечети, и вступал в споры с нашими учеными мужами, и вот после одного спора он настолько обиделся, что решил покинуть город. И я, несчастный, увязался за ним следом! Ведь он говорил красиво, и знал множество историй, и умел в споре белое сделать черным, а черное – белым.

– Может быть, он еще любил красивых мальчиков?

– А ты полагаешь, что я был красивым мальчиком, о Шакунта? Нет, он взял меня с собой, чтобы досадить моим учителям. Ведь он, кроме всех прочих дел, тогда примкнул еще и к звездозаконникам, а они не признают учения пророка. Вся склока вышла из-за того, что наши мудрецы не хотели его называть Гурабом Ятрибским, утверждая, что такого города больше нет, а есть Медина, и он, стало быть, – Гураб Мединский. А он им возражал, что не может город называться "Медина", ведь – "медина" – это всего-навсего старая и построенная по разумному плану часть любого города, и это слово, обозначающее понятие, а не название, как слово "рабат" означает бестолково выстроенное предместье. А когда пророк Мухаммад бежал из Мекки в Ятриб, и число его приверженцев там умножилось, они стали считать свой город Градом ислама, единственным в мире подобным градом, почему ему и подобало отныне носить название "Медина". И мне доводы Гураба показались разумными, ибо если мы всякий город будем называть Городом, реку – Рекой, а гору – Горой, то невозможно будет путешествовать. И если мы пойдем по этому пути дальше, то обитатели всякой имеющей разумное название улицы начнут называть ее просто Улицей, и обладатель имени и прозвища начнет называть себя просто Человеком и требовать этого от посторонних!

– О Барзах, ты диктуешь мне трактат об именах или рассказываешь историю о подмене младенцев? Клянусь Аллахом, я не позволю тебе уворачиваться и уклоняться!

– Так вот, о Шакунта, Гураб Ятрибский привел меня в Харран, и я познакомился со звездозаконниками, и они учили меня, но у меня слабое зрение, о Шакунта, и я не мог заниматься наблюдениями, и из-за этого у меня были с их учениками вечные несогласия. Кроме того, я исповедую ислам, и я не хотел от него отказываться. И я ушел из Харрана, и посетил несколько городов, а потом меня познакомили с магом по прозвищу аш-Шамардаль, а что это означает – веришь ли, я до сих пор не знаю.

И он услыхал от меня историю моего разлада со звездозаконниками, и пожалел меня, и взял с собой, и привел к учителям, которые не требовали от меня нарушения законов ислама. И среди них было несколько магов, которые рассказали мне, что аш-Шамардаль – любимый ученик мага Бахрама, и постоянно навещает его, а маг Бахрам воистину велик, и владеет многими способами колдовства, и знает тайны заговоренных кладов, и повелевает джиннами, которых заклял еще Сулейман ибн Дауд... Не сверкай на меня так глазами, о Шакунта, я постараюсь больше не упоминать этого имени! И я узнал, что маг Бахрам сделал некоторых мудрецов и звездозаконников своими собеседниками и сотрапезниками, и в назначенную ночь присылает за ними подвластных ему джиннов, так как они все живут в разных климатах, кто – в Мерве или Нишапуре, а кто – в Фесе или Марракеше.

Но Гураб Ятрибский редко посещал эти собрания, а я, напротив, желал посещать их как можно чаще, и потому сошелся с аш-Шамардалем,

А между тем я вырос, и вошел в зрелые годы, и слава обо мне потекла по землям арабов, так что однажды меня пригласили стать наставником юного царевича.

Эта должность давала мне спокойную жизнь и время для ученых занятий.

Видишь ли, о Шакунта, магия мало привлекала меня, вернее, меня привлекало то, что она может дать, – богатство, красивых женщин, власть над людьми и возможность заниматься наукой. То, чего у меня никогда не было, о Шакунта! И я полагал, что эти вещи мне необходимы, – именно потому, что не знал, каков их вкус и запах!

А чтобы заниматься собственно магией, составлять заклинания, писать талисманы и снимать заклятия с кладов, нужны определенные способности, которых у меня, насколько я мог понять, было крайне мало. Аш-Шамардаль утверждал, что такие способности имеются у него, и действительно – он сотворил при мне кое-какие чудеса. И он клялся именем Аллаха, что Гураб Ятрибский лишен подобных способностей. Когда же я возражал, он спрашивал, какие чудеса сотворил при мне Гураб. И я вынужден был сознаться, что никаких.

Итак, я воспитывал царевича Салах-эд-Дина, и это было куда более докучным делом, чем ты полагаешь, о Шакунта, ибо Салах-эд-Дин был вовсе не столь благонравен, как он изображает в своей истории! Мало ли я настрадался тогда от его проказ? Одна история о том, как я вошел в Зал совета, вошел с достоинством, как полагается, и сунул руку за пазуху, чтобы достать весьма важную бумагу, и вынул ее, но она оказалась перевязана длинным шнуром, и я потащил из-за пазухи этот шнур, а он все не кончался и не кончался, и я тащил его, пока все вельможи и эмиры не стали закрывать ртов широкими рукавами...

О Шакунта, я по сей день не знаю, где этот негодник раздобыл стоптанную женскую туфлю такой величины, что ее мог бы носить черный раб ростом в шесть локтей! И как он исхитрился вынуть у меня из-за пазухи бумагу, и обвязать ее шнуром с туфлей на другом его конце, и вернуть все это обратно за пазуху!

И таких проделок было множество, о Шакунта, и он то хотел учиться, то не хотел, то блистал знаниями, а то играл в кости с дворцовой охраной, а начальник охраны его покрывал. Да и чего можно было ожидать от позднего и единственного сына!

У меня никогда не было над ним власти, о Шакунта, той власти, какая должна быть у учителя над учеником. И это он полагает, что многому от меня научился! А на самом деле он, первым делом угодив в Хире в когти к каким-то мошенникам, что выманили у него кошелек с золотыми динарами, потерпев неудачу в воровстве лепешек и сыра у базарных торговцев, послушался мудрого совета какого-то нищего и пошел в услужение к старому

врачу, имевшему, как видно, способность укрощать упрямых, как ишаки, мальчишек!

О Шакунта, он рассказал мне это сам за кувшином вина, и если ты примешься жалеть его из-за перенесенных им бедствий, я не удивлюсь. О Аллах, его-то пожалеет кто угодно, а вот кто пожалеет меня?

Вообрази, о Шакунта, меня на той крыше, вдвоем со старухой аз-Завахи, мир праху ее, и вдруг выскакивает этот бесноватый, размахивая джамбией – а джамбию он выиграл в кости у кого-то из стражников, они ведь постоянно поддавались ему, ибо выполняли приказ своего начальника, – так вот, он размахивает джамбией, о которой он мне сказал вполне определенно: если я донесу царю, что у него завелось это оружие, то участь прокаженного покажется мне райским блаженством!

Мы не имели намерения обижать тебя, о Шакунта, мы как раз читали заклинание, чтобы пометить нужного нам младенца, и мы пометили бы твою дочку тоже, ведь это было в наших интересах – постоянно следить за судьбами обеих девочек! И вдруг выскакивает этот одержимый, и кричит, и вопит, и извергает множество угроз!

И я не удивлюсь, если окажется, что, попав в Хиру и испытав там кое-какие бедствия, он поступил в услужение к врачу лишь потому, что знал: этот врач – любитель красивых мальчиков, так что его благоденствие будет обеспечено.

Мы утратили следы и твоей дочери, и дочери франкского эмира только из-за Салах-эд-Дина, да покарает его Аллах за строптивый и сварливый нрав! Таким он был – таким, по всей видимости, и остался, этот сын греха.

И он еще берет на себя смелость описывать то, что произошло в собрании магов и мудрецов!

Я не знаю, кто рассказал ему о споре, но уж то, что спор произошел не из-за подозрительного звука, изданного Сабитом ибн Хатемом, я знаю точно. Ведь я сам был при этом, и выступил против Сабита ибн Хатема и всех звездозаконников, а началось с беседы о календаре. О Шакунта, ведь в собрании мудрецов немало почтенных старцев, и с ними случаются всякие маленькие неприятности, но если бы мы обращали на это внимание, то в чем бы выражалось тогда наше хорошее воспитание? Так что и в этом Салах-эд-Дин солгал! И солгал наисквернейшей ложью! Ибо он сделал собрание мудрецов посмешищем для толпы у ворот хаммама! И для полноты всего безобразия приплел к своей дурацкой истории имя Сулеймана ибн Дауда, мир праху... О Шакунта, нет!

Я не упомяну больше Су... А о календаре мы заговорили потому, что это воистину странное дело. И приверженцу ислама очень трудно найти доводы против этих проклятых звездозаконников.

Видишь ли, сперва, когда слушаешь их, кажется, будто они – обладатели истины.

Ты знаешь, о Шакунта, что месяц от месяца отличается тем, что луна проходит определенный путь и, побывав в одной из двадцати восьми своих стоянок, возвращается на прежнее место. Но если умножить количество дней лунного месяца на количество самих месяцев, то получится триста пятьдесят четыре дня. Раз ты жила в Индии, где много различных календарей, то знаешь, что дней в году куда больше – триста шестьдесят пять. То есть, если мы желаем измерять время лунными месяцами, то мы каждый раз по истечение двенадцати месяцев должны прибавлять еще одиннадцать дней тогда получится полный солнечный год.

А ты ведь понимаешь, что для неграмотных жителей пустыни измерение времени лунными месяцами – наиудобнейшее.

И вот, еще до прихода пророка, мудрыми людьми было решено соединять эти недостающие до полного года одиннадцать дней в месяцы, и таким образом за три года возникал один добавочный месяц, который использовали для богомолья и паломничества. И все были довольны.

Пророк Мухаммад же, как видно, не был знаком со звездозаконием и никто не объяснил ему, для чего это делается. И он после некого божественного откровения, полученного им на пути в Мекку, отменил дополнительный месяц и закрепил это в суре "Покаяние"! Он прямо сказал, что Аллах создал лишь двенадцать месяцев, и далее в Коране написано: "Вставка – только увеличение неверия; заблуждаются в этом те, которые не веруют; они разрешают это в один год и запрещают в другой, чтобы согласовать с тем счетом, который запретил Аллах. И они разрешают то, что запретил Аллах. Разукрашено перед ними зло их деяний, а Аллах не ведет народа неверного! "

Ну а поскольку арабы пожелали быть народом верным, то они отказались от дополнительного месяца, создав себе этим великое неудобство. Ты знаешь, о Шакунта, что месяц аль-Дунь Хаджи – это месяц паломничества. Но теперь он потерял постоянное место и приходится то на весну, то на осень, то на лето, а то и на зиму! И несчастные богомольцы, которым положено в последней части пути носить ирам, едва прикрывающий половину тела, то жарятся, словно рыба на сковородке, а то стучат зубами от холода.

А знаешь ли ты, что за тридцать три года число утерянных по милости пророка дней доходит до трехсот шестидесяти трех, что составляет еще один год? И вносит великую путаницу в летоисчисление?

Разговор об этом завели, разумеется, харранские звездозаконники, все еще не признавшие пророка и Корана, и они снова воззвали к нам, правоверным, чтобы мы собрались между собой, и призвали своих имамов, и видных мудрецов, не входящих в наше собрание, чтобы один раз осмелиться, и посягнуть на Коран, и привести речение пророка в соответствие со звездозаконием. И они даже утверждали, что если из Корана изъять эти стихи, он не пострадает!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю