Текст книги "Годы юности"

Автор книги: Бруно Саулит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава восьмая
Пешка превращается в ферзя

1

Однажды вечером Клав написал письмо своему бывшему однокурснику, теперь уже видному шахматисту:

«Здравствуй, Матис!

Прошло немало времени с тех пор, как мы с тобой виделись в последний раз, а я никуда дальше района не выезжал. Ты уже кандидат в мастера, поэтому позволь мне пожать тебе руку. Пускай твои кони скачут еще резвее и туры громят противника. И еще хочу пожелать тебе, чтобы в будущем году ты получил звание мастера.

Я тружусь о средней школе. Вот потому-то я и пишу тебе.

Когда мы еще учились в институте, то обещали друг другу помогать в беде. Ты в моей помощи пока не нуждался и неизвестно, понадобится ли она тебе вообще когда-нибудь, а вот я в твоей нуждаюсь. Поэтому и напоминаю тебе о нашем уговоре.

Я знаю, что ты очень занят в министерстве. Шахматы тоже требуют немало времени, по будь другом, сделай, как говорится, большую рокировку и приезжай к нам в какое-нибудь воскресенье на сеанс одновременной игры.

Когда приедешь, обо всем поговорим, в письме всего не расскажешь, да и сам знаешь, что писать я не мастер. Сообщи телеграммой, когда приедешь, чтобы я заранее мог составить лидайнскую сборную! С приветом.

Твой друг Клан Калнынь».

Клав ж в самом деле писать был не мастер, но письмо все же было написано, и он отнес его на почту.

Директору понравилась затея Клава, только в одном вопросе они разошлись. Калван считал, что Клав, как инициатор соревнования, должен добиться, чтобы в игре участвовал в Суна, а Клав был уверен, что старого математика все равно уломать не удастся.

– Почему? – удивлялся Калван.

– Со мной дядя и разговаривать не станет! Если я приглашу его, он только рукой махнет, уж это я знаю.

– Значит, мы оставим учителя Суну в стороне, хотя шахматы его конек? – не успокаивался Калван.

– Как знать. – сказал Клав, – может, и удастся уговорить, только уж вы сами сделайте это. На приглашение директора он скорее откликнется.

2

– Ни в каких сеансах я участвовать не буду, – ответил Петер Суна директору. – Если кто хочет смотреть представление, пускай идет в цирк. Билеты теперь купить нетрудно.

– А честь школы? – спросил Калван. – Мы условилась играть на двенадцати досках, а у нас нет ни одного настоящего шахматиста. Ребята, Калнынь да я – игроков достаточно, но мне сдается, что Зирнис нас всех легко обыграет.

– Так нечего было договариваться! – сердился Суна. – Прежде чем затевать, надо было подумать, чем это кончатся.

– Мы, например, надеялись, что вы тоже будете играть, а оказывается…

– Ничего не оказывается. Не стану же я играть с кандидатом в мастера!

– Но вы ведь хороший шахматист.

Суна засмеялся:

– Будь я хорошим шахматистом, я не сидел бы в Лидайне, а играл в Колонком зале с Ботвинником.

Калван должен был признать:

– Да-да, так оно и есть, хорошие шахматисты соревнуются с Ботвинником.

Но когда Суна взялся за портфель. Калван попытался еще раз:

– Я все же надеюсь, что вы будете играть. Коллектив очень нуждается в вашей помощи. Подумайте об этом!

– Мне нечего думать, мне надо работать, – немного растерянно проговорил Суна и ушел.

Но с той минуты стариком овладело какое-то беспокойство. Петер Суна, казалось, лишился точки опоры.

«Нуждаются во мне? – бормотал он про себя. – Сказки…»

Взволнованный, он уселся за шахматы, сделал несколько ходов, потом смешал фигуры и сердито махнул рукой.

«Они просто что-то замышляют. Тут, наверно, опять Клав чего-нибудь добивается – парень этот никак не угомонится. Пускай играют. – Суна уселся за стол и придвинул к себе тетради. – Пускай играют. Мало ли на свете сумасшедших».

Он проверил одну тетрадь, другую, но работа не ладилась. Временами казалось, что в голове гудит. Потом вдруг заколотилось сердце, и в конце концов Суне пришлось прилечь на диван.

Старость… Что поделаешь, когда здоровье начинает пошаливать? Он уже в годах, и нелегкая у него за плечами жизнь.

Суна прикрыл глаза н попытался ни о чем не думать, но в голове гудело по-прежнему, сердце колотилось еще сильней.

– Черт знает что такое! – пробурчал старый математик и поднялся.

Он прошелся по комнате и снова взялся за шахматные фигуры.

«А что, если все-таки попробовать? – вдруг подумал он. – Нет, из этого ничего не получится, пусть и не надеются! – И, рассерженный, он взялся за разбросанные фигуры: – Надо убрать, чтобы не торчали перед глазами».

С педантичностью математики Суна складывал фигуры в ящик, черные в одну сторону, белые – в другую. Не хватало одной черной пешки. Был король, ферзь, две ладьи, два слона и два коня, о пешек всего семь. Суна нагнулся и посмотрел под столом, но черной пешки там не оказалось.

Под диваном пешки тоже не было. Суна еще раз посмотрел в ящик, еще раз пересчитал пешки – семь штук! Восьмой пет как нет. Теперь хоть выкидывай весь ящик!

Суна достал носовой платок, хотел вытереть лоб – и вздрогнул. В носовом платке лежало что-то твердое.

– Так вот же она! – И он вздохнул с облегчением.

Потом в задумчивости, словно что-то вспоминая, старый учитель долго сидел за столом.

3

Постучали в дверь.

– Товарищ преподаватель, – сказал Роланд Пурвинь и вежливо поклонился. – мы хотели попросить у вас шахматы. Через полчаса качнется игра.

– Возьмите, они там, на столе. – Суна посмотрел на юношу усталым взглядом – Поставьте эту доску куда-нибудь подальше.

У Роланда что-то зашевелилось внутри, ему вдруг стало жаль старика. Хотелось сказать что-нибудь хорошее, теплое.

– Товарищ преподаватель… – заговорил Роланд.

По Суна посмотрел на него своими близорукими глазами я слегка кивнул головой:

– Ну ладно. Пурвинь, вас ждут, я тоже скоро приду.

Вместо обещанных двенадцати шахматистов собралось целых двадцать четыре. Участников турнира было бы еще больше, но тут вмешались Пурвинь с Абелитом.

– Совсем позориться нам все же пи к чему, – сказал Роланд.

И десяти-двенадцати еще мало искушенным энтузиастам шахмат так и не пришлось сесть за длинный стол. Среди отвергнутых оказался и Топинь.

– Что же это такое? – возмущался паренек. – Я вообще-то сыграл бы чин чином.

Валлис Абелит, однако, поддержал Роланда:

– Ты, Арвид, любитель шахмат, но на соревнованиях не игрок. На этот раз посмотри, как будут соревноваться другие. Кое-чему научишься.

– Ты уже забыл, как я однажды сделал тебе мат?

Валлис улыбнулся:

– Я ведь тебе тогда давал фору ладью.

– Ну вот! Подумаешь, ладью! Вообще-то и Зирнис может поставить свою ладью под удар. Разве долго в этой сумятице ошибиться? Пускай только ставит, уж я не растеряюсь.

Рассуждения эти все же не помогли, и, когда начался сеанс одновременной игры, Топинь оказался среди зрителей.

Лидайнцы уселись по одну сторону длинного стола. Команда получилась довольно пестрая: трое учителей – директор. Калнынь и Суна, – девять юношей из одиннадцатого класса, восемь из десятого и несколько лучших шахматистов из младших классов.

Кандидат в мастера Зирнис, стройный, сухощавый молодой человек в черных роговых очках, неторопливо ходил от одной доски к другой.

Первый ход он сделал один и тот же против всех: d2-d4.

– Это будет ферзевый гамбит, – шепнул Топинь стоявшим рядом девочкам.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Вера.

– Я этих мастеров знаю! Они только гамбит и играют. В газетах такие партии часто печатают.

Зирнис в самом деле начал ферзевый гамбит, пожертвовав пешкой с4. Некоторые ребята поспешили эту пешку побить, четыре мопсе опытных шахматиста попытались сохранить своего выдвинутого слона и тут же попали в тяжелое положение. Кандидат в мастера стремительно атаковал ферзевый фланг. Если ребята не сдавались, то только потому, что стыдно было проиграть в первые же полчаса.

– Вот молодец! – радовался Топинь. – Лупит, как маленьких!

Минут через двадцать Зирнис уже одержал две победы, чуть погодя сдался еще один противник, потом некоторое время ничего особенного не происходило. Лидайнцы держались. Однако сразу после первого часа они начали проигрывать подряд. Двенадцать проигранных партий и никаких особенных надежд на успех у остальных – в самом деле радоваться было нечему.

Среди оставшихся шести игроков были три учителя и три школьника – Пурвинь. Абелит и Лиепа, маленький мальчик из четвертого класса.

Самая мирная партия получилась у Зирниса с Клавом Калнынем. Кандидат в мастера был готов согласиться на ничью, но Клав не хотел принимать его дружеский жест. Он осложнил игру и запутался. Потеряв фигуру, Клав улыбнулся и опрокинул своего короля. Почти в то же время директор получил форсированный мат.

Маленький Лиепа уже в середине игры пожертвовал пешкой, поэтому победа Зирниса была здесь лишь вопросом временя.

Остались трое – Абелит, Пурвинь и учитель Суна. Друзья сидели рядом, а старый математик – в конце стола. Зирнис немного подумал и предложил Валдису ничью. Юноша не согласился.

– Ну и молодчина! – сказал Инерауд и подтолкнул Топиня: – Мастеру нос утирает. Это я понимаю! Сейчас будет одно очко!

Очко все же выиграть не удалось. Абелит, правда, играл на выигрыш, но ошибся, потерял пешку и сдался.

Зирнис занялся доской, за которой сидел Петер Суна. Хотя Клав и рекомендовал своего дядю как опасного противника, его игра вначале не предвещала ничего интересного. Старик играл обдуманно, но суховато и, как Зирнису казалось, довольно шаблонно. Только в середине партии Суна сделал необычный ход: надо было идти конем, а он пошел пешкой.

«Это ошибка? – решил Зирнис. – На королевском фланге у него дела неважные».

Теперь, когда у кандидата в мастера остались только два противника, он еще раз взвесил создавшееся положение. Кое-что ему не нравилось. Центральные пешки белых были блокированы, а казавшееся слабым поле d6 черных атаковать нельзя было, во всяком случае теперь.

Зирнис переместил ладью на ферзевый фланг и подошел к другой доске. Эта партия тоже не сулила легкой победы – Пурвинь упорно сопротивлялся и даже обеспечил себе известное преимущество.

«Ничего! Не выдержит», – подумал Зирнис, сделал ход королем и вернулся к Суне.

Старый математик перешел в атаку.

Зирнис нахмурился и поставил ладью обратно на линию «е». Атака черных не обещала ничего хорошего.

Сделав ход против Роланда, Зирнис опять подошел к Суне.

Черные выдвинули вперед пешку.

«Черт подери! – рассердился Зирнис. – Старик этот хитер. Теперь я завяз. Интересно, понимает ли это он сам?» – И кандидат в мастера пытливо посмотрел на противника.

Сквозь стекла очков на него глядели колючие, чуть улыбающиеся глаза. За несколько десятков минут Петер Суна помолодел по крайней мере лет на пятнадцать.

Немного помешкав, Зирнис улыбнулся и пожал противнику руку. Случилось невероятное – Крючок победил шахматную знаменитость!

Зирнис занялся последней доской. И здесь игра вошла в решающую стадию. У обоих противников было по коню и по две пешки.

Роланд объяты шах. Зирнис отодвинул короля за пешку.

– Тут у нас будет еще одно очко! – сказал Суна племяннику.

– Ты думаешь? – спросил Клав и посмотрел на дядю.

– Я вижу!

Клав еще ничего не видел. Не видел и Роланд. Он опять объявил шах, и белый король ушел.

Пурвинь думал долго, но одно было ясно: если он не будет продолжать объявлять шах, Зирнис продвинет короля вперед, и партия будет проиграна. Он еще раз объявил шах, ходы повторились, и игра закончилась вничью.

– Поздравляю! – Зирнис подал Роланду руку. – Вы сыграли правильно.

– Нет, он сыграл неправильно! – довольно резко заметил Суна.

– У вас есть другой вариант?

– Да.

– Интересно! – Зирнис уселся и расставил фигуры в прежнем положении. – Посмотрим.

– Давайте! – Суна прищурил один глаз.

– Ваш ход.

– Я иду пешкой!

– В таком случае, я бью вашего коня.

– Пожалуйста!

– А потом? – Зирнис уже начинал терять самоуверенность. У старика, видимо, опять было что-то на уме.

– Потом? Потом пешка превращается в ферзя.

– Ну, ну, не так быстро! – попытался возразить противник.

– Не так быстро, но все же пешка превращается в ферзя! – торжествовал Супа.

– Пешку можно бить конем, – еще раз попытался возразить Зирнис, по в конце концов признал: – Да, вы правы. Если я эту пешку побью конем, то крайняя становится ферзем. Ясно. Этого я не заметил.

В тот день Супа одержал уже вторую победу, по самое неожиданное случилось под вечер, когда к нему зашли Абелит, Пурвинь и Жидав.

– Не возьметесь ли вы руководить пашей шахматной секцией? Вы могли бы нас многому научить, – сказали они.

– Ну, ну! – отмахивался Суна. – Поспешишь – людей насмешишь. Надо обдумать. Пока я вам ничего не обещаю.

– Все будет хорошо. – сказал Роланд, когда ребята возвращались домой. – Могу ручаться, что скоро Супа будет делить с нами все радости и горести.

Глава девятая
Радости и горести

1

Реки освободились от льда и помчались вперед, навстречу песне. Земля просохла и медленно меняла серо-бурую окраску на ярко-зеленую. Поутру весна слышалась в свисте скворцов, а по вечерам – в хриплой песне вальдшнепов. Весну можно было почувствовать и в дуновении ветра, и в робком запахе первых подснежников.

Петеру Суне до сих пор некогда было интересоваться запахами и красками времен года, но этот день был совсем особенный.

– Нечего вечно торчать дома, – сказал Суна после обеда, надевая черное, уже порядком поношенное пальто.

Он сказал это, как будто оправдываясь перед самим собой, что нарушает привычный порядок.

Очутившись на школьном дворе, Суна невольно остановился.

Куда же пойти? По правде говоря, старому математику идти было некуда. Получив зарплату, он уже отнес сто рублей в сберегательную кассу, а нескольких десятирублевок, аккуратно сложенных в бумажнике, в лучшем случае хватит до следующей получки. Поэтому в сберкассу идти незачем.

«Может, заглянуть к старому знакомому – к сыровару? Ну, нет!» – Математик покачал головой.

Нет, он туда не пойдет. Если сыровар хочет, то пускай приходят к нему первый.

Суна немного постоял на дворе, посмотрел па ясное весеннее небо, па ровные дорожки, местами не успевшие еще как следует просохнуть, и вдруг заметил, что позабыл надеть калоши.

Он уже хотел было вернуться, по тут во двор ворвался порывистый ветер, встряхнул ветви деревьев с только что распустившимися почками в подхватил полы пальто старого математика…

Со стороны могло показаться, что Суна на мгновение потерял равновесие. Он покачнулся и, улыбнувшись, пошел против ветра, забыв о калошах.

«Пускай сыровар делает своп тминные сырки, – подумал учитель. – Можно и просто так походить, погулять».

И Петер Суна пошел гулять. Он выбрал длинный путь – пошел кругом, через весь горох На улицах все же суше, чем на полевых дорогах. Свернув у здания почты, оп вместе с запахами весны вдохнул какой-то горячий, резкий запах По улице ехала машина и укатывала только что разлитый асфальт.

Вот оно что! Суна остановился у самого края тротуара и снял очки. Улочка эта всегда считалась самой грязной и неровной в городе, а теперь ее покрыли асфальтом. Вот это дело!

– Эй, посторонитесь! Как бы вас не испачкали! – сказал человек в сером комбинезоне.

Учитель, извинившись, поднял шляпу и пошел прочь, но казалось, что жар от асфальта преследует его. Возможно, что виной тому и послеобеденное солнце. Супе стало жарко, он расстегнул пальто. Весною все холят в пальто нараспашку…

У витрины толпились ребята. Суна подошел и уже собрался сердито спросить, чего они тут толкутся и почему подняли крик, но вдруг в удивлении остановился. В окне были выставлены велосипеды, мячи разных размеров и сетки, а ла самом виду – три шахматные доски.

«Что за лавка?» – по привычке, спросил он самого себя, но его, должно быть, услышали ребята, потому что один из них сказал:

– Это универмаг. Вчера открыли. Даже крючки для удочек можно купить.

Суна недоверчиво покачал головой, посмотрел наверх и, прочитав надпись над витриной, убедился, что мальчишки правы. И тут он увидел, что новым был не только магазин, но и весь дом. А соседний с ним дом? Нет, как хотите, а Суна и его видел впервые.

Казалось, кто-то тащил старого математика вперед. Он почти бежал и все с большим волнением смотрел вокруг. Как же случилось, что он до сих пор не заметил этих перемен в своем городе? Город ведь вырос тут же, рядом, в полукилометре от школы, где на первом этаже обитал он, Петер Суна, старый барсук, ничего не видевший дальше своей норы.

Люди клали камень за камнем, пока не вырастал дом, сажали вдоль улиц липки, и вот через годы здесь зашумят аллеи…

Быть может, кто-нибудь из тех, кого старый Супа обучает теперь алгебре или тригонометрии, со временем станет архитектором или инженером. Быть может, кто-нибудь из них вспомнит бывшего учителя, считавшего математику самым важным, единственно достойным порядочного человека занятием. Очень может быть, что так и будет, но во сколько раз больше была бы его радость, если бы люди спустя годы рассказывали о нем своим детям: «Это дерево посадил наш учитель, он хотел, чтобы город был красивым…»

Ветер опять вырвался из-за угла, налетел на афишный столб, содрал афишу и швырнул се Петеру Суне прямо в грудь.

«Это еще что такое?» – подумал математик, бережно развернул лист бумаги и посмотрел на него. На афише крупными буквами было написано, что в воскресенье, второго мая, в парке лидайнской средней школы открывается стадион.

Стадион? Суна смутился. Стало быть, и стадион уже сделали, хотя учитель математики ни разу даже не сходил туда.

Почему мальчики не напомнили ему об этом? Два раза в неделю Суна теперь вел шахматный кружок, но, видимо никто не решался заговорить с ним о стадионе.

Ветер опять подхватил афишу. Суна подошел к столбу и попытался прикрепить содранный лист. Три кнопки ему удалось вытащить и воткнуть заново, а четвертая обломалась. Угол афиши теперь задрало кверху.

Петер Суна опустил руку в карман, но ничего похожего на кнопку, конечно, не нашел. Он вынул кошелек, достал десятирублевую бумажку и в новом универмаге купил коробку самых крупных кнопок. Потом тщательно прикрепил афишу. Прикрепил не в четырех, а в шести местах, чтобы весенний ветер опять не сорвал ее.

Суна отправился дальше. Он шел и думал. Как звали глупца, искавшего счастливую страну Муравию и пожалевшего потом о зря потерянном времени? То ли Марнигок, то ли Моргунок – это неважно. Важно, что такие люди бывают. И не только в книгах…

В тот самый вечер старый Мейран кончил высаживать в парке цветы, а Валдис Абелит и Арвид Топинь водрузили на стадионе мачту для флага. Лидайнцы были готовы к встрече праздника.

2

Второго мая еще задолго до обеда в парк начали собираться люди. Шли пешком, ехали на велосипедах и повозках. а в половине двенадцатого прибыла трехтонка, с которой оркестр механизаторов сгрузил медные трубы. Парни эти уже давно вышли из возраста, когда можно участвовать в соревнованиях средних школ, поэтому они решили выступить хотя бы со своими трубами: какие бы ни были музыканты, праздника музыкой не испортишь.

У скамей для зрителей Калван разговаривал с человеком невысоко роста в темно-синем пиджаке и безукоризненно отутюженных белых брюках. Он уже некоторое время бродил по стадиону и, не сумев расположить к себе Клава Калныня, не отходил теперь от директора.

Человек в белых брюках во всем старался отыскать недостатки.

Довольно громко, так, чтобы его слышали и зрители, он прежде всего раскритиковал планировку поля.

– Да и беговая дорожка, в общем, дрянная, – сказал он и, взяв щепотку гравия, растер ее на ладони. – Дорожка не годится, а баскетбольная площадка совсем никудышная. Видно, ваш Калнынь еще зелен. Я все это устроил бы совсем иначе.

– А как? – приличия ради спросил Калван.

– Разве это грунт? – Руководитель спортивной жизни района (человек в белых брюках был действительно руководителем спортивной жизни) повел директора в другой конец поля. – Посмотрите хорошенько! Тут можно глину месить или танцевать, но не играть в баскетбол… Ну, извините! Да знает ли вообще ваш Калнынь, что такое баскетбол? Когда я после войны играл в Валмиерской «Даугаве»…

– Калнынь три года подряд играл в республиканской сборной, – перебил директор ярого критика.

– В сборной? Что вы говорите? Ваш Калнынь играл в республиканской команде? Да, возможно, возможно. Кто только не играл в нашей сборной! Но грунт, грунт все же никуда не годится! Я бы погуще покрыл его шлаком.

– Разве Калнынь с вами не говорил о шлаке? – Теперь пришла очередь Калвана. – Он ведь осенью ездил в район.

– Возможно, весьма возможно, – небрежно сказал руководитель и посмотрел на часы. – Опять никакого порядка! Три минуты первого, а они еще не начинают!

Но вот загремел марш. Механизаторы, правда, то и дело фальшивили, но Топинь, шагавший в строю физкультурников, пытался убедить маленького Инерауда, что музыканты фальшивят умышленно, что так получается даже торжественнее.

Единственный, кто в эту минуту чувствовал себя неловко, был математик Петер Суна. Возможно, никто и не заметил его, но старому учителю все же было нс по себе. Суна ведь еще никогда не присутствовал на спортивных соревнованиях, никогда не интересовался удачами и неудачами своих воспитанников на зеленом поле… Но как усидишь дома, когда солнце плывет над землей и пол-Лидайне собралось в старом парке?

Суна уже заранее облюбовал укромное местечко в самом отдаленном углу стадиона, и, когда ему удалось увести с собой и Мейрана, на душе стало как-то легче. Рядом будет пожилой человек, он-то уж, конечно, не станет восхищаться каждым пустяком.

Но старый Мейран громко радовался и хорошей погоде, и флагу па новой мачте, и ярким костюмам физкультурников. Садовник, видимо, даже волновался, потому что трубочка у него во рту беспрестанно дымилась.

– Курить тебе надо бы бросить! – проворчал Суна. – Пожилой человек, а дымишь без продыху. Так у тебя скоро и в груди заскрипит.

Старый Мейран махнул рукой.

Физкультурники уже выстроились посреди поля, и человек в белых брюках поздоровался с ними.

– Кто этот хлыщ? – тихонько спросил Инт Роланда.

– Анатолий Буцис, из районного комитета по делам физкультуры и спорта.

Буцис тем временем справился с первым волнением, которое охватывает каждого оратора в начале речи.

– Спорт – очень важное дело, – говорил он. – Здоровая, сильная молодежь – наше будущее. А будущее – оно еще впереди.

«Что он городит!» – злился Клав.

Но вот он добрался до самого главного. Оказалось, что стадион в Лидайне построен только благодаря тому, что районный руководитель неустанно и самоотверженно поддерживал это начинание.

У Клава даже лицо передернулось. Надо бы теперь подойти к этому молодому человеку и напомнить ему разговор о шлаке. Быть может, тогда Буцис сразу бы замолчал.

«Пускай себе говорит, – сдержался Клав. – Из-за какого-то Буциса не стоит портить себе настроение».

Короткую речь произнес Калван, потом оркестр сыграл гимн, и стадион был открыт.

Через несколько минут должны были начаться соревнования.

3

– Здравствуйте, – сказала Бирута и подала Клаву руку. – Желаю удачи в этот большой для вас день.

– Спасибо! – Клав посмотрел на Бируту. Те же темно-русые косы, те же ямочки у губ. Он их столько раз видел и так давно уже знал…

– Вы теперь очень заняты?

Клав покачал головой.

– Тогда можно мне кое о чем попросить вас?

– Вам всегда можно, Бирута. Всегда.

– Вы не разрешили Ирбите бежать?

– Да, девочка была больна.

– А если я очень попрошу вас, Клав?

– Не надо просить, Бирута. Вера еще не в форме, как принято говорить у нас, спортсменов.

– Значит, нет?

– Нет.

– Ну, тогда одна маленькая девочка будет очень страдать.

Клав Калнынь взглянул на Бируту.

– Возможно, но с вашими маленькими страданиями мы должны уметь справляться, – сказал он.

– А вы всегда справляетесь со своими, Клав?

– Бирута! – Он схватил ее руку.

Солнце стояло в зените, может быть, это оно ослепило Клава, потому что он опустил глаза и замолчал.

– Вы хотели мне что-то сказать? – тихо спросила она.

– Да. – Клав поднял голову. – Я скажу. Скажу вам это сегодня вечером.

– Хорошо, – едва слышно промолвила Бирута. – А теперь вас ждут.

Клава в самом деле ждали.

– Вас ищет Буцис. – сказах Роланд и кивнул на середину поля.

Клав не спеша пошел к нему. Он говорил с Бирутой, а теперь будет говорить с Буцисом.

– Видите ли, Калнынь. – сказал Буцис в взял Клава за пуговицу пиджака. Он улыбнулся ему, как старому доброму знакомому. – Раньше у нас был намечен небольшой волейбольный турнир, но теперь он не имеет никакого перспективного значения. Этим летом мои ребята будут играть на первенство школьной молодежи в Риге. Чтобы получить закалку, с вашей командой будет играть сегодня районная сборная. Так мы только что решили.

Кто это «мы», Буцис не сказал. Клав хотел что-то спросить, хотел выяснить, что это за сборная и кто ее составил, но Буцис уже ушел.

Когда репродуктор объявил о предстоящем соревнования, ребята рассердились не иа шутку.

– Ну и выдумают же! – сказал Топинь. – Районная сборная! Уж выставили бы против нас республиканскую команду или команду чемпионов Европы! Какое же это открытие стадиона. когда мы опять проиграем!

– А кто мешает вам выиграть? – спросил кто-то из механизаторов.

– Вот правильна! – подхватил Топинь. – Как бы мы их в самом деле не разгромили! Кто они такие?

– Не знаю, что из этого получится, – с сомнением сказал директор.

Один Калнынь казался спокойным.

Он знал своих ребят, знал их силы, видел, что у них еще многое не получается. По как бы там ни было, голыми руками лидайнцев уже не возьмешь. Если их ждет поражение, Значит, они мало поработали.

На поле вышла сборная команда, шестеро высоких, ладно сложенных парией из средних школ районного центра. Они были одеты в темно-синие майки с огромными белыми номерами на груди и спине. Они, несомненно, выглядели внушительно. Пускай кто-нибудь попробует сказать, что Буше не заботится о своих питомцах!

– Держись! – раздался из публики громкий, ободряющий возглас.

Топинь посмотрел в ту сторону и, улыбаясь, прищурил глаз.

Нет, лидайнцы вовсе не выглядели испуганными.

Протяжный свисток, и игра началась.

Довольно долго команды боролись за первое очко.

«Это только проба сил!» – рассуждали зрители, но Клан видел больше. Вначале он только почувствовал. а потом уже убедился, что районная сборная гораздо слабее лидайнских ребят. Если превосходство последних пока еще не сказалось в счете, то в этом виновато первое волнение.

Сборная держалась на двух игроках. Пока они были у сетки, все шло гладко, но как только эти «солисты» переходили па вторую линию, лидайнцы брали игру в свои руки. Это, видимо, заметил и Буцис. Он все больше нервничал и к месту и не к месту поучал своих игроков.

Первые очки все же выиграли лидайнцы. Прямо-таки с поразительной точностью мячи Пурвиня и Абелита ложились именно там, где не было противника. Потом гасили Топинь и Жидав, и снова Абелит, и даже маленький Инерауд.

Буцис вытер носовым платком лоб. Не противники, а какие-то автоматы! Удивительно, как Калнынь добился этого!

Первая партия закончилась со счетом 15:2, вторую партию районная сборная проиграла «всухую», а когда началась третья, их тренер не выдержал; глубоко вздохнув, он бросил своих питомцев на произвол судьбы.

В буфете Буцис осушил подряд три стакана лимонада. Удивительно, откуда ранней весной в северной Видземе такая жара! Буцис продолжал пить, а события тем временем все развивались, ведь жизнь не останавливается из-за того, что кому-то стало нестерпимо жарко.

Лидайнцы выиграли и третью партию, и в марше механизаторов потонули ликующие возгласы зрителей. Даже учитель Суна улыбнулся, когда ребята районной сборной, растерянные, оставили площадку.

Так. по крайней мере, уверял Топинь.

3

После разговора с Клавом Бирута лишилась покоя.

«Может быть, я неправильно поняла, может быть, вовсе не о любви хочет говорить Клав Калнынь? Я еще попаду в смешное положение и окажусь глупой девчонкой, воображающей, что она всем нравится. А если я не ошибаюсь, если я зашла слишком далеко и позволила ему надеяться, что мы можем быть не только друзьями? Может быть, не надо было слишком часто встречаться с ним? Правда, не было ничего плохого, ничего такого, из-за чего пришлось бы краснеть, но все же…»

Наступил вечер. Соревнования закончились, но молодежь еще не расходилась. Где-то рядом звучали голоса, ребята пели песню о поездке на фестиваль.

– Я поговорю с ним первая, – решила Бирута и пошла навстречу Клаву.

– Вы! – Он схватил ее руку.

– Да, я, – ответила девушка. – Сегодня вы победили. Это было замечательно! А теперь они поют.

– Они поют, – сказал Клав, не выпуская руки Бируты. – Они поют, и мне тоже хотелось бы петь.

– Пойдем к ним, Клав!

– Нет, не теперь. – Он опустился на скамейку и прикрыл рукой глаза. – Бирута!

– Не надо, не надо ничего говорить! – Улыбка на ее лице погасла.

А звонкая песня лилась совсем близко.

– Я сегодня много думала о своей жизни, – тихо заговорила девушка. – Знаете, у меня есть друг… больше чем друг. В этом году он окончит институт и приедет на работу в Лидайне.

Клав не сказал ни слова. Он сидел с опушенными глазами и слушал песню. Наконец песня смолкла.

– Помните, мы как-то говорили о «stella maris». Вы сказали «звездное море», а я – «морская звезда». Может быть, правы были вы, – сказала она, подавая руку.

– Может быть, – поднял голову Клав. – Может быть, но мне нежна была морская звезда.

Она ушла. Больше не надо было скрывать, не надо было притворяться.

Небо заволокло тучами, и Клаву на руку упали первые капли дождя. А может быть, ему это показалось. Только что он держал руку Бируты, а теперь его руки пустые. Пустые, как сердце.

Где-то совсем близко переговаривались два мальчика.

– Такие дни надолго остаются в памяти, – сказал один.

– Да, они не забываются. – согласился другой.

Клав матча свернул с дорожки и пошел по траве. Молодая. только что пробившаяся из земли зелень! Хорошо бы разуться и шагать по такой травке. Долго идти, идти, пока голова не станет ясной, а сердце спокойным.

Но… зачем? Если больно, то пускай переболит до конца! Зачем уклоняться и принимать свое горе по частям?

За рекой, как обычно, мерцали городские огни, только звезды погасли.