Текст книги "Приключения Оливера Твиста (адаптированный пересказ)"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Пока Монкс шагал взад и вперед, размышляя с мрачным и злобным видом об этом предложении и о возможностях увильнуть от него, дверь распахнулась и в комнату влетел доктор Лосберн.

– Этот человек будет схвачен! – воскликнул он. – Он будет схвачен сегодня вечером!

– Убийца Нэнси? – спросил мистер Браунлоу.

– Да, – ответил доктор. – Видели, как его собака шныряла около одного из старых притонов. Теперь там повсюду снуют сыщики. Сегодня вечером правительством объявлена награда в сто фунтов.

– Я дам еще пятьдесят, – сказал мистер Браунлоу, – и лично объявлю об этом на месте, если мне удастся туда добраться… Где мистер Мэйли?

– Гарри? Как только он увидел, что Монкса схватили, он поскакал на окраину, чтобы присоединиться к отряду ловцов убийцы.

– А Феджин? Что известно о нем?

– Когда я в последний раз о нем слышал, он еще не был арестован, но его схватят, быть может уже схватили. В этом они уверены.

– Прекрасно! – сказал мистер Браунлоу и повернулся к Монксу. – Вы приняли решение?

– Да, – ответил тот. – Вы… вы… сохраните мою тайну?

– Сохраню. Останьтесь здесь до моего возвращения. Это единственная ваша надежда ускользнуть от опасности.

Джентльмены вышли из комнаты, и дверь была снова заперта на ключ.

– Чего вы добились? – шепотом спросил доктор.

– Всего, на что мог надеяться, и даже большего. Я не оставил ему ни одной лазейки!

– Очень хорошо! – обрадовался доктор. – А теперь поезжайте прямо в полицейское управление, а я останусь здесь.

Глава L

Погоня и бегство

Неподалеку от Темзы, там, где стоит церковь в Ротерхизе, расположен самый грязный, самый странный, самый удивительный из всех многочисленных лондонских районов. Путник может очутиться здесь, лишь пробравшись сквозь лабиринт тесных, узких и грязных улиц, заселенных самыми грубыми и самыми бедными из береговых жителей. Пройдя по трущобам, путник выйдет к Темзе и окажется рядом с так называемым Островом Джекоба, окруженным грязным рвом глубиной в шесть-восемь футов в часы прилива и шириной в пятнадцать-двадцать в обычное время.

На Острове Джекоба склады стоят без крыш и пустуют, стены крошатся, окна перестали быть окнами. У домов нет владельцев; двери выломаны. Сюда ходят все, у кого хватает на это храбрости; здесь они живут, и здесь они умирают. Те, что ищут приюта на Острове Джекоба, должны либо иметь веские причины для поисков тайного убежища, либо дошли до крайней нищеты.

В верхней комнате одного из домов собралось трое мужчин, которые, то и дело бросая друг на друга взгляды, выражавшие замешательство и ожидание, сидели некоторое время в глубоком и мрачном молчании. Один был Тоби Крекит, другой – мистер Читлинг, а третий – грабитель лет пятидесяти, у которого нос был перебит во время одной из драк, а на лице виднелся страшный шрам. Этот человек был беглый каторжник, и звали его Кэгс.

– Хотел бы я, милейший, – сказал Тоби, обращаясь к Читлингу, – чтобы вы подыскали себе какую-нибудь другую берлогу, а не являлись бы сюда.

– Я думал, что вы чуточку больше обрадуетесь, увидев меня, – меланхолично ответил Читлинг.

– Видите ли, юноша, – сказал Тоби, – если человек держится так обособленно, как держался я, и, стало быть, имеет уютный дом, вокруг которого никто не шныряет и не разнюхивает, то довольно неприятно, когда его удостаивает визитом молодой джентльмен, находящийся в таких обстоятельствах, как вы.

– Тем более что у этого обособленного молодого человека остановился приятель, который вернулся из чужих стран раньше, чем его ждали, – добавил Кэгс, имея в виду себя.

Последовало короткое молчание, после чего Тоби Крекит, вздохнув, спросил:

– Так когда же забрали Феджина?

– Как раз в обеденную пору – сегодня в два часа дня. Мы с Чарли улизнули через дымоход в прачечной, а Болтер залез вниз головой в пустую бочку, но ноги у него такие чертовски длинные, что торчали из бочки, и его тоже забрали.

– А Бет?

– Бедняжка Бет! Она пошла взглянуть, кого убили, и рехнулась: начала визжать, биться головой об стенку, так что на нее надели смирительную рубашку и отправили в больницу.

– Скверно. Ну а где же юный Бейтс?

– Где-то слоняется, чтобы не показываться здесь до темноты, но он скоро придет. Теперь некуда больше идти, потому что у «Калек» всех забрали, а буфетная битком набита ищейками.

– Это разгром, – кусая губы, подвел итог Тоби. – Многих сцапают.

– Если они закончат следствие и Болтер выдаст остальных – а он, конечно, это сделает, – полицейские могут доказать участие Феджина и назначить суд на пятницу, а через шесть дней его вздернут, клянусь всеми чертями! – сказал Кэгс.

Подавленные этими словами, они какое-то время сидели молча, уставившись в пол, как вдруг услышали, что в дверь кто-то скребется, и в комнату вбежала собака Сайкса. Они бросились к окну, потом вниз по лестнице на улицу. Но самого Сайкса нигде не было.

– Что же это значит? – сказал Тоби, когда они вернулись. – Не может быть, чтобы он шел сюда!

– Если бы он шел сюда, он пришел бы с собакой, – сказал Кэгс, наклоняясь и разглядывая пса.

– Откуда она могла взяться? – воскликнул Тоби.

– Не мог же Сайкс покончить с собой? Как вы думаете? – спросил Читлинг.

Тоби покачал головой.

– Если бы он покончил с собой, – сказал Кэгс, – собака потянула бы нас к тому месту. Нет. Я думаю, он убрался из Англии, а собаку оставил.

Так как уже стемнело, то закрыли ставни, зажгли свечу и поставили ее на стол. Говорили мало, да и то шепотом, и так были молчаливы и запуганы, словно в соседней комнате лежало тело убитой женщины.

Вдруг внизу раздался нетерпеливый стук в дверь.

– Юный Бейтс, – сказал Кэгс, сердито оглядываясь, чтобы побороть страх, охвативший его.

Стук повторился. Нет, это был не Бейтс. Тот никогда так не стучал.

Крекит подошел к окну и, дрожа всем телом, высунул голову. Не было необходимости сообщать им, кто пришел: об этом говорило его бледное лицо. Да и собака встрепенулась и, скуля, подбежала к двери.

– Мы должны его впустить, – сказал Крекит, беря свечу.

– Неужели ничего нельзя поделать?

– Ничего. Он должен войти.

Крекит спустился к двери и вернулся в сопровождении человека, нижняя часть лица которого была обмотана носовым платком и голова под шляпой обвязана другим платком. Он медленно размотал платки. Побледневшее лицо, запавшие глаза, ввалившиеся щеки, борода, отросшая за три дня, изможденный вид, короткое, хриплое дыхание – это был Сайкс.

Он хотел было сесть к столу, но вздрогнул и, бросив взгляд через плечо, придвинул стул вплотную к стене и только тогда сел.

Никто не проронил ни слова. Он молча посматривал то на одного, то на другого. Если кто-нибудь украдкой поднимал глаза и встречал его взгляд, то сейчас же отворачивался. Когда его глухой голос нарушил молчание, все трое вздрогнули.

– Как прибежала сюда собака? – спросил он.

– Одна. Три часа назад.

– В вечерней газете пишут, что Феджина за брали. Это правда?

– Правда.

Снова замолчали. И вновь молчание прервалось стуком в дверь. На этот раз действительно пришел Чарли Бейтс.

– Чудовище! – вскрикнул Бейтс, увидев Сайкса. – Проводите меня в какую-нибудь другую комнату – я не хочу находиться с ним рядом! А если сюда придут, я его выдам, я это сделаю – предупреждаю вас заранее!

Завопив, мальчик бросился на Сайкса и благодаря неистовой энергии и внезапности нападения, повалил его на пол.

Трое зрителей казались совершенно ошеломленными. Они не сделали попытки вмешаться, и мальчик и мужчина катались по полу: первый, невзирая на мощные удары, вцепился в платье убийцы и во весь голос звал на помощь.

Однако борьба была слишком неравной, чтобы длиться долго. Сайкс подмял Бейтса под себя и придавил ему горло коленом. Тут Крекит оттащил его от Бейтса. А за окном уже мелькали огни, слышались громкие голоса, торопливый топот ног. Блеск огней стал ярче, шум шагов становился все сильнее. Затем послышался громкий стук в дверь.

– На помощь! – закричал Бейтс. – Он здесь. Выломайте дверь!

– Именем короля! – раздались голоса снаружи. Удары, частые и тяжелые, обрушились на дверь.

– Дайте мне веревку, длинную веревку! – крикнул Сайкс. – Все они толпятся у фасада. Я спущусь в Фолли-Дитч и улизну. Дайте мне веревку, а не то я совершу еще три убийства!

Охваченные страхом, воры указали, где хранятся веревки. Убийца второпях выбрал самую длинную и крепкую и бросился наверх.

Все окна в задней половине дома были давно заложены кирпичом, за исключением одного оконца, но оно было слишком узко, чтобы Сайкс мог пролезть. Пришлось искать другой путь наружу. Когда убийца выбрался, наконец, через дверцу чердака на крышу, осаждавшие дом кинулись в обход.

Прилив закончился, вода схлынула, и ров, окружавший Остров, превратился в илистое русло.

– Теперь они его поймают! – крикнул кто-то на ближайшем мосту, увидев крадущегося по крыше Сайкса. – Ура!

В толпе кричали и размахивали шапками.

– Я дам пятьдесят фунтов тому, кто захватит его живым! – крикнул старый джентльмен, появившийся на том же мосту.

Опять раздался рев толпы. В эту минуту в толпе пронесся слух, что дверь, наконец, взломали и преступника вот-вот схватят. Началась суматоха и давка.

В это время Сайкс, решивший, что ему уже пришел конец, приободрился. Он вскочил, решив сделать последнее усилие в борьбе за жизнь – спуститься в ров и, рискуя захлебнуться в иле, ускользнуть в темноте и суматохе.

Обретя новую силу, он оперся ногой о дымовую трубу, крепко обвязал вокруг нее один конец веревки и в одну секунду сделал прочную петлю на другом ее конце. Он мог спуститься по веревке так, чтобы от земли его отделяло расстояние меньше его собственного роста.

В тот момент, когда Сайкс накинул петлю на шею, собираясь пропустить ее под мышки, он бросив взгляд назад, на крышу и тут же вскрикнул от ужаса.

– Опять эти глаза! – завопил он.

Шатаясь, словно пораженный молнией, он потерял равновесие и упал через парапет. Петля на шее затянулась. Тело его дернулось, страшная судорога свела руки и ноги, и он повис, сжимая в коченеющей руке раскрытый нож.

Старая труба дрогнула от толчка, но устояла. Собака, до той поры где-то прятавшаяся, бегала с заунывным воем взад и вперед по парапету. Вдруг она прыгнула на плечи мертвеца, но, промахнувшись, полетела в ров и, ударившись о камень, размозжила себе голову.

Глава LI

дающая объяснение некоторых тайн и включающая брачное предложение без всяких упоминаний о закреплении части имущества за женой и о деньгах на булавки

Всего лишь два дня спустя после этих событий, в три часа пополудни Оливер сидел в дорожной карете, быстро мчавшей его к родному городу. С ним ехали миссис Мэйли, Роз, миссис Бэдуин и доктор, а следом в почтовой карете – мистер Браунлоу и еще один человек.

Накануне мистер Браунлоу очень осторожно ознакомил его и обеих леди с показаниями, вырванными у Монкса. Но, хотя они знали, что целью их путешествия является завершение дела, происходящее было настолько окутано таинственностью, что все испытывали сильнейшее беспокойство.

– Взгляните, вон там! – воскликнул вдруг Оливер, схватив за руку Роз и показывая в окно кареты. – Вон та живая изгородь, за которой я крался, боясь, как бы меня не догнали и не вернули. А там тропинка через поля, ведущая к дому, где я жил, когда был совсем маленьким. Ах, Дик, Дик, мой милый старый друг, как бы я хотел тебя увидеть!

– Ты его скоро увидишь, – отозвалась Роз, ласково сжимая его руки. – Ты ему скажешь, как ты счастлив и каким стал богатым; скажешь, скажешь, что и его сделаешь счастливым!

– О да! – подхватил Оливер. – Мы увезем его отсюда, оденем его, будем учить, пошлем в какое-нибудь тихое местечко в деревне, где он окрепнет и выздоровеет, да?

Роз ответила только кивком: мальчик так радостно улыбался сквозь слезы, что она не могла говорить.

А памятные места следовали одно за другим: они въехали в город увидели заведение гробовщика Сауербери, хорошо знакомые лавки и дома, и повозка Гэмфилда – та самая, что и прежде, – стояла у двери старого трактира. Здесь же высился работный дом – мрачная тюрьма его детства. В дверях и окнах он видел десятки знакомых людей; здесь почти все осталось по-прежнему, словно он только вчера покинул эти места.

Они подъехали прямо к подъезду главной гостиницы. Здесь их уже ждал мистер Гримуиг. Пообедав, он и остальные разошлись по каким-то делам, оставив Оливера по попечение Роз.

Вечером того же дня вернулись доктор Лосберн и мистер Гримуиг в сопровождении мистера Браунлоу и человека, при виде которого Оливер чуть не вскрикнул от изумления. Его уже предупредили, что придет его брат, но это был тот самый припадочный, которого он встретил однажды на базаре!.. Монкс бросил на мальчика взгляд, полный ненависти и сел у двери. Мистер Браунлоу, держа в руке какие-то бумаги, подошел к столу, у которого сидели Роз и Оливер.

– Этот мальчик, – сказал мистер Браунлоу, – единокровный брат присутствующего здесь Эдуарда Лифорда. Он незаконный сын моего дорогого друга Эдвина Лифорда, и бедной юной Агнес Флеминг, которая умерла, дав ему жизнь.

– Подтверждаю, – отозвался Монкс, бросив хмурый взгляд на мальчика. – Это их незаконнорожденный ублюдок.

– Вы позволяете себе оскорблять тех, кто давно ушел в иной мир, – сурово сказал Браунлоу. – Это позорно для вас. Не будем об этом говорить… Вы, Эдуард, должны сейчас повторить известную вам историю – для всех присутствующих.

– Ну так слушайте! – воскликнул Монкс. – Когда его отец заболел в Риме, к нему приехала жена, моя мать, с которой он давно разошелся. Она выехала из Парижа и взяла меня с собой. Нас он не узнал, потому что был без сознания и не приходил в себя вплоть до следующего дня, когда он умер. Среди бумаг у него в столе мы нашли пакет, помеченный вечером того дня, когда он заболел, и адресованный на ваше имя, – повернулся он к мистеру Браунлоу. – На конверте была короткая приписка, в которой он просил вас после его смерти переслать этот пакет по назначению. В нем лежали две бумаги: письмо к Агнесс и завещание.

– Что вы можете сказать о письме? – спросил мистер Браунлоу.

– О письме?.. Лист бумаги с покаянным признанием и молитвами богу. Он одурачил девушку сказкой, будто какая-то загадочная тайна препятствует его бракосочетанию с ней. В то время ей оставалось всего несколько месяцев до родов. Он поведал ей о том, что намеревался сделать, чтобы скрыть ее позор и умолял ее, если он умрет, не проклинать его. Он напоминал о том дне, когда подарил ей маленький медальон и кольцо, на котором было выгравировано ее имя; умолял ее хранить медальон и носить на сердце, как она это делала раньше.

– А завещание?

Монкс молчал.

– Что ж, скажу за вас, – заговорил мистер Браунлоу. – Завещание было составлено в том же духе, что и письмо. Он написал о несчастьях, какие навлекла на него его жена, о строптивом нраве и дурных страстях у вас, его единственного сына, и оставил вам и вашей матери по восемьсот фунтов годового дохода каждому. Все остальное свое имущество он разделил на две равные части: одну для Агнес Флеминг, другую для ребенка, если он родится живым и достигнет совершеннолетия. Если бы родилась девочка, она должна была унаследовать деньги безоговорочно; если мальчик – то лишь при условии, что до совершеннолетия он не запятнает своего имени никаким позорным, бесчестным, подлым или порочным поступком. Если бы он обманулся в своих ожиданиях, деньги перешли бы к вам.

– Моя мать, – повысив голос, сказал Монкс, – сделала то, что сделала бы любая женщина: она сожгла это завещание. Письмо же так и не достигло места своего назначения. Отец девушки под гнетом стыда и бесчестья бежал со своими детьми в самый отдаленный уголок Уэльса, переменив даже свою фамилию. Спустя некоторое время, его нашли мертвым в постели – его старое сердце разорвалось, не выдержав напряжения.

Наступило короткое молчание, после которого мистер Браунлоу продолжал рассказ.

– По прошествии многих лет мать этого человека – Эдуарда Лифорда, известного еще и под именем Монкса – явилась ко мне. Оказалось, что он бежал, когда ему исполнилось восемнадцать, похитив у нее драгоценности и деньги. Дорога его лежала в Лондон, где в течение двух лет он поддерживал связь с самыми гнусными подонками общества. Она страдала мучительным и неизлечимым недугом и хотела отыскать его перед смертью. Были предприняты самые тщательные поиски. В конце концов мы его нашли и Монкс вернулся с матерью во Францию.

– Там она умерла после долгой болезни, – про должал Монкс, – и завещала мне эти тайны, а также неутолимую и смертельную ненависть ко всем, кого они касались. Она отказывалась верить, что девушка покончила с собой, а стало быть и с ребенком, и не сомневалась, что родился мальчик и этот мальчик жив. Я поклялся затравить его, если он когда-нибудь появится на моем пути и, если сумею, притащить его к подножию виселиц, и посмеяться тем самым над оскорбительным завещанием отца.

Негодяй скрестил руки и в бессильной злобе стал вполголоса проклинать весь свет. Мистер Браунлоу повернулся к слушателям и пояснил, что еврей, старый сообщник Монкса, получил большое вознаграждение за то, чтобы держать в сетях Оливера.

– Что с медальоном и кольцом? – спросил мистер Браунлоу, поворачиваясь к Монксу.

– Я их купил у мужчины и женщины, которые украли их у сиделки, снявшей их с трупа – и вы бросил.

Браунлоу кивнул мистеру Гримуигу, который, стремительно выбежав из комнаты, вскоре вернулся, подталкивая миссис Бамбл и таща упирающегося супруга.

– Уж не маленький ли это Оливер? – заверещал мистер Бамбл с притворным восторгом. – Ах, Оливер, если бы ты знал, как я горевал о тебе! Я всегда любил тебя, как будто родного.

– Довольно, сэр! – резко сказал мистер Гримуиг и указал на Монкса. – Отвечайте: знаете ли вы этого человека?

– Нет, – решительно ответила миссис Бамбл.

– А вы?

– Ни разу в жизни не видел, – пробормотал мистер Бамбл.

– И, может быть, вы не продавали ему золотого медальона и кольца?

– Конечно, нет! – ответила надзирательница. – Зачем нас привели сюда и заставляют отвечать на такие дурацкие вопросы?

Снова Браунлоу кивнул мистеру Гримуигу, и снова сей джентльмен вышел, прихрамывая. На этот раз он вернулся с двумя старыми женщинами, которые шли, трясясь и шатаясь.

– Вы закрыли дверь, когда умирала старая Салли, – сказала шедшая впереди, поднимая высохшую руку, – но вы не могли заткнуть щели.

– Мы слышали, как Салли пыталась рассказать вам, что она сделала, и видели, как вы взяли у нее из рук бумагу, а на следующий день мы проследили до лавки ростовщика, – сказала вторая.

– Медальон и золотое кольцо! – каркнула первая. – Мы видели, как вам их отдали. Мы были поблизости, да, поблизости!

– Ну? – спросил мистер Гримуиг, направившись к двери. – Не желаете ли повидать и ростовщика?

– Нет! – ответила миссис Бамбл. – Что из того, что я продала эти вещи? Сейчас они там, откуда вы их никогда не добудете!

– Ничего, – отозвался мистер Браунлоу. – За одним исключением: мы позаботимся, чтобы вы оба не занимали больше должностей, требующих доверия. Уходите!

– Надеюсь… – пробормотал мистер Бамбл, с великим унынием оглядываясь вокруг, – надеюсь, эта злополучная, ничтожная случайность не лишит меня моего поста в приходе?

– Разумеется, лишит, – ответил мистер Браунлоу. – С этим вы должны примириться и вдобавок почитать себя счастливым.

Мистер Бамбл плотно нахлобучил шляпу и, засунув руки в карманы, последовал вниз по лестнице за подругой своей жизни.

– Ну что ж, пора заканчивать наш разговор. Эдуард Лифорд, знаете ли вы эту молодую леди? – спросил мистер Браунлоу, указывая на мисс Роз.

– Да, – был ответ.

– Но я никогда не видела вас! – слабым голосом сказала Роз.

– У отца несчастной Агнес было две дочери, – сказал мистер Браунлоу. – Какова судьба другой, младшей девочки?

– Девочку, – ответил Монкс, – когда ее отец умер в чужом месте, под чужой фамилией, не оставив ни письма, ни клочка бумаги, взяли бедняки-крестьяне, воспитавшие ее, как родную. Они не знали, кто она и откуда, но моя мать отыскала девчонку после искусных поисков, длившихся год.

– И взяла ее к себе?

– Нет. Моя мать оставила ее у селян, дав им небольшую сумму денег. А попутно рассказала этим людям о позоре ее сестры и просила их хорошенько присматривать за девочкой, так как у нее дурная кровь, поскольку она незаконнорожденная и рано или поздно собьется с пути. Ребенок влачил жалкое существование до тех пор, пока одна вдова, проживавшая в то время в Честере, увидев девочку, почувствовала к ней сострадание и взяла ее к себе. Года два-три назад я потерял ее из виду и снова встретил за несколько месяцев до этого дня.

– Вы видите ее сейчас?

– Да. Вот она, передо мной, – кивнул Монкс на мисс Роз.

– Но она по-прежнему моя племянница! – воскликнула миссис Мэйли, обнимая слабеющую девушку. – Ни за какие блага в мире не рассталась бы я с ней: это моя милая, родная девочка!

– Роз, милая, дорогая Роз! – закричал Оливер, также обнимая девушку. – Сестра… моя дорогая сестра!

Радость и горе смешались в одной чаше, но слезы не были горьки; ибо сама скорбь была такой мягкой, окутанной такими нежными воспоминаниями, что превратилась в торжественную радость. Все ушли, оставив Роз и Оливера наедине с их чувствами.

Долго-долго оставались они вдвоем. Наконец, тихий стук известил о том, что кто-то стоит за дверью. На пороге стоял Гарри Мэйли. Впустив его, Оливер выскользнул за дверь.

– Я знаю все! – сказал Гарри, садясь рядом с девушкой. – И я здесь не случайно: догадываетесь, что я пришел напомнить вам об одном обещании? Вы разрешили мне в любое время в течение года вернуться к предмету нашего последнего разговора, помните?

– Разрешила.

– Я должен был положить к вашим ногам то положение в обществе и то состояние, какие могли у меня быть. А если бы вы не отступили от своего первоначального решения, я бы взял на себя обязательство не пытаться ни словом, ни делом его изменить. Но разоблачения сегодняшнего вечера…

– Разоблачения сегодняшнего вечера, – мягко повторила Роз, – не изменяют моего положения.

– Вы ожесточаете свое сердце против меня, Роз, – возразил влюбленный. – Но послушайте же! Я не предлагаю вам теперь почетного положения в суетном свете, я не предлагаю вам общаться с миром злобы и унижений, где честного человека заставляют краснеть… Я предлагаю свое сердце и домашний очаг – только это, милая Роз, только это я и могу вам предложить.

– Что вы хотите сказать? – запинаясь, выговорила Роз.

– Я хочу сказать вот что. Когда я расстался с вами в последний раз, то решил так: если мой мир не может быть вашим, я сделаю ваш мир своим. Есть в самом преуспевающем графстве Англии веселые поля и густые рощи, а близ одной деревенской церкви стоит, ожидая нас, коттедж. И вы можете заставить меня гордиться им в тысячу раз больше, чем всеми надеждами, от которых я отрекся. Таково теперь мое положение и звание, и я их кладу к вашим ногам.

– Пренеприятная штука – ждать влюбленных к ужину! – сказал мистер Гримуиг, просыпаясь и сдергивая с головы носовой платок. – Но, похоже, все позади и мы можем сесть за стол. Однако, вначале я возьму на себя смелость поцеловать невесту. Ведь вы невеста, милая Роз?

Не теряя времени, мистер Гримуиг вскочил с кресла и поцеловал зарумянившуюся девушку. Его примеру, оказавшемуся заразительным, последовали доктор и мистер Браунлоу. Кое-кто потом утверждал, что это Гарри Мэйли первый подал пример в соседней комнате.

– Оливер, дитя мое, – спросила миссис Мэйли, – почему ты плачешь?

Оливер смотрел на Роз и Гарри, и в глазах его действительно стояли слезы.

– Бедный Дик умер! Он не дождался меня… – прошептал Оливер так, чтобы счастливые влюбленные не слышали этих печальных слов.

Глава LII

Последняя ночь Феджина

Зал суда был битком набит людьми. От перил перед скамьей подсудимых и вплоть до самого дальнего уголка на галерее все взоры были прикованы к одному человеку – Феджину. И ни на одном лице – даже у женщин, которых здесь было множество, не читалось сочувствия: только всепоглощающего желания услышать, как его осудят.

Феджин стоял, одну руку опустив на деревянную перекладину, а другую поднеся к уху и вытягивая шею, чтобы отчетливее слышать каждое слово судьи, обращавшегося с речью к присяжным.

Затем присяжные придвинулись друг к другу, чтобы обсудить приговор. А спустя несколько томительных минут в зале наступила мертвая тишина. Оглянувшись, Феджин увидел, что присяжные повернулись к судье. Сейчас будет произнесен приговор… Но нет, они попросили разрешения удалиться. Феджин всматривался в лица присяжных, когда один за другим они выходили, будто надеялся узнать, к чему склоняется большинство; но это было тщетно.

Снова он поднял глаза к галерее. Кое-кто из публики закусывал, кто-то обмахивался носовыми платками, так как в переполненном зале было очень жарко. Какой-то молодой человек зарисовывал лицо Феджина в маленькую записную книжку.

Наконец, раздался возглас, призывающий к молчанию, и все, затаив дыхание, устремили взгляд на дверь. Вернулись присяжные. И вновь он ничего не смог угадать по их лицам: они были словно каменные.

Спустилась глубокая тишина… ни шороха… ни вздоха… Виновен!

Зал огласился громкими криками, повторявшимися снова и снова. Это был взрыв радости толпы, ликующей при вести о том, что Феджин умрет в понедельник.

Шум утих, и его спросили, имеет ли он что-нибудь сказать против вынесенного ему смертного приговора. Вопрос повторили дважды, прежде чем Феджин его понял.

– Господа, я старик… безобидный старик… – прошептал он и умолк.

Его повели через комнату, находившуюся под залом суда, где арестанты ждали своей очереди. Потом сопровождающие увлекли его по мрачному коридору, освещенному несколькими тусклыми лампами, в недра тюрьмы.

Здесь его обыскали, а потом отвели в камеру для осужденных и оставили одного.

Он опустился на каменную скамью, служившую стулом и ложем, и попытался собраться с мыслями. Но в голове непрерывно крутились слова судьи: быть повешенным, за шею, пока не умрет… Быть повешенным за шею, пока не умрет…

Когда совсем стемнело, он начал думать обо всех знакомых ему людях, которые умерли на эшафоте – а некоторые не без его помощи. Может быть, кое-кто из них находился в этой самой камере и сидел на этом самом месте. Должно быть, десятки людей проводили здесь свои последние часы. Феджину показалось, что он сидит в склепе, устланном мертвыми телами…

Словно во сне, он пережил ночь и последующий день, а потом настала ночь с субботы на воскресенье. Это означало, что ему осталось жить только одну ночь. И пока он размышлял об этом, настало воскресенье.

Площадка перед тюрьмой была расчищена. Несколько крепких брусьев, окрашенных в черный цвет, положили заранее, чтобы сдержать натиск толпы. Это было нелишним, потому что многие ожидали зрелища казни. С раннего вечера маленькие группы бродили вокруг места, отведенного для эшафота, переспрашивая, не отложен ли приговор, не отменен ли?

Накануне назначенного времени у калитки привратницкой появились мистер Браунлоу и Оливер и предъявили разрешение на свидание с заключенным, подписанное одним из шерифов. Их немедленно впустили.

Слуга открыл внутренние ворота и темными, извилистыми коридорами повел их к камерам.

Они миновали несколько массивных ворот, пока не вступили в коридор с рядом дверей по левую руку. Подав знак остановиться, дежуривший тут тюремщик постучал в одну из них связкой ключей. Затем вместе с тюремщиком мистер Браунлоу и Оливер вошли в камеру.

Осужденный сидел на скамье, раскачиваясь из стороны в сторону. Лицо его больше напоминало морду затравленного зверя, чем лицо человека. Он без умолку что-то бормотал, словно бредил и, очевидно, принял вошедших за часть своей галлюцинации.

– Славный мальчик, Чарли… ловко сделано… – бормотал он. – Оливер тоже… ха-ха-ха!.. и Оливер… Он теперь совсем джентльмен… совсем джентль… уведите этого мальчика спать!

Тюремщик взял Оливера за руку и, шепнув, чтобы он не боялся, молча смотрел.

– Уведите его спать! – крикнул Феджин. – Он… он… причина всего этого. Дадут денег, если приучить его… Билл, не возитесь с девушкой… режьте как можно глубже глотку Болтера. Отпилите ему голову!

– Феджин! – окликнул его тюремщик.

– Это я! – встряхнулся еврей. – Я – беспомощный старик, милорд! Дряхлый, дряхлый старик!

Тут он заметил Оливера и мистера Браунлоу. Забившись в самый дальний угол скамьи, он спросил, что им здесь нужно.

– У вас есть кое-какие бумаги, – подойдя ближе, сказал мистер Браунлоу, – которые передал вам человек по имени Монкс.

– Все это ложь! У меня нет ни одной, ни одной!

– Ради господа бога, не говорите так сейчас, на пороге смерти! Ответьте, где они. Вы знаете, что Сайкс умер, что Монкс сознался… Где эти бумаги?

– Оливер, подойди! Я хочу сказать тебе что-то на ухо, – позвал Феджин, а когда мальчик подошел, зашептал. – Бумаги в холщовом мешке спрятаны в отверстии над самым камином в комнате наверху… Я хочу поговорить с тобой, мой милый. Я хочу поговорить с тобой.

– Хорошо, – ответил Оливер. – Позвольте мне прочитать молитву. Прошу вас! Сделайте это вместе со мной, и мы будем говорить до утра.

– Ты можешь вывести меня отсюда! Да, я знаю, ты можешь. Пойдем, я не хочу оставаться здесь! – он подталкивал Оливера к двери и горбился, словно пытаясь спрятаться за худенькой спиной мальчика.

– Вам больше не о чем его спрашивать, сэр? – спросил у мистера Браунлоу тюремщик.

– Больше нет никаких вопросов.

– Тогда прошу.

Дверь камеры открылась, и вернулись сторожа.

– Поторопись, Оливер! – крикнул Феджин. – Веди меня! Веди без шума, но не мешкай. Скорее, скорее!

Сторожа схватили его и оттащили назад. Феджин отбивался и кричал так, что это было слышно во всех коридорах.

Оливер чуть не упал в обморок после этой страшной сцены и так ослабел, что в течение часа, если не больше, не в силах был идти.

Светало, когда они вышли. Уже собралась огромная толпа, люди толкались, спорили, шутили. Все говорило о кипучей жизни – все, кроме страшных предметов в самом центре: черного помоста, поперечной перекладины, веревки и прочих орудий смерти.

Глава LIII

и последняя

Не прошло и трех месяцев, как Роз Флеминг и Гарри Мэйли сочетались браком в деревенской церкви, где несколько раньше Гарри принял сан священника. В тот же день они вступили во владение своим домом. Этот коттедж они делили вместе с миссис Мэйли, которая всячески помогала молодым и была необыкновенно счастлива.

После тщательного расследования обнаружилось, что если остатки промотанного состояния, находившегося у Монкса, разделить поровну между ним и Оливером, каждый получит по три тысячи фунтов. Так и было сделано. Монкс уехал в Новый Свет, где, быстро растратив все, вновь вступил на прежний путь. За какое-то мошенничество он попал в тюрьму, где был сражен приступом прежней болезни и умер. Так же далеко от родины умерли уцелевшие члены шайки Феджина.