Текст книги "Ибупрофен"

Автор книги: Булат Ханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Дороти

– Дороти!

Мусатов не расшнуровал ботинки и поставил их друг к дружке ровно, как по линейке. Между зубчиками молнии вновь затесался кусочек шарфа, поэтому замок на куртке заело. Пальцы соскользнули с собачки, упрямо застрявшей на месте.

– Дороти! – пропел Мусатов. – Доротея!

Наконец застежка поддалась. Соблюдая принципы симметрии, Мусатов повесил куртку на крючок справа. Слева красовался итальянский плащ, а два крючка посерединке пустовали.

На кухне Мусатов выложил на стол акционную поживу: багет с чесноком, пять пачек холостяцких рожков, подсолнечное масло, пряники с джемом, гватемальский кофе, фермерское молоко, настойку на оленьих рогах, набор губок для раковины, гель для душа, настенный календарь с собаками. На дне пакета обнаружились наклейки, вовлекающие азартных потребителей в розыгрыш ножей из нержавеющей стали.

Случайно увидев свое отражение в микроволновке, Мусатов застыл от ужаса. Субъект в микроволновке позорил человеческий род.

Спина выпрямилась сама собой, а пальцы потянулись к встопорщенным волосам.

– Дороти! Что же ты молчишь?

Стараясь не издавать ни звука, Мусатов подкрался к спальне дочери и с жутким «У-у-у!» распахнул дверь.

Мерно гудел процессор. Доротея следила за хитроумными графиками на мониторе. Тонкое запястье украшал заказанный по почте на отцовское имя белый браслет с древнегреческим изречением.

– Папа! – с укором воскликнула девочка. – Все время пытаешься ворваться ко мне через страх.

– И вовсе не хочу я к тебе ворваться!

Доротея слезла со стула и обняла папу. Ее теплый лоб уперся Мусатову в солнечное сплетение. Он погладил дочь по голове.

– Главное, что ты здесь, Дороти. Радость ты моя!

– Строго говоря, онтологически я самый далекий от тебя субъект, – сказала девочка. – А в бытовом плане ты прав: я здесь.

Мусатов умиленно прижал дочь к себе.

– Какая ты у меня умница! У-тю-тю!

– Папа, ну ты чего! Как будто я маленькая совсем.

Пока Мусатов готовил ужин, Доротея провернула на бирже выгодную сделку. Эта удачная ставка обеспечивала им как минимум два месяца безбедной жизни. На радостях Мусатов достал из кладовой бутылку детского шампанского, которую берег на день рождения дочери. Дороти выпила чашку и твердо отказалась от добавки.

– Слишком отчетливо выражен вкус, – объяснила девочка. – До того сладкий, что неразличимый.

– Дети любят сладкое. И для мозгов полезно.

– Когда вкус излишне резкий, мы как бы растворяемся в нем. А растворение в чем-либо подрывает нашу самость и закрывает доступ к осмысленному присутствию в озаботившем нас мире. В том числе и поэтому я выступаю против алкоголя.

При упоминании алкоголя Мусатов устыдился. Хорошо еще, что настойку на оленьих рогах спрятал подальше.

– Дороти, я же не каждый день!

– Все равно алкоголь – это подручное средство, чтобы сбежать от себя самого. Впрочем, ты зрелый субъект и свободен решать.

Мусатов уставился в свою тарелку. Вскоре, не выдержав молчания, он воскликнул:

– Я не согласен насчет побега! Наоборот, когда я пью, я гляжу в лицо страху.

– Я бы с тобой не согласилась.

– И зря! Благодаря алкоголю мне открывается смысл вещей, которых я раньше не понимал. Сразу проясняется, кто я и что мне делать. Главное – это умеренность.

– Папа, – рассудительно сказала Дороти, – ты путаешь осмысленность и мнимую повседневную понятливость. Пьянея, ты лишь замыкаешься во внутримирно сущем и уклоняешься от бытия. Опираясь на экзистентность, ты лишаешь себя возможности экзистенциального прорыва.

– Неправда! Ничего я себя не лишаю!

Мусатов застучал ложкой о стол.

– Легко это докажу, – продолжила дочь. – Ты замечал, что вся та якобы ясность, которая сопутствует опьянению, исчезает при отрезвлении? Наблюдал ли ты, как во время похмелья любая, даже самая заурядная мысль причиняет тебе боль?

– Есть такое, – признал Мусатов.

– Это все по той причине, что откровения, снизошедшие на тебя под градусом, ненастоящие. Говоря концептуально, при отрезвлении ты чувствуешь себя виновным, потому что заглушал зов бытия.

– Виновным – это уж точно, – сказал Мусатов. – Не по себе становится, если лишку хватану.

– Не по себе – это наиболее исходный феномен.

– Все так, доча, все так. Еще макарошек?

После ужина Дороти читала у себя в спальне, а Мусатов лежал в темном зале на кушетке, подогнув ноги, и следил за равномерностью дыхания. Если возникало подозрение, что одной ноздре досталось воздуха больше, чем другой, то при следующем вдохе акцент делался на обделенную ноздрю. Казалось, что одинаковое распределение кислорода по дыхательным путям защищает от жестоких внезапностей.

Из разговора с дочерью Мусатов понял, что самые ценное в алкогольных возлияниях – это выводы, которые извлекаешь из похмелья, а не легкость, что ему предшествует. Только чтобы извлечь эти выводы, надо быть умным, а также смелым. Смелые не боятся глядеть в лицо страху в минуты собственной слабости.

Соседи слева на полную громкость включили криминальную хронику. Сквозь тонкую стену до Мусатова долетали обрывки фраз: «К сильному пожару едва не привела…», «Незнакомец назвался Дмитрием и поначалу не вызвал у пенсионерки подозрений…», «Если вы стали свидетелем происшествия, просим нам позвонить…», «… многочисленные ушибы и переломы». Дыхание Мусатова напрочь сбилось с ритма. Он зажал ладонями уши и зарылся носом в подушку.

Везде грабили, жгли, терзали исстрадавшуюся плоть, ломали кости, рвали на части, втирались в доверие и снимали об этом рейтинговые передачи, пока где-то рядом его дочь беззаботно шуршала страницами в кроватке. Почему вокруг столько зла и нет от него спасения? Как получается так, что негодяи посягают на спокойствие даже тех, кто не переходит никому дорогу и довольствуется незаметным существованием в полуразваленной хрущевке?

Перед сном Мусатов проведал дочь. Она отложила книгу в сторону и сказала задумчиво:

– Все-таки смерть – это так странно. Вроде бы она случается со всеми и должна рассматриваться как явление социальное. Между тем для каждого субъекта существует только одна смерть – его собственная. Вся так называемая жизнь обретает целостность исключительно потому, что представляет собой не что иное, как подготовку к смерти.

– Доротея, полно тебе! Не забивай голову плохими мыслями.

– В смерти нет плохого или хорошего. Она просто есть.

Опережая дальнейшие возражения отца, девочка дернула за шнурок светильника. Комната погрузилась во тьму.

– Спокойной ночи, Дороти!

– Спокойной ночи. Не забудь почистить зубы.

Мусатов побрел к себе.

Больше зубов он беспокоился о грядущем переходе через границу яви и сна. Процесс засыпания доставлял мучения, которые вопреки здравому смыслу не ослабевали по мере их регулярного повторения. Сдаваясь темным силам Гипноса, Мусатов всякий раз словно умирал в тайной надежде не воскреснуть наутро. Его удручало, что он не обладал властью ни над явью, ни над сном, однако глубоко в сердце теплилась надежда, будто кривой и безобразный мир выпрямится, стоит лишь прерваться цепочке ежедневных утренних перерождений.

Чтобы смягчить засыпание, Мусатов пользовался услугами надежного посредника, а именно принимал стаканами самодельные коктейли. Выпивка выполняла функцию комфортабельного судна, на автопилоте переправлявшего Мусатова через черную реку прямиком в подземное царство.

И на этот раз настойка на оленьих рогах, смешанная с местным ректификатом, сработала превосходно. Только на самой границе, где черная река бесшумно впадала в необъятных размеров пещеру, в которой от начала времен обитали мрак и забвение, Мусатова слабо кольнуло чувство вины перед дочерью за нечищеные зубы.

– Зато профиде… прози… продезинфицировал, – пробормотал он последним усилием.

За завтраком Дороти вновь завела речь о смерти.

– Она парадоксальна, как и любой бытийный феномен. Смерть объединяет людей, и вместе с тем она же их разобщает. Смерть принадлежит нам как предпосланная данность, и ее нельзя упразднить, перераспределить или изъять из присутствия. Смертью увенчана всякая траектория и инициатива. Смерть, будучи не субстанциональной, заложена во всякую субстанцию.

– Доча, может, еще кусочек сыра?

– Папа, почему ты избегаешь философских тем?

– Да ну, ты что! Ничего я не избегаю.

Мусатов взял нож и сделал вид, что сосредоточен на сыре, который режет.

– Ты пытаешься переключить разговор в плоскость повседневности. Отвести мне глаза, образно выражаясь. А я предпочитаю смотреть на смерть под развернутым углом. Разве тебя не волнует вопрос, с какой интенсивностью следует думать о смерти, чтобы смириться с ее неизбежностью?

Нож соскользнул с твердой сырной поверхности и едва не задел палец Мусатова.

– Брось, чепуха это! Когда смерть придет, мы поймем, а до того не надо засорять себе голову.

– Твоя позиция тоже имеет под собой онтологические основания, – согласилась Доротея.

После завтрака она вернулась к биржевым раскладам, а Мусатов поплелся на улицу, чтобы не забивать голову дурными мыслями.

Урну у подъезда кто-то перевернул, и ветер разметал по разбитому асфальту объедки и окурки. Чьи-то грязные шинные следы стелились по пешеходной дорожке. Из внедорожника с затемненными стеклами раздавалась наглая рэперская читка под примитивный бит. Безродный пес с безразличной мордой вычесывал блох за ухом. Мусатов заозирался по сторонам в поиске одухотворенных лиц и не нашел ни одного. Ни одного красивого лица, ни одного горшка с цветами в окнах, ни одного клочка синего неба.

И как выпускать дочь в это чужеродное пространство? Как нужно не любить своего ребенка, чтобы столкнуть его с этим воплощенным убожеством, с незримых стен которого последние признаки добра тщательно соскоблили ревнующие завистники и гады, безучастные к чужим мечтам и надеждам?

Мусатов давно отключил домофон и вынул из двери звонок, сдал в комиссионку телевизор и мобильный, заблокировал соцсети и исключил из речи ругательства, но злобный колючий мир все равно просачивался к Доротее – через книги, через продуктовые этикетки, через криминальную сводку из соседней квартиры.

В магазине Мусатов взял с полки бутылку водки и не решился поставить обратно. Чтобы его не сочли за пьяницу, он доложил в красную корзину гранатовый сок, ряженку и набор итальянских специй. Кассирша отпустила все с равнодушным видом. Мусатов вдруг вообразил, что ей вчера угрожал ножом рассвирепевший от всеобщей несправедливости муж, и оттого кассирше сейчас совсем не до чужих искушений и переживаний.

На выходе Мусатов вспомнил, что не купил хлеб, и поплелся в пекарню, коря себя за рассеянность. Возвращаться в магазин было стыдно.

– Мне один ржаной, – сказал он почти уверенно.

– Еще что?

– Только ржаной.

– Выпечку со скидкой не желаете?

– Нет.

На Мусатова нахлынула волна неприязни к продавщице. Почему бы ей не проявить капельку уважения к незнакомцу и не совать ему под нос вчерашние плюшки? Как будто он сам не в состоянии решить, что ему надо.

Когда Мусатов убирал в пакет хлеб, бутылки водки и гранатового сока с предательским звоном ударились друг о друга. Пробормотав слова прощания, Мусатов выскользнул из пекарни и побрел прочь. Это позор. Позор! Обычно так стучат бутылки с водкой или пивом, когда их много. Продавщица решит теперь, что он издерганный нищий алкоголик, для которого и черствая слойка – роскошь. Такому ведь не то что ребенка – кота бесхвостого не доверишь.

А что, если он и правда не заслуживает чудесной дочери? Что, если Доротею, чуткую, смышленую, ангельскую натуру, его кроткую голубку, Мусатов всего-навсего выдумал и убедил себя в ее реальности? Что, если этот вымысел – единственный способ свыкнуться с гнетущей действительностью и не стать одним из героев той самой криминальной хроники?

Предчувствие жуткой истины коснулось Мусатова. Он побежал домой. Голос в голове неумолимо отсчитывал: «Один, два, один, два, один, два». Один – вперед выбрасывается правая нога, два – левая.

Взлетев по лестнице и чуть не сломав замок, Мусатов помчался в спальню и решительно распахнул дверь.

Мерно гудел процессор. На мониторе – красно-зеленое на черном – тянулись хитроумные графики.

Доротея оторвалась от компьютера.

– Папа, ты опять себя чем-то напугал?

Доктор Врач

Степан как будто продирался через лаз, темный и душный. Там, на выходе, ждало пробуждение. А следом душ и ибупрофен. Особенно ибупрофен. Даже сквозь сон чувствовалось, как раскалывается голова.

Будильник не звонил.

Наконец лаз оборвался. Тело синхронизировалось с мыслями и ощущениями. Не размыкая век, Степан потянулся за телефоном.

Разминувшись с тумбочкой, рука свалилась в пустоту. Степан машинально дернулся наверх, но спина будто присохла к жесткой постели. Шея напружинилась и стрельнула болью.

Помещение, в котором проснулся Степан, и близко не напоминало его комнату. Что-то просторное, необжитое и холодное.

Заложенный нос уловил аптечные запахи. Как если бы здесь постоянно открывали-закрывали склянки с лекарствами и их дух не успевал выветриться.

Тусклый свет мучил глаза. В черепушке гудело так, что Степан не поручился бы за реальность происходящего. Похоже, разум обманул с выходом на поверхность, и темный лаз по-прежнему держал в плену. Со Степаном такое раньше случалось не раз. Ранним утром он якобы пробуждался и беспомощно лежал в постели, в то время как на него беззвучно надвигалась мутно-белая сущность и, напугав до смерти, уплывала за угол обзора. Степан пробовал кричать – язык не слушался. Пробовал провожать призрак взглядом – шея не поворачивалась. А спустя минуту наступало настоящее пробуждение.

Степан крикнул – робко, слабо. Больше простонал, чем крикнул. Он еще не разобрал правила этого сна.

Слева что-то щелкнуло. Дверь, обшитая некрашеным металлом, распахнулась. Из коридорного мрака показался неизвестный тип в рабочей униформе. Он прошествовал к Степану и молча навис над ним.

Страх, который охватывал Степана в утренних снах о призраках, опять объял его. Не в силах зажмуриться, он озирал незнакомца. Поверх линялой джинсовой рубашки и замызганных синих штанов лоснился старый кожаный фартук. Лицо неизвестного, и без того продолговатое, вытягивалось за счет острой бороденки. В юрких черных глазах, словно питавшихся энергией за счет обескровленных губ и впалых щек, горело что-то нездоровое. Плешь подбиралась к темени со стороны лба, причем не по центру, а с флангов, точно продолжая вертикальные морщины. На залысине, что справа, выпирала шишка, похожая на намечавшийся рог.

– Ам! – рявкнул незнакомец и захихикал.

От его смеха стало холоднее. У Степана застучали зубы.

– Виноват, – признал тип. – Напугал так, что лишил вас дара речи. Наверное, мы не с того начали знакомство.

Тип вышел и захлопнул за собой дверь. Спустя мгновение он снова возник на пороге и отвесил вежливый поклон.

– К вашим услугам, Тарас Микитич Петренко. Дончанин в двенадцатом поколении. Урожденец Незалежной, так получается. Медик. Люблю рыбалку и холодное оружие. Бежал в Россию в разгар второй донбасской кампании. Холостой, бездетный, забочусь об отце-инвалиде. Рад приветствовать вас на своем операционном столе!

Степан вскрикнул и задергал руками. Лишь сейчас до него дошло, что он и впрямь на операционном столе. Чокнутый облачил его в полосатую пижаму, а также обмотал тело и ноги клейкой лентой в несколько слоев.

– Что вы дрыгаетесь, Степан? – с укором произнес «медик». – Операционный стол вовсе не значит, что я собираюсь вас оперировать. Может, я хочу провести над вами опыты. Или вообще занимаюсь черной трансплантологией.

Черные трансплантологи – торговцы органами, вспомнил Степан. Крадут здоровых людей и потрошат на запчасти.

– Помогите! – заорал он. – Пожар! Пож-а-а-ар!

Тип повел себя странно. Он вслух отмерил три широких шага и встал ровно напротив Степана. Длинные пальцы выудили из нагрудного кармана отвертку. Самозваный медик, взяв ее большим и указательным пальцем, тщательно прицелился.

Звякнуло в считаных сантиметрах от левого глаза.

– Заткнись, – приказал тип.

Маньяк бережно поднял отскочившую отвертку и убрал в карман.

– Люблю дартс, – как ни в чем не бывало продолжил сумасшедший. – Мажу постоянно, но люблю. Утешаю себя, что органически непригоден к этой игре. Чтобы выбивать три раза по шестьдесят, надо родиться англичанином или шотландцем и регулярно тренироваться в барах. Пивка тяпнул – партию сгонял. Еще тяпнул – еще сгонял. Никакой романтики.

Голос у психа был хорошо поставленный, мягкий. Не фальшиво-приторный, а по-настоящему сердечный. Чтобы добиться такой сердечности, нужно как следует над голосом поработать. Уж Степан-то знал.

– Вы теряетесь в догадках. Где вы, что с вами. То ли вас удерживает липкий кошмар, то ли вы очутились во власти двинутого изверга. Ловушка разума или причуды судьбы? Как думаете, а?

Степан заставил себя молчать. Клюнешь на наживку – вступишь в чужую вербальную игру. Пусть он и не слышал ни одной истории, в которой кто-то сбегал бы от черных трансплантологов, чутье подсказывало, что единственный шанс уцелеть – победить в психологической схватке.

– Какой вы неразговорчивый. Такое чувство, что мои друзья ошиблись и вместо болтливого блогера привезли мне вялого подписчика, который даже комментарии не пишет: настолько скупой на слова. Вы точно Степан Разин?

Степан спрятал взгляд в сторону.

– Ну вот, – пробормотал «медик». – Меньше всего я хотел играть в следователя и обвиняемого. В эту скучную игру. Сначала ты залезаешь к человеку в мозг, раскалываешь его мир, создаешь иллюзию тотального контроля над ним. А затем сломленное существо молит о пощаде. Этот квест я проходил не раз.

Резким движением чокнутый прижал щиколотку пленника к столу и повел отвертку по голой стопе. Медленно, едва касаясь острием. Как будто линию чертил. Комок смеха вырвался из груди Степана.

– Щекотно, что ли? А так?

Отвертка вонзилась в лодыжку, прямиком в выступавшую косточку.

Длинные пальцы сомкнулись на шее, давя крик. Перед глазами заплясали фиолетовые круги, увлекая в бездну.

Степан очнулся, когда псих щелкал пальцами перед носом. Гул в голове вернулся, хотя боль, как ни странно, притихла. Щиколотку тип перебинтовал. Марля на месте раненой лодыжки покраснела, но кровь сквозь бинт не сочилась.

На локтевом сгибе со стороны сердца Степан обнаружил катетер, выступавший из пластыря, как перископ над морской поверхностью. Теперь самопровозглашенный доктор мог без усилий пускать по венам что угодно: бензин, кипяченое молоко, кодеиновый сироп, любую синтетику. Все, до чего дотянется рука и фантазия.

– Не ладится у нас с общением, – посетовал псих, предусмотрительно отступив на недосягаемое расстояние. – То я что-то невпопад ляпну, то вы на контакт не идете. И все-таки я хочу, чтобы между нами установилось доверие. Чтобы диалог протекал без осложнений. А вы не согласны.

– Согласен, – поспешно ответил Степан.

– В коммуникации важна честность. Как говорил Шекспир, заподозрить честного человека в нечестности – значит нанести ему величайшую обиду. Мы с вами, Степан, честные люди, поэтому давайте держаться друг с другом искренне.

– Давайте.

– Откроюсь первым. Итак, сразу уточню, что я не провожу опыты и не разделываю туши. И зовут меня не Тарас Микитич Петренко. Я даже на Украине не бывал. Зато я в самом деле доктор. Дипломированный. Шесть лет в многопрофильной клинике и два года в департаменте здравоохранения. Уволили за то, что помогал подделывать страховки. Пнули из дружного коллектива, повесив на меня еще и грешки коллег. Эти ушлепки обелили себя за мой счет – типа благодарность такая за верную службу. Разбирательства, запугивания, в тюрьму заточили. Колония общего режима, представляете? Там-то я обрел полезные знакомства. Впрочем, мой рассказ начинает смахивать на исповедь, так что самое время прекращать.

Несмотря на показную и, судя по отсутствию запинок, мнимую откровенность, тип не сообщил ничего существенного. Сказать об этом прямо Степан побоялся.

– Как вас зовут?

– Пусть будет Николай. Или Антон. Или Сусликов Сурен Сигизмундович, какая разница. Примечательно не имя, а судьба. Зовите меня Доктор Врач.

– Почему вы вставили мне катетер?

– Чтобы ввести обезболивающее. Полагаю, ваша нога в нем нуждалась.

– Какое обезболивающее?

– Кеторал. Надежный и безопасный препарат.

– А почему…

– Ну хватит, – доктор выставил перед собой ладонь. – Такое чувство, что вы без допросов жить не можете. То обвиняемым прикинетесь, то следователем, как сейчас. Наседаете, наседаете. А вот не в вашем положении наседать.

Степан приподнял голову. Угол без малого девяносто градусов сохранялся недолго – шея моментально деревенела.

Кое-что разглядеть удалось. Высокий металлический стол со стальными лотками наподобие медицинских. Подвешенную под потолком черную камеру со зрачком, наставленным аккурат на Степана. И два точно таких же операционных стола – справа и слева. Тот, что слева, со стороны двери, пустовал. Справа же, под голубой клеенкой, громоздилось что-то, по очертаниям напоминавшее бездвижное человеческое тело.

Доктор, перехватив взгляд Степана, захихикал.

– Догадываюсь, о чем вы думаете. Загадочный объект, правда?

Степан промолчал.

– Наверное, вам любопытно, чего ради мне, такому потрепанному, привязывать вас к столу и делиться своей печальной и поучительной историей. Дело в том, что я большой ценитель вашего блога, Степан. Жду каждого ролика. Ваши разборы классических слэшеров, ваши стримы с прохождением хоррор-игрушек, ваши инсценировки из Лавкрафта – все это изумительно. О, а эта документалка о жанре снафф-муви, которую сразу же заблокировали! Не поверите, я весь даркнет перерыл в ее поисках. И ведь нашел!

Некрасивый бородатый человек, сжав кулаки, возбужденно тряс ими перед собой, будто желал накачать Степана мотивацией.

– Меня, как и вас, захватывает феномен насилия. Причем теоретический аспект волнует меня не в меньшей степени, чем практический. Я решил, что нам с вами есть что обсудить. И попросил моих друзей о маленьком подарке к Новому году. То есть о встрече с вами. Добровольно вы не явились бы, так что мои друзья пошли на не совсем законные меры.

Степан переваривал услышанное, а псих все говорил и говорил:

– Я к вам расположен с симпатией. Будет обидно, если вы глупыми действиями заставите поменять мое отношение. Поэтому сразу условимся о двух вещах. Во-первых, не надо кричать. Когда кто-то рядом паникует, я сильно нервничаю и злюсь. К тому же на помощь все равно никто не прибежит. Здесь промзона, да и шумоизоляция на высоте. А во-вторых, не играйте со мной в игры. Я болезненно воспринимаю любые попытки мной манипулировать. Постараетесь меня перехитрить, обмануть мое доверие – партия в дартс вам обеспечена. Не рыпайтесь. Просто примите эту ситуацию как эпик фейл.

Степан растерялся. Настолько нелепо звучало это выражение из допотопного сетевого жаргона.

– Знаете, как называли эпик фейл древние славяне? – Тип выдержал театральную паузу и оскалился: – Былинная неудача!

От бесноватого хихиканья хотелось зарыться в глубокую нору. Так смеялись безумные старики в самых жутких хоррорах.

– Я вообще ничего не понимаю! – вырвалось у Степана. – Вообще ничего.

– Так я все объясню. Смотрите, сегодня вы планировали вести ночной стрим. Назначили час, подогрели ожидание подписчиков.

– И что?

– Я буду гостем на вашем стриме. Новогодним сюрпризом для зрителей.

– Нет.

– Да. Проведем эфир, а затем я вас отпущу.

Степан задумался. По сути, выбора у него нет. Неясно, врет этот безумец или не врет, однако злить его по-любому не стоило.

– Вы только выигрываете от такого колоритного гостя, – напирал псих. – Дипломированный врач, сиделец, маньяк. Да я практически специалист по насилию! Представьте, какую аудиторию я соберу. У вас кубышка от донатов лопнет.

– Я не гонюсь за донатами.

– Не заливайте! Признайтесь, вы же нарочно в новогоднюю ночь стримите. В Новый год люди добреют и воображают себя благодетелями типа Деда Мороза. Кто тысчонку подкинет, а кто и пять.

– Вряд ли зрителей наберется много.

– Еще как наберется! Неужели вы думаете, что кто-то предпочтет вашей трансляции передачу «Голубой огонек»?

Доктор разразился приступом смеха, и Степан машинально зажал ладонями уши.

– Оказывается, как комично это звучит – «Голубой огонек», – пояснил псих. – Как будто отношения двух верных старых гомосеков. Страсть давно ушла, а огонек тлеет. Они уже не кувыркаются часами, но нежно и заботливо долбят друг друга в хорошо смазанное очко. Ой, не могу, хи-хи-хи!

Сумасшедший испытал почти детский восторг от собственной шутки.

– Анекдот вспомнился, – продолжал доктор. – Про заднеприводных. Знаете, чем отличается «KFC» от гейского порно?

– Не знаю.

– В гейском порно петушки более прожаренные!

Умом Степан понимал, что шутка плюс-минус толковая. Между тем нос заложило так, что надвигалась перспектива захлебнуться собственными соплями. Проклиная себя, Степан с позорным шумом втянул их и закашлялся.

Доктор помрачнел:

– Вам, должно быть, холодно? К сожалению, вынужден поддерживать здесь низкую температуру.

Перепады настроения у психа – то шутовство, то серьезность, то раздраженность, то дружелюбие, без предупреждений и без полутонов – все сильнее били по Степану. Казалось, мозг превратится в холодец и вытечет через нос.

– Сколько до трансляции?

– Буквально полчаса. – Безумец подмигнул. – Не терпится начать?

Он покинул помещение и сразу вернулся с одеялом, накрыв им Степана. Рваное и без наволочки, оно едва доходило до щиколоток. Тем не менее стало теплее.

– Спасибо.

– Пожалуйста! Это вы правильно сделали, что поблагодарили. Ненавижу, когда не говорят спасибо.

Доктор снова удалился.

Чтобы сохранять шансы на спасение, требовалось во что бы то ни стало освободиться от пут. Степан опустил одеяло до пупка и попробовал отодрать скотч на груди и на животе. Дохлый номер. Сунул руки под операционный стол и принялся искать пальцами линию отрыва клейкой ленты. Ногти наталкивались на складки, стопорились на крохотных бугорках. Плечи немели от напряжения, а заветный краешек, за который холодную изоленту можно поддеть, отколупнуть, отодрать, никак не попадался. Маньяк все учел.

Видит ли он дистанционно, что вытворяет его пленник? Идет ли запись через камеру?

Убеждая себя не паниковать, Степан повторно, предварительно натянув одеяло до подбородка, ощупал грудь и живот. Не за что зацепиться.

Дверь распахнулась. Псих внес ноутбук. Степановский ноутбук. Подвинув медицинский лоток, доктор поставил компьютер на стол. На плече у маньяка болталась брезентовая экосумка, из которой он извлек латексную маску Дональда Трампа.

– Вы ведь атеист, Степан? Не скрывайте, атеист. Вы рьяно верите в отсутствие высших сил и в каждом ролике это подчеркиваете. Поглядим, выстоят ли ваши, так сказать, принципы под натиском грядущих испытаний. Всех атеистов на аттестацию!

Псих сложил пальцы в воображаемую дудочку и сыграл на ней:

– Пум-пурум-пурум!

Степан спустил ладони на живот и незаметно ощупывал сантиметр за сантиметром в поисках слабого участка на клейкой ленте.

Между тем безумец напялил на себя маску, а также прикрепил на фартук петличку для микрофона.

– Волнуюсь, – признался доктор. – Как перед школьным спектаклем волнуюсь. В первом ряду расселись директор и гости из министерства, на втором шушукаются завучи и учителя, а дальше родители – мамашки в основном. И все чего-то зыркают, кряхтят, ждут от тебя. С разницей лишь в том, что сейчас взрослую братию успешно заменяет одинокий зрачок камеры. Как бы поэтично это ни звучало.

– Не волнуйтесь, – посоветовал Степан.

– Думаете? – Псих не заметил иронии. – А вот и правда: назло нервякам буду спокоен. В конце концов, у меня опытный напарник. Вместе мы любой эфир вытащим.

Доктор прошагал в ту часть помещения за операционным столом, куда не доставал взгляд Степана, и приволок оттуда прожектор на треноге. Установив освещение, маньяк настроил трансляцию.

– Добро пожаловать, дорогая публика! – отрапортовал он в камеру. – Меня зовут Донат Мартович Чаев. Чтобы избежать недоумения, сразу оговорюсь, что это тот самый стрим и на том самом канале. На канале Степана Стайкина, хорошо известного вам по творческому псевдониму Степан Разин. Его, кстати, вы можете наблюдать прямо за мной. Степан, поприветствуйте, пожалуйста, уважаемых зрителей, не стесняйтесь.

Псих слегка отодвинулся, и Степан флегматично помахал в камеру. Пока не время бузить.

– Ого, вас уже почти триста собралось! – продолжал безумец, глядя в чат. – Как вы там? Салатики заправили? Шампусик охладили? Что? Формат? Формат самый передовой. Просто зашибись формат. Специально для этой волшебной ночи мы приготовили отменные блюда: препарирование трупа, размышления о природе насилия и, как знать, пару-тройку острых закусок. Не переключайтесь!

Доктор на секунду замолк, читая сообщения.

– Само собой, я не выдам координаты, откуда мы вещаем. Это производственный секрет. Мои друзья надежно зашифровали эфир. Даже не заморачивайтесь по этому поводу. Почему Трамп? Потому что я с уважением отношусь к Дональду Фредовичу. Он крепкий старик, которого оболгали.

Степан слушал эту лабуду вполуха и не прекращал под одеялом искать слабый участок на изоленте.

– Имя и вправду смешное – Донат Мартович Чаев. Мой папашка любил пончики, а расплачиваться за его гастрономическое пристрастие пришлось мне. В садике и в школе меня дразнили, называли Бубликом и Печенькой. Разумеется, это лучше, чем грубые слова навроде «черт» или «лох», но все равно неприятно, особенно в детские годы. Зато сегодня мое имя в кассу. Так что шлите нам донаты. Средства пойдут на развитие канала.

Изолента не поддавалась. Да если бы и поддалась? С хрустом отдирать слой за слоем на глазах сумасшедшего в стадии обострения? План изначально так себе. Столько времени похерил.

– Что бы вам такого рассказать, пока народ подтягивается? Давайте ностальгическую историю расскажу. Когда учился в меде, жила в общаге у нас одна оторва. Василиса ее имя. Капец что вытворяла, разве что покойников не тырила из морга. Как-то раз на праздник, на день офтальмолога, набухались мы. Она вызвалась в своей вульве петарду взорвать. На слабо. Мы аж протрезвели от испуга. Кинулись уговаривать Василису, чтоб передумала. А она такая: «Нет уж, я согласилась, дрейфить не стану». Зажгла петарду и сунула себе под юбку. Петарда горит, я лихорадочно вспоминаю, как оказывать первую помощь в таких случаях. И нигде, представьте, ни в одном учебнике, ни в одном научном пособии, нет инструкций, что делать, если пиротехникой разворотило вагину. Короче, раздается взрыв и порохом конкретно так тянет. Суровый запашок, у меня аж брови встопорщились. Мы все взгляды на Василису направили, как будто она перепачканная сажей женщина, которая после артобстрела из-под завалов выбирается, вся шатаясь. Василиса презрительно так улыбнулась и выдала: «Легкое жжение и дискомфорт, а так норм». Огненная, конечно, баба, во всех смыслах. Теперь офтальмологом работает. Не замужем только. То ли ей в самом деле что-то раскурочило, то ли мужики рядом не выдерживают. На ее фоне любой себя слабаком почувствует.