Текст книги "Восхождение к Дао. Жизнь даосского учителя Ван Липина"

Автор книги: Чэнь Кайго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Китайское видение мира всегда имеет дело с частностями, деталями. Экран – главнейший элемент художественного пространства в китайском искусстве. Но способность увидеть частность предполагает способность вместить в себя… вечность, стать тем самым «Небесным человеком», который не преходит в череде единичных моментов жизни. Только тот, кто свободен от всех дел, может быть свободен для любого дела. И только свободный человек всегда действует безошибочно, даже не задумываясь над своими действиями. Несвободный же человек будет всегда неправ, как бы старательно ни искал он себе оправданий.

Вернемся к центральной в даосизме метафоре зеркала: просветленное сознание мудреца подобно ясному зеркалу, чутко улавливающему каждую перемену в мире и все же остающемуся не затронутым ею. Это сознание есть чистое Присутствие, опознаваемое лишь внутренней открытостью просветленного сердца. Но в незримой, символической глубине «самосознающего сознания» всякое превращение оказывается еще и самовосполнением, прикровенным собиранием бытия. Для земных людей, знающих только внешние, эволюционные перемены, смерть неизбежна, и потому они видят свой высший долг в том, чтобы достойно умереть. Для «послушников Неба», как называли себя даосы, смерть преодолима, и оттого они не придают значения тому, как умрут. Им важно знать, когда умереть. «Главное – умереть вовремя», – мудро говаривал Ницше. Вовремя умереть по-даосски – значит перейти в более высокий план бытия, «ускользнув» в зазор между двумя временными циклами или, другими словами, войдя в «ось Неба», которая незримым перпендикуляром надает ускользающей точкой на плоскость земной жизни. Так даосская мистика смерти (или, говоря языком даосов, «освобождения от трупа») неожиданно приводит нас к учению об иерархии жизненных миров, или ступеней бытия. Согласно Ван Липину, подвижник школы Лунмэнь на пути к Дао последовательно открывает для себя три способа существования. Сначала он живет в знакомом всем физическом мире, где восприятие обусловлено его местонахождением в пространстве и времени. Ван Липин называет этот низший уровень бытия миром «индивидов, явлений и вещей». Средняя ступень нашего восхождения к Дао соответствует миру «Неба, Земли и Человека». На этом уровне даосский подвижник способен воспринимать общие, непреходящие качества существования, Он постигает глубинное единство всего сущего. Физическое пространство и время более не властны над ним. Он обретает, казалось бы, магическую способность мгновенно находить выход из любого затруднительного положения, предвидеть будущее и возвращать прошлое, воздействовать на вещи на расстоянии и т. п. Высший уровень существования Ван Липин условно называет миром «универсума, времени и пространства», но не считает возможным объяснить его природу непосвященным. Он отмечает лишь, что причастность этому миру позволяет воспринимать одновременно бесчисленное множество жизненных миров, отчего сами понятия времени и пространства теряют своп смысл. Каждому из упомянутых трех уровней бытия соответствуют и особые качества мировой энергии, которые обозначаются, кстати сказать, тремя разными иероглифами, отсутствующими в современном китайском языке.

Читатель, несомненно, обратит внимание на спокойный, слегка ироничный, лишенный какого бы то ни было налета сенсационности тон книги. Даосские наставники ничего не рекламируют и не приукрашивают, никого не уговаривают и тем более не позируют. Они делают свое дело. Делают с сознанием своей ответственности и своей свободы, не подкрепляемой и не подавляемой никаким авторитетом. То, что непосвященному кажется чудом, для них – способ существования. Да и что, в самом деле, фантастического в их деяниях? Управление погодой или исцеление больных на расстоянии? Но в свете даосской идеи космо-человека подобные «чудеса» оказываются вполне реальной формой бытования вещей. Способность воссоздавать давно канувшие в прошлое исторические события? Но формы становления вещей, их первородные, «семенные» образы не преходят в потоке времени и в любой момент могут быть вновь актуализированы. Такова посылка всех истинно живых традиций, всякого действенного ритуала в жизни людей. И если подобные явления кажутся нам необъяснимыми, а даосы не спешат поделиться с нами секретами своего искусства, то проблема тут заключается не в «чудесах» и не в мнимой гордыне мастеров Дао, а в нас самих – в нашей способности или неспособности не только принять «науку Дао», но и жить ею.

В кратком предисловии невозможно охватить все аспекты и приемы духовно-телесного совершенствования, описываемые в биографии китайского даоса. Эти приемы отличаются крайним разнообразием: кажется, нет такого состояния души, мысли, ощущения или чувства, которые не привлекли бы внимания даосского подвижника и. не были бы осмыслены им как средство самопознания «разумного сердца». Духовный труд многих поколений угадывается за подобной чувствительностью сознания. Потребность же в ней очевидна: полнота бытийствования, присутствующая в Дао, и может быть дана лишь как бесконечное разнообразие опыта; она открывается во всех подробностях жизни. Именно эта полнота опыта служит основанием словно бы хаотической совокупности физических и умственных упражнений, составляющих наследие отдельных даосских школ. Достаточно упустить даже незначительную их часть – и правильный фокус опыта будет утрачен, а следовательно, станет невозможной «передача Дао»,

Даосское «внутреннее делание» – это матрица человеческой практики в ее целостности. По той же причине даосская традиция исключает чрезмерное увлечение отдельными приемами и методиками, чем обычно грешат современные школы психотерапии или физического оздоровления. Поистине, искусство Дао есть полная безыскусностъ, а тайна Дао есть полная откровенность. Даосская практика потому и действенна и притом недоступна косному и ограниченному уму, что носит истинно систематический характер и держится невидным со стороны «трезвением ума», непрестанным усилием само-осознания – единственным дающим нам уверенность в подлинности нашего существования. В даосском подвижничестве нет никакого «тайного знания» и никаких технических «приемов». Его единственный секрет – самообнаружение полноты бытийствования, как нельзя более очевидное и свободное самораскрытие сознания безграничному полю опыта, зиянию Великой Пустоты. Открытие, совершающее чудо творческой метаморфозы жизни. Под стать этому «естественному чуду» пробудившегося сердца и речь даоса – по видимости уклончивая и сдержанная, но предельно последовательная и убедительная по внутреннему замыслу.

Тот, кто говорит о Дао, должен выбирать между невозможностью и необходимостью говорить. Сокровище Дао лежит по ту сторону этой дилеммы – там, где человек свободно и радостно внимает правде сердца в себе и других. Как сказал Чжуан-цзы, «словами пользуются для того, чтобы передать смысл. Постигнув смысл, забывают про слова. Ищите же забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить!»

Услышим ли мы безмолвный зов небес? Доверимся ли ему?

Часть первая. НАЧАЛО ПУТИ

Глава I. Визит учителей из дальних краев

Согласно европейскому летосчислению учитель Ван Липин родился 25 июля 1949 года. По китайскому же календарю то было тридцатое число шестого месяца – стало быть, в точности середина года. Говорят, тому, кто родился в такое время, уготованы великие свершения. Но пока об этом помолчим. Рассказывают, что уже с детских лет Липин выделялся среди своих сверстников разными необыкновенными способностями. К примеру, если мама что-нибудь теряла в доме, она звала на помощь Липина, и тот сразу же находил то, что она искала. А когда Липин играл в прятки с соседскими ребятишками, он тоже без труда отыскивал их, где бы они ни прятались. Это у него получалось как бы само собой.

Родился Ван Липин в Шэньяне – самом большом городе Северо-восточного Китая. Позднее его отец переехал в расположенный неподалеку древний город Фушунь. Рядом с городом высилась гора Чанбошань – самая высокая в Маньчжурии, а стекавшая с гор река Юнь-хэ разрезала город надвое, так что были в Фушуне. как говорится, «и горы, и воды». Прекрасный пейзаж! Да к тому же недра в окрестностях Фушуня богаты черным

золотом. С древних времен Фушунь слыл «угольной столицей» Маньчжурии. Нот в этом древнем и вместе с тем новом городе прошло детство учителя Ван Липина.

Семья будущего даоса была, по местным меркам, весьма почтенной. Многие его предки занимали в свое время видное положение в обществе. Отец Липина карьеры не сделал, но все же окончил Технологический университет, что по тем временам тоже кое-что значило. Матушка Липина, женщина добросердечная и мягкая, родила четырех сыновей и двух дочерей. Дети были как на подбор – здоровые и рослые. Только второй сын – Липин – рос хрупким и слабеньким, как девочка.

Когда Липину исполнился месяц, мать заметила у него на переносице пятнышко. Решив, что это грязь, она попыталась стереть его пальцем, но пятнышко не исчезло, а только слегка покраснело. Оказалось, то была родинка. Когда Липину исполнился год, в доме случился пожар, в суматохе о младенце не сразу вспомнили, и из огня Липина вытащили уже с сильно обожженной головой. С тех пор Ван Липина часто мучили головные боли, а врачи, как ни пытались, ничем не могли ему помочь. Мать очень тяжело переживала это несчастье сына.

Тогда, в конце 50-х и начале 60-х годов, многодетным семьям, подобным семье Ванов, приходилось несладко. Но Липин был мальчиком незлобивым и послушным. Он прямо-таки источал заботу о своих младших братьях и сестрах и о друзьях-мальчишках из соседних домов. Никогда и ничего он для них не жалел.

Однажды осенью 1962 года семья Ванов в полном составе сидела за столом, поглощая свой скудный обед. Внезапно за окном послышался незнакомый голос:

– Подайте на пропитание…

В те годы в стране свирепствовал голод, и множество людей из внутренних областей Китая приехали в

Маньчжурию в поисках работы и еды. Мать Липина всегда сама подавала нищим, заходившим в дом. Но на этот раз Липин сам, вскочив прежде матушки с места, взял блюдо с овощами и выбежал на улицу. Перед ним стояли три старика, одетые в поношенную, латаную одежду, и с виду вроде бы ничем не отличавшиеся от самых обыкновенных нищих. Однако лица стариков светились доброй и ясной улыбкой: по всему было видно, что здоровья и бодрости им было не занимать. Нет, эти старцы, если приглядеться, совсем не были похожи на несчастных оборванцев, измученных голодом и лишениями. Один из них сгреб овощи с блюда, в одно мгновение проглотил их и махнул мальчику рукой, словно говоря: «Дай еще». Недолго думая Липин сбегал в дом и вынес старикам еще одно блюдо с овощами. Старцы все с той же молниеносной быстротой съели очередную порцию, переглянулись меж собой и, ни слова не говоря, пошли прочь. Не успел Липин оглянуться, как их уж и след простыл. Вот так старички!

Липин невольно смутился, и на то были веские причины. Ведь трое удивительных старцев были и в самом деле людьми необыкновенными. То были трое даосов, которые долгие годы жили в горах, совершенствуясь в мудрости Великого Дао. И с гор они спустились не милостыню просить, а для того, чтобы взять себе в ученики человека, которому было предназначено стать их преемником по школе. Этим человеком был не кто иной, как Ван Липин, недавно отпраздновавший свой тринадцатый день рождения.

А вот кто были трое старцев, которые постучались в дом Липина.

Первым был Чжан Хэдао, носивший священническое имя[1]1
  Среди даосов существовал обычай присваивать наиболее авторитетным наставникам особые священнические имена, которые обязательно включали в себя словосочетание «муж Дао» (Дао жэнь) и, кроме того, выражали жизненное кредо или своеобразие духовного достижения их обладателя.


[Закрыть] «Дао – человек Беспредельного». Ему шел тогда восемьдесят третий год, и он был учителем в шестнадцатом поколении школы Лунмэнь, относившейся к «Учению Совершенной Подлинности». Когда-то он был лекарем при дворе последнего китайского императора и получил прозвище «Божественный целитель».

Вторым был Ван Цзяомин, носивший священническое имя «Дао – человек Чистого Покоя» и монашеское прозвище Сунлин-цзы. Ван Цзяомин был учеником Чжан Хэдао и учителем школы Лунмэнь в семнадцатом поколении. В молодости он служил инструктором в знаменитой военной школе Вампу[2]2
  Вампу – школа военных командиров партии Гоминьдан, существовавшая в 20-х годах XX века в Гуанчжоу. Выпускники школы сыграли видную роль в революционном движении в Китае.


[Закрыть], прекрасно знал военное дело и, кроме того, обладал хорошими познаниями в математике. Ван Цзяомину было тогда семьдесят два года.

Третьим старцем был Цзя Цзяои по имени «Дао – человек Чистой Пустоты» и по прозвищу Иньлин-цзы, Цзя Цзяои тоже был учеником Чжан Хэдао и преемником школы Лунмэнь в семнадцатом поколении. Поскольку он умел лечить болезни, воздействуя на жизненные точки тела без применения игл, его звали «Игла Беспредельного». Цзя Цзяои был самый молодой из наставников: ему только что исполнилось семьдесят лет.

Само «Учение Совершенной Подлинности»[3]3
  «Учение Совершенной Подлинности» (Цюаньчжэнь-цзяо) – господствующее течение даосизма в Северном Китае, возникшее в XII веке.


[Закрыть] (Цюань-чжэньцзяо) возникло при династиях Цзинь и Юань[4]4
  Династия Цзинь, основанная племенами чжурчжэней, правши Северным Китаем в XII – ХШ веках. На смену ей пришла монгольская династия Юань, свергнутая в 1368 году


[Закрыть], которые правили Б Китае в XII–XIII веках. Наибольшим почетом в Цюаньчжэньцзяо пользуются «Пять северных патриархов»: Ван Сюаньфу, Чжун Лишу, Люй Дунбинь, Лю Хайчжэнь, Ван Чуньян. У патриарха Ван Чуньяна было семь учеников: Ма Юй, Тань Чудуань, Лю Чусянь, Цюй Чуцзи, Ван Чуй, Хао Датун, Сунь Буэр. Эти семеро получили прозвище: «Семь подлинных учителей Севера». Цюй Чуцзи по прозвищу Чанчунь и стал основателем школы Лунмэнь. Восемь столетий минуло с тех пор, и вот теперь Ван Липину предстояло стать преемником Цюй Чуцзи в восемнадцатом поколении[5]5
  Цюй Чуши, он же Чанчунь-цзы, – один из самых авторитетных даосских наставников Северного Китая в начале XIII века, долгое время был доверенным советником Чингис-хана, создателя монгольской державы. В 1221–1223 годах в составе войск Чингис-хана совершил путешествие на Запад, описав свои впечатления в пространном дорожном дневнике.


[Закрыть].

Среди даосов бытует поговорка: «Кто в жизни своей претворяет Великое Дао, тот и зовется мужем Дао». Говорят еще и так: «Кто телом и сердцем следует истине, повинуется одному лишь Дао, одно лишь Дао претворяет, тот и есть муж Дао». А если говорить подробнее, то в старину различались даосы шести рангов:

1. Даосы «небесной подлинности».

2. Даосы, достигшие вечного блаженства.

3. Даосы, жившие в горных скитах.

4. Даосы, удалившиеся от мира.

5. Даосы, оставшиеся в миру, но ушедшие в монастырь.

6. Даосские священники при храмах.

По образу жизни и степени личного совершенства все даосы делились на три категории: во-первых, даосы, поселившиеся в горах и целиком посвятившие себя стяжанию Великого Дао; во-вторых, даосы, обитавшие в монастырях и занимавшиеся изучением и перепиской даосских книг; в-третьих, даосы-миряне, которые имели семью и занимались совершенствованием, живя среди людей. Достижения таких даосов были, конечно, много скромнее достижении даосских отшельников.

Но вернемся к героям нашего повествования. «Дао – человек Беспредельного», Чжан Хэдао и двое его учеников много лет провели на знаменитой у даосов горе Лаошань, что на побережье Шаньдунского полуострова. Гора эта примечательна во многих отношениях: ее юго-восточная сторона высокой отвесной скалой нависает над морем, на ее вершине валяются в причудливом беспорядке огромные валуны, а между ними тянутся к солнцу яркие цветы и зеленые деревья, отбрасывающие уютную густую тень. День и ночь шумит под горой морской прибой, а ее вершину окутывают белые облака. Поднявшись на скалы, хорошо смотреть, как встает из-за моря солнце, наполняя золотым сиянием бескрайний простор океана: в этот момент кажется, будто весь огромный мир входит в тебя. Поистине, не найти лучшего места для тех, кто желает «взрастить в себе подлинное, воспитать свою природу».

Основатель секты Лунмэнь учитель Чанчунь. Портрет из даосского монастыря Байюньгуань. XIII

Из века в век приходили на эту гору даосские подвижники, строили себе уединенные обители, скрывались от мирской суеты в потаенных святых пещерах. Говорят, на этой горе имеется в общей сложности девять дворцов, восемь монастырей и семьдесят два скита.

Три старика даоса жили в одной из священных пещер – в пещере Чаньчунь. Прибегнув к старинному даосскому способу гадания, которое называется «распознаванием рисунка спины»[6]6
  «Распознавание рисунка спины» – старинный даосский способ гадания, основанный на изучении «рисунка спины» даосского наставника.


[Закрыть], они узнали, что учитель школы Лунмэнь в восемнадцатом колене вот уже десять лет живет на земле и настало время его разыскать и взять в обучение.

Над горой Лаошань стояла ясная лунная ночь. С моря тянул свежий ветерок. Даосы просидели в медитации четыре часа, а потом «Дао – человек Беспредельного» подозвал к себе учеников и сказал им: «С прошлого года мы уже несколько раз гадали по рисунку спины о преемнике нашей школы в восемнадцатом поколении, и каждый раз ответы наши сходились. Давайте хорошенько погадаем еще раз, посмотрим, что получится!» Ученики молча склонили головы.

Все трое снова погрузились в медитацию, закрыв глаза и даже как будто перестав дышать; теперь они созерцали «глазом мудрости». Перед их внутренним взором появился худой, нескладный мальчик. А потом каждый наставник записал на бумаге то, что увидел. Когда обрывки сложили вместе, оказалось, что в них значилось одно и то же:

«В середине года под знаком Огня. Огонь светит ярко, земля тучна. В стороне, где гром, у западного края Чанбо».

Обменявшись своими записями, старики весело переглянулись и разом выдохнули одно слово: «Прекрасно!» Не мешкая они вычислили день, благоприятный для того, чтобы спуститься с горы к людям.

И вот этот счастливый день настал. Даосы встали еще до рассвета, собрали вещи, совершили поклонения богам и легкими шагами двинулись вниз по склону. Впереди лежал долгий и трудный путь. А еще их ожидали встречи с многими людьми, которым сплошь и рядом требовалась помощь. Могли ли даосы, обученные разным необыкновенным искусствам, отвернуться от людских несчастий? Встретив больного, они лечили его болезнь, встретив нуждающегося – помогали ему в его нужде. А в результате, хоть и быстрые они были ходоки, но расстояние от горы Лаошань до Фушуня, что меньше тысячи километров, одолели за два с лишним месяца. Уж так заведено у даосов.

В день, когда старцы впервые попросили у Ван Липина еды, они уходили от дома своего будущего ученика радостно смеясь, словно не было у них за плечами тягот двухмесячного пути. Возвратились они в гараж – свое временное пристанище – и стали ждать, когда Ван Липин сам к ним придет.

А у Ван Липина после встречи со стариками было неспокойно на сердце. Его не оставляло желание увидеть снова этих необыкновенных и, по всему видно, таких мудрых и добрых людей. В тот год учился он в пятом классе школы. И вот на следующий день, после уроков он не пошел вместе с другими ребятами домой. Ноги будто сами понесли его куда-то, и неожиданно для себя он очутился на улице, ведущей к гаражу. А когда Липин зашел в гараж, он сразу увидел знакомую троицу. Старики сидели прямо на полу, о чем-то беседуя, с веселым и добродушным видом. Волна радости обожгла

Липина. Не чуя под co6oй ног, он подбежал к старикам и сел рядом с ними, силясь понять, о чем мудрецы переговариваются меж собой, как три закадычных друга.

Вот так наставники встретили своего ученика. Это случилось осенью 1962 года. Началась пятнадцатилетняя даосская учеба Ван Липина, полная суровых испытаний. Липин вступил на путь, ведущий из «низшего мира» в «средний мир».

Глава II. Закаливание сердца

Когда Липин впервые подсел в гараже к старикам даосам, те и бровью не повели и продолжали как ни в чем не бывало разговаривать о своем. О чем толкуют старцы Ван Липин уразуметь не мог, но сидеть рядом с этими людьми ему было почему-то необыкновенно радостно.

Хотя старцы беззаботно шутили и смеялись, тайком они уже внимательно осмотрели его, как осматривает врач пациента. Они быстро определили, что у мальчика был сильный ожог головы и что он часто моргает – и тут же, не сходя с места, устранили эти недуги. В тот момент Липин вдруг почувствовал прилив энергии, а его глаза словно наполнились ослепительным светом. Сердцем он чувствовал, что старцы эти – необыкновенные люди, и потому сидел неподвижно, охваченный смущением и восторгом, не решаясь вымолвить хоть слово. В глубине души он смутно понимал: старики говорят о чем-то очень важном и умном, нужно только уметь ждать, и эта правда в конце концов откроется ему.

А старики уже все разузнали об этом мальчике. Они узнали, что у него необыкновенная судьба и что мальчик точь-в-точь такой, каким они представляли себе своего преемника. Да, это преемник их школы в восемнадцатом колене! Но хотя задатки у него большие, он все еще, как говорится, «незрелая поросль, необработанная яшма», В тело его проникло много нечистых энергий, да и сознание его еще слишком незрелое и распущенное. Пусть-ка поскорее займется совершенствованием, хорошенько поработает над собой, взрастит свое сердце, как выращивают драгоценное дерево, впитает чистейшие энергии солнца и луны, постигнет Великое Дао. Ну а пока нужно поближе с ним познакомиться, поддержать его стремление дойти до последней, самой главной правды.

Старейший из незнакомцев быстро оглядел Липина лучистыми, слегка прищуренными глазами и сказал:

– Ну, школьник, время уже позднее, а до дому далеко. Не боишься один идти?

Липин, гордый и радостный оттого, что на него наконец обратили внимание, не задумываясь выпалил:

– А чего бояться? Я с приятелями часто до темноты в прятки играю. Я темноты не боюсь!

Сказал он эти слова, а старички так обрадовались, что чуть ли не в пляс пустились. За долгие годы жизни вдали от «грязи мира» души их ничуть не утратили детской непосредственности. Кто совершенствуется в Дао, тот знает и ценит целомудренную радость игры. Но где в безлюдных горах поиграть с настоящим ребенком? А спустишься с гор – и люди, которых ты встречаешь, несут тебе свои горести и печали, да и свои низкие помыслы тоже. За несколько месяцев, того и гляди, сам станешь таким же. А сегодня они наконец увидели плод своих трехлетних гаданий, встретили того, кто продолжит их тысячелетнюю традицию. Коли учитель встретил ученика, это событие немалое.

Даосский святой Люхар с жабой, дарующей богатство. Рисунок на камне. XIX в.

Как тут не повеселиться от души! И наставник уже потянул Липина за рукав:

– Пойдем-ка поиграем!

Старики, смеясь, вышли во двор гаража и увидели неподалеку небольшую насыпь. Уже стало совсем темно, и в нескольких шагах едва можно было разглядеть человеческую фигуру. Внезапно послышался голос Чжан Хэдао:

– Мы спрячемся вон за той насыпью. А ты, мальчик, если поймаешь хотя бы одного, считай, что поймал всех. Идет?

А два других старца стали подзадоривать Липина:

– Ну что, не боишься играть с нами?

Ван Липин был парнишка храбрый, да к тому же уверенный в себе: сколько ни играл он со знакомыми ребятами в прятки, никогда никому не проигрывал. Неужто он уступит этим старикам? Да и насыпь эту он знал превосходно: пара-другая деревьев, несколько ямок – где тут спрячешься? Не раздумывая Липин сказал:

– Хорошо, давайте начнем!

Он встал лицом к дереву, закрыл глаза руками и стал ждать, пока старички спрячутся.

Но Чжан Хэдао взял его за плечо и сказал:

– Не надо. Ты просто стой здесь и смотри, куда мы прячемся. Смотри внимательно, мы будем здесь, неподалеку, далеко не уйдем.

Сказал он это, а старички и с места не двигаются: стоят где стояли. Липин их подгоняет:

– Бегите, прячьтесь скорее!

Старики же стоят как вкопанные, и кто-то из них отвечает ему:

– Ты посмотри получше, мы уже спрятались! Услышав эти слова, Липин вгляделся в темноту: вокруг пусто, старичков и след простыл. Что за чертовщина? Разве может человек ни с того ни с сего исчезнуть? Даже звука шагов не было слышно.

Стал Ван Липин шарить там и сям, обыскал все укромные уголки, где мог бы спрятаться человек, – никого! Он искал, наверное, добрых полчаса, и никакого результата! Темнота еще больше сгустилась, стих ветер, над насыпью воцарилась мертвая тишина. Страха Ван Липин все же не почувствовал, но от долгих бесплодных поисков весь вспотел. И куда запропастились эти старики? Липин ума не мог приложить, где их еще искать.

Но как только мальчик, бросив свои поиски, вернулся от насыпи к дереву, у которого стоял вначале, все трое старцев тут же вынырнули перед ним из темноты и, громко смеясь, окликнули его:

– Ну что, ученик, на этот раз наша взяла? Увидев, как старики внезапно возникли перед ним, словно какие-нибудь волшебные воины, спрыгнувшие с небес, Липин на мгновение даже лишился дара речи, а потом, опомнившись, спросил:

– Где же вы прятались? Я все вокруг обыскал, а вас нет нигде!

– А мы все время вот тут и стояли. Ты бы посмотрел получше – может, и увидел бы нас, – ответил кто-то из старичков.

Никогда еще Липин не испытывал такого изумления.

Какую же игру затеяли даосы с Ван Липином? Они и вправду никуда не уходили, но дело в том, что они умели делать себя невидимыми. Простой человек не то что ночью, но и средь бела дня их не заметил бы. Этого Липин, конечно, еще не мог понять, но его уверенность в том, что старцы – и вправду люди необыкновенные, еще более окрепла. Сгорая от любопытства, Липин спросил стариков, как у них получилось такое, но Чжан Хэдао сказал только:

– Потом сам поймешь. А сейчас уже поздно, иди-ка домой спать. Днем учись Б школе, а по вечерам можешь приходить к нам играть, только не говори никому.

Липин побежал домой, а старики вернулись к себе.

Дома Липина встретили встревоженные родители, которые, конечно, принялись расспрашивать его, где он был и с кем встречался. Липин сочинил на ходу не очень вразумительный ответ, на том объяснение и закончилось. Липин был уже мальчик довольно самостоятельный, к тому же не доставлявший много хлопот родителям. Отцу с матерью куда больше приходилось заботиться о младших сестрах Липина.

Наскоро перекусив, Липин залез на кан, где уже давно спали сестры. Но в тот вечер сон не шел к нему. Необыкновенные старики не выходили у него из головы. Все трое стояли перед его взором так отчетливо, словно он видел их наяву. «Нет, это точно люди непростые!» – решил про себя Липин. Как ловко они от него спрятались! Словно какие-нибудь волшебники из сказки. И разговор у стариков какой-то странный. Впрочем, с ним тоже произошли прямо-таки волшебные перемены. Ушла куда-то вечно досаждавшая головная боль, да и глаза уже не причиняли беспокойства. «Чудеса, да и только!» – думал Липин и, как ни старался, не мог найти объяснения тому, что с ним случилось. «Завтра пойду туда опять», – подумал Липин и, придя к такому заключению, наконец уснул.

С тех пор каждый день после школы Липин под разными предлогами ускользал от приятелей и бежал к старикам. Всем троим было уже за семьдесят, пришли они издалека, чтобы прокормиться, и поэтому местные жители очень их жалели, Ну а старики умели лечить разные болезни, – так что очень скоро у них появились и преданные друзья. Хотя держались старцы очень скрытно и даже целительное свое искусство старались никому не показывать, слух о необыкновенных лекарях скоро облетел всю округу, и через пару недель у стариков уже не было отбоя от посетителей, а жалость, которую они поначалу внушали, сменилась благоговейным почтением. Поэтому ежедневные визиты к ним Ван Липина ни у кого не вызывали удивления. Мальчик помогал старикам по хозяйству; носил хворост, топил очаг, подметал пол, мыл овощи – одним словом, делал все, что мог. Закончив свою работу, он смотрел, как старики лечат больных, не смея проронить ни слова. А старцы, видя его интерес к их делу, радовались от души. Когда же посетители уходили, они рассказывали Липину разные удивительные истории, понемногу наставляя его в мудрости Дао.

Спустя некоторое время старики сочли, что их жилище привлекает слишком много людей, и поселились за городом, в старой заброшенной кузнице. Они сами привели кузницу в порядок, залатали стены и прохудившуюся крышу. Перед домом росли невысокие деревца, позади был разбит небольшой огород. Вокруг тишина и покой: самое подходящее место для отшельника-даоса. Неподалеку от кузницы, у подножия холма, была маленькая деревушка. Старцы стали ходить туда лечить больных, а жители деревни, люди простые и добрые, носили даосам еду, хворост и всякие вещи, нужные в хозяйстве.

К тому времени Ван Липин уже крепко сдружился со стариками и многое узнал об их жизни. Понемногу к нему приходило понимание того, кто такие даосы и чему они посвящают свою жизнь.

В ту осеннюю ночь в небе ярко светила луна и блестели звезды, дул прохладный ветерок, все вокруг дышало покоем. В домике, при дрожащем огоньке лучины три старца и Липин сидели на полу кружком, и Чжан Хэдао рассказывал истории про древних подвижников Дао. Ребенком Липин жил в деревне, и там ему часто доводилось слышать предания о волшебниках-даосах. Очень полюбил он эти удивительные, почти невероятные рассказы. Вот и сейчас он слушал Чжан Хэдао затаив дыхание, стараясь не пропустить ни единого слова.

Чжан Хэдао вспомнил кое-какие истории из жизни знаменитых «восьми блаженных»[7]7
  «Восемь блаженных», или «восемь бессмертных» (ба сянь) – восемь легендарных даосских персонажей, пользовавшихся огромной популярностью в китайском обществе с XII века.


[Закрыть], а потом стал подробно рассказывать об основателе школы Лунмэнь Цюй Чуцзи по прозвищу «Настоящий человек из Чанчуня». Этот великий наставник в девятнадцать лет стал даосским монахом, а через год попросился в ученики к прославленному даосу Ван Чуньяну. После того как Ван Чуньян «вознесся на Небо», Цюй Чуцзи много скитался по миру: побывал на западе, в древней столице Китая Чаньане, потом ушел на юг, в горы Наньшань, где поселился в заброшенном храме. Зимою там случилось невиданное для тех мест событие: с севера вдруг подул холодный ветер, и пять дней без перерыва валил снег, да такой густой, что даже летящих птиц нельзя было разглядеть. Все дороги замело, а добраться до храма, где жил отшельник-даос, и подавно не было возможности. Все эти дни Цюй Чуцзи, невзирая на холод и отсутствие пищи, сидел неподвижно в своей обители и медитировал. Все же на пятый день ему стало совсем невмоготу, и он подумал: «Видно, придется мне здесь умереть с голоду. Ну да будь что будет. Как говорят, „если даже смерть придет, умри, но от Дао не оступись“». Тут он совсем лишился сил и впал в забытье, Долго ли, коротко ли, только вдруг слышится ему голос: «Настоящий человек, прошу принять угощение!» Открыл он глаза – а вокруг светлым-светло, и какой-то старик стоит перед ним, почтительно сложив руки. Цюй Чуцзи смутился. «Вы, уважаемый, – говорит от старцу, – по такому глубокому снегу пришли сюда, чтобы поднести мне еду. Я вашего угощения не могу принять, вы уж простите великодушно», а старик ему в ответ: «Я здесь живу неподалеку, мне до вас дойти нетрудно. Я увидел во сне, что один добрый человек очень мучается в этом храме, вот и принес немного еды для него. Вы уж, пожалуйста, не откажите – примите мое скромное подношение». С этими словами он поставил у ног Цюй Чуцзи корзинку, повернулся и пошел прочь. Цюй Чуши хотел спросить старца, как его зовут, бросился за ним вдогонку, а старика нет как нет, и даже следов его на снегу не осталось. Ясное дело, старик этот был непростой.

Дождавшись, когда снег стаял и погода наладилась, Цюй Чуцзи спустился с горы и пришел к речке, которую в округе звали Паньци. Русло у этой речки было очень узкое, и поэтому в дождливую пору течение в ней становилось таким бурным, что никакой мост этот поток не выдерживал, а в сухую погоду вода в речке спадала настолько, что лодка по ней не проходила, и путникам приходилось переходить ее вброд. Видя, как много неудобств причиняет река Паньци, Цюй Чузци подумал: «Почему бы мне не сделать здесь какое-нибудь хорошее дело, не помочь людям? Добрые дела – основа совершенствования в Дао». И он стал переносить путников через речку на себе, а сам поселился поблизости, в заброшенном храме. Днем он носил людей с одного берега на другой, а по ночам упражнялся в медитации. Так он прожил шесть лет, ни на день не отступив от заведенного порядка. За эти шесть лет он немало преуспел в совершенствовании, семь раз переживал «великую смерть»[8]8
  «Великая смерть» – так в даосизме и буддизме именовался главный посвятительный опыт прозрения предельной реальности (нирваны, Дао). Он означал полное преодоление индивидуального «я» или, говоря словами древнего даосского мудреца Чжуан-цзы, способность «похоронить себя» и стать подобным «сухому дереву, остывшему пеплу». Впрочем, мотив смерти как великого посвящения универсален в мировой культуре. Он свойственен и архаическим религиям, и индийской йоге, и мистицизму суфиев и, наконец, православной аскетике (ср. монашеский идеал «умереть для мира»).


[Закрыть] и вновь возвращался к жизни. Воля его все крепла, сердце все больше утверждалось в искренности, и в конце концов он полностью превзошел «три нижних мира».