Текст книги "Восхождение к Дао. Жизнь даосского учителя Ван Липина"

Автор книги: Чэнь Кайго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Закончив свой рассказ, Чжан Хэдао помолчал и добавил:

– Патриарх Цюй говорил: «Коли не рождается ни одной мысли – значит ты свободен. Коли в сердце нет ничего – значит ты Блаженный и Будда»[9]9
  «Блаженный и Будда» – это традиционное сочетание лишний раз напоминает о том, как тесно в сознании китайцев срослись китайский даосизм и пришлая религия буддизм. Словом «блаженный» здесь и далее в большинстве случаев переводится китайский термин «сянь». В отечественной литературе этот термин передается также словами «небожитель», «бессмертный», «святой».


[Закрыть]. Вот так святые люди древности, не щадя себя, совершенствовались в Дао.

Чжан Хэдао погладил рукой бороду и, бросив испытующий взгляд на Ван Липина, спросил:

– Ну что, парень, понял?

Липин, словно очнувшись под пристальным взором даоса, сказал в задумчивости:

– Понял…

– Что же ты понял? – опять спросил старик.

– В сердце должна быть искренность, воля должна быть твердой. Только постигая Дао, взрастишь в себе подлинное естество, – без колебаний ответил Ван Липин.

– Молодец! Кое-что уловил, – рассмеялись ученики. Но Чжан Хэдао на сей раз не был склонен шутить.

– Липин, – строго спросил он, – ты хочешь постигнуть Дао?

– Да, хочу, – таким же серьезным тоном ответил Липин. – Но я не знаю, как это сделать. У меня ведь нет учителя.

Откуда было Липину знать прошлое трех старцев, сидевших перед ним?

– Хорошо, – сказал Чжан Хэдао и переглянулся со своими учениками. Было ясно, что старики уже обсудили меж собой это дело и теперь только ждали «окончательного решения».

После некоторого молчания Чжан Хэдао продолжил:

– Липин, если ты и вправду хочешь постичь Дао, не горюй о том, что у тебя нет учителя. Как ты думаешь, кто мы такие, откуда взялись? Мы и есть преемники мудрости, которую завещал своим ученикам почтенный Цюй Чуцзи, Эта мудрость передается из поколения в поколение вот уже семь с лишним веков. Я – преемник почтенного Цюй Чуцзи в шестнадцатом колене, а эти двое – в семнадцатом. Мы уже старые люди и должны передать нашу мудрость тем, кто пришел в мир после нас. Если хочешь постичь Дао, ты должен быть готов к трудностям. Нужно научиться делать добро и копить в себе то, что зовется «благими заслугами». Тогда через много лет ты сам, даже незаметно для себя, постигнешь Великое Дао.

Лао-цзы, основатель даосизма. Гравюра XV в

Это была необычная ночь для Липина. Его судьба была решена.

Чтобы достичь высокой цели, нужно прежде иметь прочную опору. Чтобы стать примером для других, нужно прежде много работать над собой.

В древней даосской книге, которая именуется «Сокровенный канон чистоты и покоя, возвещенным Высочайшим Старым государем», говорится: «В Дао есть и чистое, и нечистое, и движение, и покой. Небо чисто, Земля нечиста. Небо движется, Земля покоится, Мужское чисто, женское нечисто. Мужское движется, женское покоится. Чистое – исток нечистого. Движение – основа покоя, Если люди смогут извечно хранить в себе чистоту и покой, Небо и Земля вернутся к своему естеству. Дух человека находит отдохновение в чистоте, но сознание норовит загрязнить его. Сердце человека находит отдохновение в покое, но страсти беспрестанно возмущают его. Отриньте без колебания страсти – и сердце успокоится само по себе. Очистите свое сердце – и дух сам по себе станет чист».

В этих словах заключена глубочайшая правда человеческой жизни. Они очень просты, но следовать им на деле не так-то просто. В чем же здесь трудность? Не в чем ином, как в требовании «очистить сердце, погрузиться в покой». Вот с этих простых и все же таких трудноосуществимых принципов старцы даосы начали обучение Ван Липина. Перво-наперво Липину предстояло пройти этан «осознания заблуждений».

Что такое «осознание заблуждений»? вы думаете, речь идет о раскаянии в совершенных прежде поступках? Но в каких прегрешениях мог раскаяться Ван Липин, которому тогда едва стукнуло тринадцать? Смысл даосского «осознания заблуждении» гораздо глубже. Даосы считают, что человек уже в утробе матери усваивает неверные реакции, привычки и представления, не соответствующие реальности Дао. Это и называется по-даосски «заблуждениями». От них и нужно освобождаться в первую очередь, Освободиться же от «заблуждений» можно лишь посредством, как говорят даосы, «дознания о себе», когда человек беспристрастно судит сам себя и сам себя понуждает измениться к лучшему. Таков смысл даосского «освобождения от заблуждений».

Люди, погрязшие в мирской суете, употребляющие все свои силы и знания для того, чтобы добиться выгоды и славы для себя, не понимающие смысла нравственного совершенствования, даже не догадываются, сколь велики их «заблуждения» и как далеки их представления от реальности. Поэтому смысл «освобождения от заблуждений» заключается прежде всего в том, чтобы решительно стряхнуть с себя привычки и условности суетного быта, научиться смотреть на жизнь по-новому, можно сказать – заново родиться.

Путь «освобождения от заблуждении» у даосов включает в себя три этапа. Вначале послушник безвыходно находится в темной комнате, не имея определенного занятия. За пару месяцев такой жизни его «дикая природа» мало-помалу рассеивается, и тогда можно переходить ко второму этапу, когда в той же темной комнате человек сидит в медитации, постепенно увеличивая время, отводимое на такое сидение. На третьем этапе послушник находится в обыкновенной уединенной комнате, но ежедневно уделяет сидячей медитации более четырех часов.

В кузнице, где поселились даосы, имелась небольшая комнатка без окон, служившая когда-то чуланом.

В ней валялись заготовки для кузнечного дела и разный хлам. Липин очистил комнатку от этой рухляди, подмел в ней, и комната для «освобождения от заблуждений» была готова,

Однажды утром, после завтрака Ван Липин, как обычно, вышел из дома со своим школьным ранцем, но не пошел в школу, а направился прямиком в кузницу, где жили старые даосы. В последнее время учеба в школе перестала его интересовать. Теперь у него было одно желание: стать таким, как эти трое даосов. Ведь старики рассказывали ему удивительные вещи, о которых в школе не услышишь, К тому же он уже знал: тот, кто хочет постичь Дао, должен посвятить этому делу всю жизнь и ни о чем другом не помышлять.

Когда Липин вошел в кузницу, старики сидели на полу, погрузившись в медитацию. Липин тоже опустился на пол, скрестил ноги и попробовал сесть точно так же, как сидели старики. Вдруг Чжан Хэдао положил ему руку на плечо и спросил:

– Ты твердо решил учиться у нас? Не будешь потом жалеть?

– Решил твердо и ни о чем жалеть не буду! – выпалил Ван Липин, глядя на даоса широко открытыми глазами.

– Хорошо, хорошо. Но тебе пока сидеть не нужно. Вставай и слушай, что я тебе скажу. Если ты решил постигать Дао, начинать надо с самого начала. И помни, что бояться трудностей – последнее дело. Понял?

– Понял. А с чего следует начинать?

– Не торопись. Будешь торопиться, ничему не научишься. Сегодня у тебя будет первый урок. Ничего особенного тут нет, только нужно делать все. как я тебе скажу. Если этот урок не выучишь, больше к нам учиться не приходи.

– Хорошо. Я все сделаю так, как скажет учитель, – Липин назвал Чжан Хэдао «учителем», хотя формально он еще не мог считать себя учеником Чжан Хэдао.

Старый даос не стал укорять юношу за то, что тот всуе произносит столь ответственные слова, а только приказал:

– Иди за мной, – и быстро вышел из комнаты.

Ван Липин поспешил следом за ним и вскоре очутился перед дверью, ведущей в бывший чулан. Указав рукой в темноту чулана, Чжан Хэдао сказал ему:

– Ну, парень, заходи. Посиди-ка там спокойно. Пока тебя не выпустят, сам наружу не просись. – С этими словами он втолкнул Ван Липина в чулан, запер дверь и ушел.

Ван Липину и в голову не могло придти, что «учитель» выкинет такой номер. Вокруг было темно хоть глаза выколи.

«Зачем меня тут заперли? – подумал Липин. – Наверное, учитель хочет проверить, действительно ли и хочу постигать Дао. Что ж, посижу здесь, он увидит, что я вправду хочу у него учиться и рано или поздно выпустит меня».

Думать так было просто, а вот сидеть в темной комнате нелегко. От волнения он стал быстро ходить по комнате и в темноте больно стукнулся лбом о стену. Пришлось ему передвигаться, вытянув перед собой руки. Потом ходить понапрасну ему надоело, он уселся на пол и стал петь песни, чтобы скоротать время. Но сердце его сдавливала невесть откуда взявшаяся тревога. Утро тянулось для него, словно целый год.

Наконец дверь со скрипом отворилась, и в глаза Ван Липину ударил свет, да такой яркий» что он зажмурил глаза. Услышав, как старик зовет его к себе, он протер

глаза и вышел наружу. На душе у него было все так же тревожно, но он старался не подавать виду.

– Ну как, терпимо? – спросил его Ван Цзяомин. Липин решил, что «учитель» испытывает его, и ответил, стараясь изо всех сил казаться спокойным:

– Ничего особенного, этот урок легкий. Со мной вроде бы все в порядке, да? – Ему очень хотелось, чтобы «учитель» поставил ему «пятерку».

– Вроде да, в порядке, – сухо отозвался Ван Цзяомин. – Пойдем-ка, перекусим.

Ван Липин все утро метался по темному чулану и даже, не утерпев, помочился в углу, так что оценка Ван Цзяомина была хоть и не самой высокой, но, учитывая его огрехи, все же приемлемой. Свой первый «экзамен» он как будто выдержал.

За едой старики против обыкновения говорили мало и ни словом не обмолвились об испытании, которое только что пережил Липин. Они словно не догадывались, как туго ему пришлось в чулане. А Ван Липин смекнул что к чему и про себя решил: «Вы делаете вид, что знать ничего не знаете про то, как я сидел в чулане, ну а я сделаю вид, что со мной ничего не произошло. Посмотрим, какую еще проверку вы мне устроите». Он быстро покончил с обедом и аккуратно положил палочки возле чашки, ожидая нового задания от своих учителей.

Он и вообразить не мог, что Ван Цзяомин все тем же сухим тоном скажет ему:

– Липин, возвращайся в темную комнату и сиди там.

Сказал и, не взглянув на Ван Липина, пошел к чулану. Липину ничего не оставалось делать, как пойти за ним. Он вошел в чулан, услышал за собой бряцанье замка, звук удаляющихся шагов. Снова его окружал непроглядный мрак.

Ван Липин растерянно стоял в темноте. «Неужто утреннего экзамена недостаточно? – мелькнуло у него в голове. – Неужто они еще сомневаются в моем усердии? И чего ради по их милости мне тут маяться в темноте?» Со злости он стал колошматить по воздуху руками и ногами, потом, утомившись, сел на пол. Он и утром не стерпел – справил нужду прямо в чулане. Вот и сейчас он чувствовал, что в животе у него скопилось немало «отходов» и что ему вряд ли удастся дотерпеть до следующего прихода старцев. Как ни старался Ван Липин отвлечься, подумать о чем-нибудь приятном и возвышенном, желание облегчиться постоянно возвращало его к его отчаянному положению. Что делать? Он звал учителя – и только впустую драл горло. Колотил в стены и в дверь – в ответ ни звука. Где тут справлять нужду? Пойдет вонь, учитель заглянет и посмеется над ним. Нет, нельзя здесь больше мочиться. Но и терпеть сил не было. Вот так передряга! Ван Липин собрал в кулак всю свою волю, Он твердо решил терпеть до последнего. Мгновения томительно тянулись одно за другим. В конце концов Ван Липин не выдержал и справил нужду прямо в штаны. Приятно было почувствовать облегчение после этой нескончаемой муки! Но тут его стали обуревать угрызения совести. Он не сдержался, не выполнил обещания, которое дал сам себе! От стыда и отчаяния Липин даже заплакал. Никто на свете не мог знать, как тяжело ему было в тот момент. А впрочем, и не нужно, чтобы кто-нибудь про это узнал! Поплакав немного, Ван Липин успокоился и уселся на полу. Штаны его мало-помалу обсохли, и он решил, что когда старики придут за ним, он постарается сделать так, чтобы они не заметили случившегося с ним конфуза.

А даосы все это время находились рядом с чуланом, где сидел Ван Липин, и отлично знали, что с ним происходит. Когда Ван Липин мучался один в кромешной тьме, они переживали вместе с ним его страх и стыд, его страдание и отчаяние. Однако у Лао-цзы[10]10
  Лао-цзы, он же Лао Дань, Ли Эр – легендарный основоположник даосской традиции, впоследствии ставший верховным божеством даосской религии под именем Высочайшего Старого Правителя. По преданию, Лао-цзы жил в VI веке до н. э. и занимал должность хранителя архивов династии Чжоу. В конце концов он ушел на Запад, оставив людям свое сочинение «Книгу о Дао и Совершенстве» (Дао-Дэ цзин), ставшую главным памятником даосской традиции.


[Закрыть] недаром говорится; «Победивший себя воистину силен». Как бы жестоко ни обращались старики с тринадцатилетним подростком, это было необходимо для того, чтобы сделать из него нового человека. И, видя недюжинное упорство и искренность Ван Липина, они не скрывали своей радости.

Когда стемнело, старики отперли чулан и позвали Ван Липина. Ван Липину было очень стыдно за себя, но, увидев, что на улице уже сгустились сумерки, он подумал, что старики, может быть, не заметят его конфуза, вышел из комнаты и, как ни в чем не бывало, отвесил им низкий поклон. Даосы не стали задавать ему вопросов, а сказали только: – Сегодня на этом закончим, возвращайся домой. Опасаясь, что старцы заметят его позор, Ван Липин не мешкая побежал домой. Пробегая мимо ручья, он снял с себя штаны, наскоро сполоснул их в воде и, уже совсем успокоившись, явился домой как раз к ужину. А на вопрос родителей, почему у него мокрые штаны, ответил, что по дороге домой играл с товарищами и по неосторожности упал в лужу. На том разбирательство и закончилось.

С тех пор каждый третий-пятый день Baн Липин уходил в темную комнатку, чтобы «освобождаться от заблуждений». Каждый раз он проводил там все больше времени: сначала полдня, потом день, а потом весь день и всю ночь. Со временем он привык сидеть в темноте, не испытывая особых волнений. Он сумел обуздать свою «дикую природу», и сердце его было покойно, как «зеркало недвижных вод». Теперь он мог безмятежно и сосредоточенно осознавать, что с ним происходит, Старики сказали ему, что для него начался этап работы с сознанием, который так и назывался; «осознание».

В книге Лао-цзы есть слова: «Достигай предела пустоты, ревностно храни покой. Вся тьма вещей возникает единовременно, а я созерцаю их возвращение». Здесь важно обратить внимание на слово «покой». Когда покой достигает предела, рождается движение: вот в чем нужно прозревать сокровенный смысл всех явлений.

Суть акта «осознания» для даосов заключается в следующем: когда тело и дух человека достигают предельного покоя, в сознании рождается «вещь», Это может быть пейзаж, человек или какое-нибудь событие. Нужно уметь позволить появившемуся образу непроизвольно развиваться, пока это развитие не придет к своему «завершению». Такое «завершение» способно указать на глубинную природу сознания.

Теперь Ван Липин сидел в чулане для того, чтобы осуществить в себе акт «осознания», как его учили даосы. Поначалу он думал так: «Сейчас я сижу в темной комнате. Хотя мое тело не может отсюда уйти, мой дух не знает преград, он может проникать всюду. Ну-ка, что делает нынче мой отец? Работает у себя на заводе, на столе у него разные нужные предметы: письменный прибор, счеты, линейка, с левого края стоит стакан, в стакане горячая вода. Рядом пепельница, а в ней несколько окурков. В левой руке у отца сигарета, он только что затянулся, и изо рта у него идет серый дым. А в правой руке он держит ручку и что-то пишет на большом листе бумаги. Отец сейчас весь ушел в работу, работа у него сложная и утомительная, у него даже на обед времени не хватает. Он и после обеда делает то же самое, и так – каждый день. Наблюдать за ним совсем неинтересно. Переменю-ка я тему… Лучше подумаю о своих друзьях. Они сейчас в школе, идет второй урок, учитель математики объясняет им, как решать уравнение… Нет, это еще скучнее. Все ученики сидят на своих местах, только мое место пустует. Небось, мои друзья сейчас недоумевают, куда это я запропастился. Скорее бы уж кончились уроки и началась игра. Они станут носиться по школьному двору как очумелые. Ну что тут хорошего? Это тоже неинтересно… Да, вот уж и подумать не о чем».

Тут Ван Липин стал вспоминать страница за страницей учебник «Родная речь». Первый урок в нем сопровождался картинкой Великой стены, а рядом красивым почерком были выписаны большие иероглифы: «Стою на вершине горы, смотрю на Великую Стену, что извивается вдали, словно дракон, среди скал и ущелий. Стена сложена из огромных валунов и кирпичей, достигает в высоту нескольких метров, она вобрала в себя труд и мудрость целого народа, она – символ Китая…» Здорово! Когда-нибудь я взойду па Великую стену, посмотрю на прекрасные реки и горы моей страны!

Работа «осознания» неожиданно оказалась для Ван Липина очень полезной. Сидя взаперти в темном чулане, он открывал для себя, что может быть кем угодно в этом мире, что он сам вмещает в себя целый мир. Его воображение, свободно скитавшееся в необъятных просторах, не знало условностей пространства и времени. Все, что он видел – люди, события, предметы – представало перед ним необыкновенно отчетливо и правдиво, точно наяву. Перед ним развертывалась вселенная, наполненная жизнью, в этой вселенной он не чувствовал себя одиноким, и над ним не было властно время. Он мог делать все, что хотел.

Немало беспокойства Ван Липину причиняло чувство голода. Когда он занимался «освобождением от заблуждений», старики не приглашали его есть, а через неопределенные промежутки времени просовывали что-нибудь съестное в дверь, и Ван Липину приходилось но звуку догадываться, что ему поднесли. Бывало, вместо лепешки он натыкался в темноте на камень – видно, старички были не прочь пошутить над ним. А если все-таки в руке у него оказывалась лепешка, он одним махом проглатывал ее.

Еще он часто мерз в чулане. Погода на дворе стояла уже холодная, ночами случались заморозки. По изменению температуры воздуха Ван Липин, занимаясь «осознанием», даже научился с большой точностью определять время суток.

После двухмесячного сидения взаперти в темной комнате Ван Липни приобрел, как говорится, «первичное понимание» Дао. Видя, что юноша усердно учится и не намерен отступать, старики решили посвятить Ван Липина в ученики.

Дождались благоприятного дня для совершения обряда. С утра небо сияло, как чисто вымытая бирюза, а к вечеру у его восточного края повис бледный диск луны. Дул слабый ветерок, медленно плыли по небу кучки белых облаков. Черные тени легли на холмы у горизонта. По всей земле разлился безмятежный покой. Казалось, природа вокруг уснула. Только в старой кузнице трое стариков не смыкали глаз. Они готовились принять Ван Липина в преемники своей школы.

Руководил церемонией Чжан Хэдао, учитель в шестнадцатом колене. Старики вымылись, облачились в парадные одежды, зажгли благовония и взяли в руки свои «драгоценные мечи» – ритуальное оружие даосского священника. Двое учеников Чжан Хэдао и Ван Липин, встав перед своим наставником на колени лицом к югу, совершили поклонение Небу, Земле и всем патриархам даосского учения. Отбив поклоны, ученики Чжан Хэдао поднялись с коленей и сели рядом с учителем, велев Ван Липину, как младшему ученику, поклониться им. Чжан Хэдао, как учитель школы в шестнадцатом поколении, стал для Ван Липина «наставником-дедом», а Ван Цзяомин и Цзя Цзяои – «наставниками-отцами». Согласно генеалогической книге школы Лунмэнь, восемнадцатое поколение учителей школы должно было иметь в своем имени знак «вечность», и Чжан Хэдао дал новоиспеченному ученику имя «Юншэн», что значит[11]11
  По обычаю, родоначальник духовной школы в Китае, будь то какое-либо направление в даосизме или буддизме, народная секта или даже школа ушу, составлял особую словесную формулу (мантру), включавшую в себя разное количество иероглифов. Порядок иероглифов в этой формуле обозначал смену поколений, так что каждый послушник школы должен был иметь в своем имени иероглиф, обозначающий порядковый номер его поколения.


[Закрыть] «вечноживущий». Священническое же имя Ван Липина стало «Линли-цзы» – «Божественный муж». Чжан Хэдао зачитал Ван Липину правила жизни даосов, и Ван Липин поклялся перед Небом в том, что всегда будет хранить эти правила в сердце, следовать им в жизни и до конца дней чтить наставников и быть верным правде Дао.

Когда церемония закончилась, Чжан Хэдао усадил Ван Липина рядом с собой и впервые рассказал ему о Великом Дао. Он сказал:

– Великое Дао существует прежде всего сущего. Оно не имеет ни формы, ни образа, ни начала, ни конца. Ему нельзя присвоить имя, и только за неимением лучшего слова его называют «Дао». Ибо оно непостижимо и сокровенно. В иероглифе «Дао» сначала пишутся две точки: левая обозначает солнце, а правая – луну. Тут указывается на Великий Предел, объемлющий мужское начало ян и женское начало инь. Эти две верхние точки символизируют на земле огонь и воду, а в человеке – два глаза, в которых обретается «внутренний свет мудрости». Под точками пишется знак «единица», и он обозначает все сущее в мире. Ниже пишется знак «самость», и это означает «я сам», ибо и небо, и земля, и луна, и солнце, и вся тьма вещей пребывают во мне самом, и Дао не отличается от нашей самости. Все вместе эти знаки образуют слово «голова», а голова – всему начало. Это значит, что постижение Дао – первейшее и самое доброе дело на земле, Под конец мы пишем знак «идти», а идти – значит что-то осуществлять. Мы претворяем Дао в самих себе, и Дао претворяется в целом мире. Таков смысл слова «Дао».

Помолчав немного, Чжан Хэдао продолжил: – Наше учение о Дао пошло от Высочайшего Старого правителя[12]12
  Имеется в виду Лао-цзы


[Закрыть], и все его тонкости содержатся уже в самом слове «Дао». В постижении Дао главное – покой. Смысл этого слова невозможно исчерпать. В нем – весь путь нашего совершенствования, и вся суть вселенной. Оно объемлет и Небо, и Землю, и Человека. Люди в мире умеют только болтать о пустоте: они не знают, что значит пребывать в пустоте, потому что они не понимают, откуда берется покой. А покой происходит из пустоты. Если в сердце человека нет покоя, значит, в нем еще живут желания – вот главная помеха совершенствованию, Как только в нас поднимается желание, дух наш замутняется, а энергия в нашем теле встречает на своем пути преграды. Поэтому, как бы мы ни старались постичь в себе Дао, проку от этого не будет. А если искоренить субъективные желания, телом и духом погрузиться в покой, дух, данный нам от Дао, обретет истинную жизнь. Одним словом, на пути к совершенству лучшее средство – покои. Вокруг меня все движется, а мое сердце остается неподвижным, и мы даже не знаем, отчего это так. Когда покой в нас достигает предела, само собой возникает движение, и мы знаем, что истоки всех превращений – в нас самих. Секрет вечной жизни обретается на этом пути. Ты у нас ученик «вечно живущий»: коли взялся за постижение Дао, должен эту истину понять и к своей жизни приложить. Тогда многого добьешься.

Произнеся эти слова, Чжан Хэдао вдруг вскочил на ноги, потянулся и сказал: – Вставайте, время уже позднее, пора отдыхать. Ван Липин поднялся вместе со старшими учениками, отвесил всем троим поклон и пошел следом за ними спать.

На следующий день все четверо встали еще до рассвета, сделали несколько упражнений для разминки и наскоро позавтракали. Чжан Хэдао и Цзя Цзяои ушли куда-то по делам, а Ван Цзяомин остался с новым учеником в кузнице.

Ван Цзяомин, который, как уже говорилось, в молодости служил офицером в военной школе Вампу, был человек мужественный и строгого нрава. Подозвав к себе Ван Липина, он сказал ему:

– Ты уже прошел через «осознание заблуждении», и сегодня мы начнем новый урок. Ты будешь учиться в темной комнате сидячей медитации. В нашей школе это главный способ постижения Дао. Заниматься медитацией нужно всю жизнь, ибо исчерпать ее смысл невозможно. Существует три способа медитации: сидение в свободной позе, сидение в позе «одиночного тигля»[13]13
  Такое название медитативной позы в даосизме происходит оттого, что тело подвижника уподоблялось алхимическому тиглю, в котором путем смешения Огня (стихии сердца) и Воды (стихии почек), а также других энергетических субстанций вырабатывался «эликсир бессмертия». (Ср. с буддийскими терминами «полулотос» и «лотос».)


[Закрыть], когда ступня одной ноги лежит сверху другой, и сидение в позе «двойного тигля», когда обе ступни лежат на бедрах ног. Свободное сидение – это Земля, поза «одиночного тигля» – это человек, а поза «двойного тигля» – это Небо. Для каждой позы существует много разных положений рук. Сегодня мы займемся только свободным сидением. Сядь-ка на пол, спину держи прямо; глаза должны смотреть прямо перед собой, но взор обрати вовнутрь; кончик языка касается верхнего неба, губы сомкнуты, края верхних и нижних зубов слегка касаются друг друга. Ладони лежат на бедрах и обращены вниз. Постарайся сосредоточиться и успокоиться, отрешись от всех мыслей. Это надо делать понемногу в темной комнате. Иди и попробуй сам.

Ван Цзяомин замолчал и посмотрел прямо в глаза Липину, Тому оставалось только подчиниться приказу учителя.

Первым делом Ван Липин принес в чулан охапку соломы, постелил ее на полу, потом сам запер дверь и уселся так, как сказал ему учитель. Хорошо еще, что Ван Цзяомин не требовал от него слишком многого, и сидеть ему было довольно удобно. А поскольку Ван Липин уже отсидел в чулане два с лишним месяца и свыкся с темнотой и уединением, он без особого труда выдержал целый день сидения в медитации. За несколько дней он хорошо освоил «свободный» способ медитирования.

Однажды Ван Цзяомин подозвал Липина и спросил, каковы результаты его ежедневных бдений в чулане. Липин рассказал о своих ощущениях и под конец добавил:

– Вот только никак не могу избавиться от мыслей и оттого мне не дается покои. Прошу вас, учитель, посоветуйте, что мне делать.

– Ты задал самый важный вопрос, – ответил Ван Цзяомин. – Чтобы устранить мысли, нужно научиться критически их оценивать. Как только тебе является какая-нибудь мысль, немедленно вынеси ей свой приговор. Скажи себе, к примеру: «Это правда». Или наоборот: «Это неправда». Или: «На этом – конец». Если сможешь проделывать такое со своими мыслями, они постепенно сами собой рассеются, и ты сумеешь, как говорится, «войти в покой».

Вернувшись в чулан и вновь погрузившись в медитацию, Ван Липин постарался сделать так, как учил его Ван Цзяомин, и скоро увидел, что дела его пошли намного лучше. Хаос мыслей в голове стал понемногу упорядочиваться. Кажется, он и вправду начал понимать, что значит «погрузиться в покой».

После семи седьмиц – то бишь сорока девяти дней – медитации Ван Липин уже приобрел кое-какой опыт и даже, можно сказать, искусство работы со своим сознанием. Учителя сочли, что он уже почти овладел секретом «освобождения от заблуждений». Чтобы у Ван Липина не возникало проблем с учебой, они велели ему днем ходить в школу, а после уроков приходить к ним и заниматься медитацией.

Ежедневные отлучки Ван Липина из дому поначалу заставили родителей поволноваться, но, узнав, что Липин проводит время у трех стариков-целителей, снискавших в округе такую добрую славу, они успокоились и даже были рады тому, что сын может чему-то научиться у этих мудрых людей.

Так вот, по прошествии сорока девяти дней сидячей медитации в чулане учителя подозвали к себе Липина, и Ван Цзяомин объявил Липину, называя его ученическим именем:

– Юншэн, с сегодняшнего дня начнем новый урок: ты будешь сидеть в этой комнате по четыре часа в позе «двойного тигля», а потом можешь уходить домой.

«Что здесь трудного? – подумал про себя Ван Липин. – Я уже сорок девять дней сижу, а туг предлагают посидеть всего-навсего четыре часа. Учителя, видно, опять решили меня испытать. Так я прямо сейчас сделаю это для них.

Не долго думая, он залез на кирпичную лежанку, сложил, как полагалось, ноги, принял правильную позу и стал сидеть, стараясь не шевелиться. Прошел одни час – Ван Липин сидел неподвижно, словно статуя.

Минул еще час. Ван Липин продолжал сидеть все в топ же позе, но в голове у него уже шевелились предательские мысли: «Ну, что там? Время еще не пришло? Ладно, буду сидеть. Учителя смотрят…» Медленно, секунда за секундой, ползло время. «Посмотрим, как у меня дела? Ступни совсем онемели, в ногах такая боль, словно их кто-то выкручивает из тела, сидеть уже невмоготу». Держать спину прямо ему вообще было нетрудно, но теперь почему-то и это не получалось. Подтянуться, подтянуться, надо терпеть до конца. Но уж и поясница заныла, на лбу выступила испарина, потекли с лица струйки пота, в голове помутилось. Нет, это никуда не годится… Теряя сознание от страшной боли, Ван Липин повалился на лежанку.

– Сидеть! – в тот же миг крикнул Ван Цзяомин тоном армейского офицера.

Придя в себя, Ван Липин снова сел, но никак не мог правильно сложить онемевшие ноги.

– Сесть как сидел! – снова скомандовал Ван Цзяомин. Но ноги по-прежнему не слушались. Тогда старики, усадив Ван Липина в правильную позу, веревками связали ему руки и ноги. Слезы застилали Ван Липину глаза, но он, кусая губы от боли, упорно продолжал сидеть.

Добродушные и заботливые в обычной жизни, старики-даосы превращались в суровых деспотов, когда дело касалось учения. Ибо верно говорят: если учитель не будет ученику строгим отцом, тот никогда не добьется успеха.

Ван Липин до сих пор помнит тот вечер, как будто это было вчера.

– Многое из того, что пережил я за десять с лишним лет совершенствования в Дао, забылось. Но как можно забыть этих трех великих стариков! – говорил нам учитель Ван Липин. – Каждый год я наведываюсь на гору

Лаошань. Ван Цзяомин уже ушел из жизни, а наставник-дед и Цзя Цзяои поныне здравствуют. Могу ли я забыть их милость? Они нянчились со мной, как с младенцем. Теперь таких сердечных отношений между учителем и учеником уже не встретишь. Каждый раз, вернувшись с горы, я болею. Уж очень тяжело расставаться с учителями…

Но вернемся в прошлое. После полугода упорных занятий Ван Липин одолел этап «освобождения от заблуждений». Он научился сидеть в медитации день и ночь, не теряя покоя в душе, не поддаваясь ничему, что могло раздражать его. Ни в себе, ни во внешнем мире.