Текст книги "Годы юности"

Автор книги: Бруно Саулит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава пятая
Человек слова

1

Иногда легко обещать, но куда труднее обещанное выполнить.

Клав Калнынь обещал еще этой осенью провести на новом стадионе первые соревнования, однако обстоятельства сложились иначе.

Когда была сделана беговая дорожка и подготовлен грунт для волейбольной н баскетбольной площадок, оказалось, что в Лидайне нет ни шлака, ни гравия. Калнынь бегал из школы в исполком, из исполкома к работникам дорожного управления, звонил несколько раз по телефону районным спортивным руководителям, но всюду отвечали одно в то же:

– Ничего не можем сделать!

– Не предусмотрено!

– Позвоните через неделю или лучше всего – через две.

Казалось, что все уговорились помешать затее лидайнцев.

– На что школьникам площадка со шлаком и гравием? – спросили в исполкоме. – Беговая дорожка есть, пускай бегают. Нечего воздушные замки строить!

Клав Калнынь не уступил и сам поехал в районный комитет по делам физкультуры.

– В волейбол можно очень хорошо играть и на травке. Никакого шлака нс нужно, – сказал инспектор.

– А в баскетбол?

– Много у вас баскетболистов?

– Пока их нет, по будут.

– Ну видите! – Лицо инспектора расплылось в довольной улыбке. – Когда будут баскетболисты, тогда и поговорим о шлаке. А пока…

Клав Калнынь хлопнул дверью и вышел на улицу.

– Идиот! – громко выругался он, пожалев, что не сказал этого в глаза прилизанному парию, который считался руководителем спортивной жизни в районе.

Все уладилось совершенно неожиданно и совсем просто.

Однажды в воскресенье Клав поехал с директором Лидайнского промкомбината пострелять уток, и шлак нашелся. Правда, не в самом городе, а километрах в пяти – шести от школы.

Транспортом, однако, промкомбинат помочь не мог, и тут псе мытарства начались снова. Время шло, а строительство стадиона не двигалось с места.

Но вот как-то вечером в садоводство явились трое молодых людей в дождевиках и спросили Клава Калныня.

– Мы из школы механизации, у нас к вам дело, – начал один из них, ставя велосипед к сараю. – Мы толкаем ядро, играем по вечерам в волейбол, но ничего путного у нас не получается. Не взялись бы вы нас потренировать?

– Немного времени у вас ведь найдется. Хотя бы раз или два в неделю… – вмешался в разговор другой, боясь, что Калнынь тут же откажется, сошлется на работу в школе, на общественную нагрузку.

Клав в самом деле был немного удивлен. После неудачи лидайнцев в Эстонии кое у кого составилось не очень высокое мнение о новом учителе, и люди даже поговаривали: «Вот не было у нас этого специалиста – всегда побеждали, а как начал он со своими премудростями – одни неудачи».

Клав подумал. Несколько часов в неделю он. конечно, мог бы выкроить, и, в конце концов, эти три километра до школы механизации – расстояние вполне преодолимое.

– Стало быть, вы хотите, чтобы я вас тренировал? – спросил он.

– Вот именно! – подтвердили юноши.

– А поражения не боитесь? Моим воспитанникам эстонцы здорово всыпали. То же самое может случиться в с нами.

– Да что вы! – махнул рукой самый плечистый из парней. – Все эти разговоры – бабьи сплетни Я сам позавчера в парке смотрел, как вы занимаетесь с ребятами.

Клав улыбнулся.

– Я, конечно, согласен вас тренировать, а со своим директором мы все уладите?

Механизаторы ответили не сразу. Один из них посмотрел на Клава и сказал:

– Директор-то был бы согласен, только с фондами у вас трудновато. Оплата тренера в нашей школе не предусмотрена.

– Я не говорю об оплате, – в голосе Клава послышалась резкая нотка. – Знает ли он о вашей затее, и не помешает ли это занятиям’

– Насчет этого все улажено.

– Значит, договорились. – Клав пожал парням руки. – Я помогу вам, а вы поможете мне. Средняя школа уже давно нуждается в сильном противнике, а то мои ребята не плетут.

– Как вам помочь, мы уже надумали, когда ехали сюда Видите ли денег у нас нет, но есть машины.

Клав не совсем понял.

– Дело вот в чем, – пояснял плечистый механизатор. – В свободное время мы можем поездить на машинах. И директор тоже соглашается. Мы вам охотно привезем шлак. Надеемся, стадион будет не только для средней школы?

– Конечно! Весной я вы сможете там тренироваться.

– Ну, так завтра после обеда ждите первый груз.

Целую неделю механизаторы возили шлак, потом доставила еще несколько машин гравия. Казалось, что теперь все в полном порядке. Но если не везет, так не везет.

В поясках шлака в гравия спортсмены лидайнской средней школы потеряли много времени. И теперь, когда все как будто благоприятно разрешилось, октябрь был уже на исходе, а как-то раз даже выпал снег. Снег падал весь день и всю ночь, а потом не таял целую неделю. Клаву пришлось примиряться с тем, что на стадионе до весны уже ничего не сделаешь.

Школьники с этого дня начали тренироваться в актовом зале, а механизаторам, у которых не было подходящего помещения, Калнынь посоветовал заняться лыжами и снарядной гимнастикой. Кое-кто из них поднимал тяжести.

Наступила зима.

2

Мрачны и длинны зимние вечера для человека, у которого нет друга. Мирно горит электрическая лампа на столе, мирно о чем-то рассказывает радио, но, когда оно замолкает, слышно, как старые стенные часы устало отсчитывают секунды, минуты, часы.

Если подойти к окну, то можно разглядеть снежные просторы, освещенные желтой зимней луной. Снаружи тоже тишина, только изредка где-нибудь проскрипят шаги одинокого прохожего. А за рекой мерцают огни городка…

Люди кончили свой рабочий день. Кто-то проводит вечер в кругу семьи, рассказывает домашним о своих делах, чтобы вместе порадоваться успехам или погоревать, если постигла неудача. Кто-то, может быть, берет на руки трехлетнего сына и рассказывает малышу о сказочном острове, где маленькая золотая птичка не умолкая поет день и ночь, день в ночь…

Друг идет к другу: юноша смотрит на девушку и вздыхает: у нее такие карие глаза, и ему так трудно найти слова, чтобы сказать то, что никому не легко сказать!

Да, люди в этот вечер отдыхают, мечтают и любят… Только у одинокого человека, которого вот уже сорок лет называют Крючком, нет никого, никого. И у него когда-то была своя девушка, а кто знает, может, ее и не было и ему это только пригрезилось. Они встретились в первый раз зимним утром, когда студент Суна, сгорбленный, с воспаленными от ночных занятий глазами, спешил в университет. На улице в этот час было много народу, каждый шел со своими мыслями, своей дорогой, никому не было дела до юноши в поношенном пальто. Навстречу двигался поток людей, среди них были мужчины и женщины. И вот в то утро случилось так, что одна из них упала. Люди обошли ее, а Суна наклонился и помог девушке встать.

Она была молоденькая, почти ребенок. «Спасибо», – сказала девушка и попыталась улыбнуться, но юноша видел, что в глазах у нее слезы. Что особенного в том, что человек упал па обледеневшей улице и ушибся? Ничего удивительного, ничего необычного, но почему должна была упасть именно она и именно там, где проходил сутулый Петер Суна?…

Они встречались каждое утро, встречались на одном и том же месте. Юноша издали узнавал коричневое потертое пальтишко девушки, и, когда она едва заметно улыбалась и наклоняла голову, отвечая на его приветствие, Петер Cуна опускал глаза и краснел.

Он много думал об этой девушке. Может, она школьница, может, спешит на работу о контору или на фабрику. Кто бы она ни была, но ему суждено было думать о ней во сне и наяву. Петер Суна не сказал этой девушке ни слова. Только в короткие минуты отдыха, а иногда по ночам, когда он от переутомления не мог уснуть, он беседовал со своей любимой.

«Еще неполный год, и я окончу университет», – говорил он девушке, и ему казалось, что она слышит его и радуется его мечтам.

«Еще несколько месяцев, и я заговорю с тобой», – повторял он, закрывая воспаленные, близорукие глаза.

«Подожди, мы еще заживем!» – обещал юноша самому себе и ей, и минуты эти давали ему много силы.

Прошли недели и месяцы, и вот в одно утро, когда уже в парке запахло первой сиренью. Петер Суна нс встретил своей девушки. Он с минуту постоял на углу, но она не показывалось. «Наверно, уже прошла», – решил Крючок и побрел в университет, стараясь внушить себе, что это всего лишь случайность, что девушка прошла раньше или немного задержалась. И все же день был испорчен.

Она не пришла и на другое утро, хотя юноша прождал ее почти час и впервые пропустил лекцию. Она не пришла, и Петер Суна никогда больше не встречал своей любимой. Что ему было делать? Искать эту девушку? Но ведь он даже имени ее не знал!

Ждать на углу с утра до вечера?

Суна так и делал. Он ждал и искал, по напрасно – он нс нашел се.

В ту весну Суна сквозь свои очки все вокруг видел серым и бесцветным. Он еще больше осунулся, и временами казалось, что он махнет на все рукой и уйдет из этой каменной клетки, где невозможно найти человека, которого так жаждешь найти.

Cунa перенес и это.

Прошли годы. Возможно. Петер Суна нашел бы себе спутницу жизни, любовь ведь не всегда видит сгорбленную спину и близорукие глаза. Ио что поделаешь, если у человека такое странное сердце, которое не устает хранить в себе то. чего в действительности никогда и не было.

Когда умерла сестра Супы, учитель математики взял к себе ее сына – маленького ласкового белокурого мальчугана. Это были нелегкие годы, по Суна еще и теперь помнит то время. По вечерам, когда он проверял тетради, Клав подходил к столу и молча смотрел, как среди черных колонок цифр то тут, то там вспыхивают красные черточки.

– Дядя, почему там написано черными чернилами, а ты пишешь красными? – спросил однажды мальчик, тронув дядю за локоть.

Супа снял очки, положил перо и рассказал маленькому человечку, что красными чернилами он исправляет ошибки. Может, Клав понял, а может, и нет, но математик ночью долго думал о том, как много понадобилось бы красных чернил, чтобы исправить все ошибки в его жизни…

Стенные часы пробили одиннадцать. Шахматные фигуры лежат в пестром ящичке, их владельцу уже не хочется играть сразу черными и белыми. Он знает каждый свой хол. знает заранее, как ответит на пего, и от этого ему скучно. Долго ли человек может обманывать сам себя?

Радио говорит что-то о ста тридцати процентах. Суна выключает приемник. Он хорошо умеет вычислять проценты. но ему ясно одно: свою работу преподаватель математики не может выполнить на сто тридцать процентов. даже на сто один процент – и то нет. Он объясняет теоремы, заставляет учить формулы, спрашивает, ставит отметки и исправляет тетради Может, это сто процентов, а может, я нет, но уж. во всяком случае, не больше. То же самое способен делать любой другой, кто хоть сколько-нибудь знаком с алгеброй пли тригонометрией. А если так, то кому нужен Петер Суна? И если в одно утро он больше не встанет, разве на свете останется пустое место или кто-нибудь загрустит и почувствует, что ему не хватает старого математика?

Суна вздохнул и взял с полки стопку тетрадей. Учителя Суну можно заменить, но пока он дышит, он будет делать свое лицо. Он никогда не станет зря есть хлеб – нет, этого не будет.

Перед нам тетради десятого класса. Учителю Супе не надо смотреть на обложки, чтобы сказать, кому какая из них принадлежит. Вот эти прямые, немного заостренные, как бы упрямые цифры написаны Валдисом Абелитом. Абелит в математике не очень силен, держится более или менее на одном и том же уровне.

Вот легкий, грациозно-игривый почерк Инта Жидава. Напрасно искать в его работе ошибок. Цифры и формулы всегда послушны ему.

Маленькие, круглые, чуть неуверенно выведенные цифры… Это тетрадь Веры Ирбите. Девочки редко бывают хорошими математиками. Это Суна знает еще со школьных лет, но за прилежание и старательность на этот раз можно поставить четверку.

Топинь какой-то странный. Иногда он без запинки решает самые сложные задачи, не попадается даже в самые хитроумные ловушки, но порою смешивает совсем простые вещи и создает свою собственную математику, но она не имеет почти ничего общего с той наукой, которую когда-то изучал Петер Суна и которой сейчас обучает других. «Парень способный, но ветреный», – решает учитель и берет следующую тетрадь.

Выражение его лица меняется. Роланд Пурвинь, самый неспособный, несознательный ученик, – ну что он опять нагородил? Внимательно, строчка за строчкой, Суна следит за решением задачи. Ошибок, к его удивлению, нет только в самом конце Пурвинь забыл, что, кроме знака сложения, существует еще знак вычитания. Учитель просматривает работу Пурвиня еще раз, но сколько ни смотри, кроме ошибки в ответе, да и то по рассеянности, ни к чему больше не придерешься. Пурвинь, наверно, опять списал. У кого?

Суна хорошо помнит работы Жидава, Абелита и Топиня. У них ход решения немного другой. Значит, у Инерауда. Оба мальчика в классе сидят рядом.

Старый математик неторопливо отыскивает тетрадь Инерауда и принимается просматривать задачи. Да, это та же группа, что у Пурвиня. И первые строчки решения совершенно совпадают. Затем Суна сдвигает брови, макает перо в красные чернила и начинает черкать. Инерауд перепутал сумму квадратов двух чисел с квадратом суммы. и решение у него получилось неверное.

Суна откладывает работу Инерауда и опять берется за тетрадь Пурвиня. Значит, он не списал, это ясно, но как Пурвинь смог самостоятельно решить эту трудную задачу?

К Пурвиню у учителя нет никакого доверия, но математику ведь не важно, что думает он сам или кто-нибудь другой, а важно, что написано черным по белому.

«Все может быть. – говорит себе Суна и ставит Пурвиню красную четверку. – Бог с ним, разве мне жалко?»

Покончив с тетрадями. Суна раздевается, гасит свет и ложится слать.

3

Первая четверть учебного года окончилась. Учительница Валодзе раздавала десятому классу табели.

Как всегда, у Инта Жидава по всем предметам пятерки. Как всегда, у Валдиса нет троек. Так это было всегда, и в этом нет ничего удивительного. Удивительно другое. В классе, в котором всегда несколько человек имело двойки, на этот раз нет ни одной неудовлетворительной отметки.

На педсовете директор Калван объяснил это ростом сознательности: в десятиклассники собираются перейти в одиннадцатый класс, а хорошие знания очень пригодятся при поступлении в высшее учебное заведение.

Математик Суна не видел в этом ничего особенного.

– Такие случаи бывают, – спокойно пояснил он, протирая носовым платком слегка запотевшие очки. – Случайность. Простая случайность. Знаю это из собственного долголетнего опыта.

Роланд Пурвинь получил табель одним из последних.

– Ну, как? – Топинь, перепрыгнув через парту, схватил друга за плечо.

Роланд молчал. Он смотрел в одну точку, на отметку по алгебре.

Тройка!

«Вы человек слова?» – спросил когда-то учитель Калнынь.

«Да, человек слова!» – ответил тогда Роланд.

Оказывается, Роланд Пурвинь много обещает, но мало делает. Теперь каждый вправе сказать, что Роланд Пурвинь хвастун и пустозвон.

Четверка? Ха. где уж Роланду получить четверку? Хорошо еще, что Суна поставил эту казенную отметку.

Но Роланд ведь старался, надеялся. У него одна двойка и три четверки – неужели математик не мог вывести четверку? А если не мог, то почему не вызвал Роланда еще раз, почему не проверил его знаний в конце четверти?

Учителю Суме, конечно, все равно, какую он ставит отметку. а ученику Пурвиню не все равно. Ведь он дал слово… Дал слово… Но почему он в последней контрольной забыл поставить знак вычитания? Разве и в этом виноват учитель Суна?

Роланд строптиво вскинул голову. Ладно, он сам виноват. Не сдержал слова. Больше он ничего обещать не будет, во всяком случае – другим А четверка по алгебре у него все же будет – это он обещает самому себе.

…Уроки кончились, было уже темно. Ученики, громко переговариваясь, возвращались домой.

Инт Жидав стоял на мосту и ждал Веру. Где же она пропадает? Пошел снег. Инт поднял воротник пальто, прячась от ветра.

В последнее время Вера стала какой-то другой. Куда девались ее веселость и неизменная шаловливость? Раньше, когда они встречались. Вера одна могла проговорить целый час подряд, а теперь она молчала и говорить приходилось Инту, А порою она так странно поглядывала па Инта своими большими голубыми глазами, что он окончательно переставал что-либо понимать.

Может, у Веры дома что-нибудь стряслось – мать заболела или другая какая беда?

Снег падал мягкими хлопьями, покрывая землю, перила моста и самого Инта.

Наконец она пришла.

– Добрый вечер! – сказал Инт и пошел рядом с девочкой.

– Ты меня ждал? – как будто удивилась она.

– Ждал, – ответил он, подлаживаясь к Вериному шагу. – Где ты пропадала?

– Да так… Всякое случается…

Потом они шли молча. Раньше о стольких вещах хотелось говорить, а теперь Инт не мог найти нужные слова.

Как бы невзначай, Инт слегка коснулся руки девушки. Она заметила это, посмотрела на него и улыбнулась. Нет, это та же, прежняя Вера.

Инт взял портфель в другую руку и вдруг обнял Веру.

– Не надо! – Она освободилась от его руки и остановилась. – Не надо, Инт. Прошу тебя.

Юноша опустил голову.

– Извини, Вера, я… – У него не хватило смелости сказать еще что-нибудь.

Молча они подошли к Вериному дому, молча Вера подала ему руку, и молча Инт пошел домой. Снег перестал, темное небо начало проясняться.

«Всякое случается…» – вспомнил Инт.

А Вера Ирбите смотрела в это время в окно в сторону реки, и ей было и радостно и грустно. Поди знай почему?

А там, куда смотрела Вера, на крыльцо вышел Клав Калнынь и тоже взглянул на ноябрьское вечернее небо. Ветер гнал гряды облаков, и те, мчась с запада на восток, временами открывали и небе темные окна, из которых смотрели вниз крохотные золотые звезды.

И тогда Клаву вспомнилась зимняя ночь в детстве. Они с мамой катались на санках, и та показала мальчику на небо.

«Смотри, – сказала она, – смотри, кок много звезд. И у каждою человека есть своя звезда».

Клав посмотрел поверх. В небе мерцало бесчисленное множество недоступных, далеких светил.

«А где моя звезда?» – подумал он.

По зимняя ночь, глубокая и спокойная, молчала.

Глава шестая
Морская звезда

1

Темно-синее небо декабрьской ночи… Бесчисленное множество звезд смотрят вниз на заснеженную землю, на огня в окнах домов.

Роланд Пурвинь шел на школьный вечер и думал о том, что ярче всего звезды сверкают тогда, когда люди ждут праздников.

Последний вечер старого года. Редкие запоздалые прохожие несут домой елки, а по главной улице, взметая снег, мчится упряжка лошадей, звенит смех, и, когда веселая компания уже скрывается за рыночной площадью, еще слышно, как заливается колокольчик. маленький в задорный, точно рано прилетевший жаворонок.

Роланд шел довольно быстро, во вовсе не потому, что он торопился. В нем бурлило праздничное настроение, оно несло его, как волна, заставляя порывистей дышать и быстрее шагать.

Кто может сказать, как возникает праздничное настроение? Оно охватывает каждого из нас, и ты забываешь всe мелкие и неприятное, думаешь только о большом, хорошем, совершаешь красивые, благородные поступки. Оно, это праздничное надросшие, так волнует сердце, что, кажется, вот-вот родится песня или у тебя вырастут крылья и ты поднимешься и полетишь.

Возможно, это чувство, это праздничное настроение возникает от хорошо сделанной работы, потому что прелесть жизни, видимо, по-настоящему чувствует только тот, кто в поте лица справляется с трудной задачей или, пройдя длинный путь, оглядывается на него с вершины горы и видит, что все сделано на совесть.

Во второй четверти Роланд выполнил обещание, не выполненное в первом, по алгебре у него была четверка. Настоящая, честно заслуженная четверка, ничего общего не имеющая с той, которую иной раз натянет добрый учитель.

Теперь уже никто не мог сказать, что Роланд Пурвинь хвастун и пустозвон, и, должно быть, именно поэтому радость его была еще больше и безудержней.

В коридоре Роланда остановил Арвид Топинь.

– Послушай, поди-ка сюда, – тихонько сказал он, и они отошли в сторону. – Мне вот сшили новый костюм. Костюм-то ничего, только Инт говорит, что брюки Широковаты, да и тут, – парень поднял плечи, – и тут немного тянет.

– Чего выдумываешь? – улыбнулся Роланд. – Стилягой захотел стать? Костюм как костюм, чего еще рассуждать?

Топинь не отставал.

– Нет, ты посмотри!

– Вообще-то ничего, – деловито пробурчал Роланд, не желая огорчать друга. – Брюки совсем хороши, вовсе они не широкие. Ты ведь не какой-нибудь англичанин, чтобы обращать внимание на каждый сантиметр.

– Правда? – Топинь как будто бы остался доволен. – А в плечах?

В коридоре било довольно темно, но Роланд трижды повернул приятеля кругом, заставил пройти несколько шагов вперед, вернуться, подняться за носки и слегка присесть. Когда-то он видел, что так осматривают костюм знатоки.

– Знаешь, он и в плечах неплох, – сказал наконец Роланд, чтобы окончательно успокоить Арвида.

– А тут? – Топинь показал на отвороты.

– Ах, еще и отвороты! – И Роланд наконец честно сказал: – Я в таких вещах мало смыслю. Если хочешь услышать мнение специалиста, спроси Верку.

– Что ты! – испугался Топинь. – Разве об этом можно с девчонками разговаривать? Я ведь тебе только так, по-свойски. И вообще я с Веркой не могу сговориться. Раньше она все кипятилась, как самовар, а теперь слова из нее не выдавишь. Думает о чем-то и вообще «мечтательно взирает вдаль», как говорят поэты.

– Откуда ты это знаешь?

– С тех пор как Калнынь прогнал меня из парка, я всех поэтов знаю наизусть.

– Я не о поэтах. Я спрашиваю, откуда тебе известно, куда Верка смотрит. Не вздумал ли ты соперничать с Интом?

Топинь лукаво прищурился и сказал:

– Инт уже давно полечил отставку.

Потом он задорно щелкнул языком, посмотрел на Роланда – спасибо, мол, за оценку костюма, – и ушел, гордый и самоуверенный, словно он, Арвид Топинь, и в самом деле решил пригласить Веру на первый вальс назло Инту, Роланду и всем остальным.

Услышав разговор Роланда с Арвидом, Инт многозначительно сказал:

– «Господу не нравится хвастовство этого человека».

Ио Топинь был просто неуязвим.

– «Благородный мир идей – единственная отрада мечтателя!» – продекламировал он и поклонился Инту.

Что станешь с ним делать – всю поэзию наизусть знает!

Инт нахмурился, хотел еще что-то сказать, но промолчал. Должно быть, подумал, что Топиня сегодня все равно не переговоришь.

«Пусть хвастает», – проворчал он про себя. А Топинь не переставал суетиться. Обладатель нового костюма хотел показать себя во всей красе. Пусть смотрят и удивляются.

– Что ты будешь делать во время каникул? – спросил Топинь и, словно невзначай, коснулся локтя Веры.

– Буду ходить на лыжах, бегать. – Девушку немножко смутила развязность Топиня.

– Не-ин-те-рес-но, – протянул Топинь. – Я думаю заняться охотой.

Несколько парней посмотрели на Топиня.

– А ружье у тебя есть?

– Зайцев, наверно, лучше всего гонять хворостиной? – насмешливо сказал кто-то.

Но Топинь вовсе не обиделся.

– У моего отца есть ружье. Вообще-то у него два ружья. Да что удивительного – он у меня лесник. А я буду учиться на ученого-лесовода, и мне надо привыкать.

– А ты хоть раз кого-нибудь подстрелил? – простодушно спросил маленький Инерауд.

– А то как же! – Топинь даже грудь выпятил. – В прошлом году мы с отцом и еще одним лесником пошли на кабанов. Вот был номер!

– И ты видел живого кабана? – притворился восхищенным Инерауд.

– А как же! С нами была собачонка. Пинчер, или как она там называется, такая, с отвислыми ушами. Как вошли в лесок, она сразу куда-то пропала. А немного погодя залаяла. Дело ясное, кабаны идут! Мы разделились, я ушел в глубь леса, забрался в елки и жду. Вдруг в ветках как затрещит – чувствую, кабан прямо на меня идет.

– И ты не испугался? – удивилась одна из девочек.

– Конечно, струхнул немного. Как же не испугаться! Кабак такое натворить может, что долго помнить будешь.

– И ты бросился удирать? – насмешничал Инт.

– Куда побежишь? – Топинь провел рукой по лбу, словно вытирая пот. – Вскинул ружье и жду. Вижу – идут целых пять штук, килограммов на пятьдесят каждый. Ну. думаю, эти небольшие, сейчас пальну.

Прицелился в первого, прямо в грудь, и – бах! – подсвинок повалился. Я во второго стреляю – чего ждать? Тот тоже упал и завизжал. Саданул в третьего. Он сперва присел, а потом наутек пустился.

– Постой, как же ты из двустволки три раза подряд стрелял?

– Вообще-то у меня было ружье, у которого третий ствол с пулей. – И Топинь победоносным взглядом посмотрел на ребят: – Так вот, кабан пускается наутек, а я перезаряжаю. В правый ствол жакан, в левый – картечь, и – за кабаном. А он за кустиками сидит себе. Как дал из обоих стволов, так кабан и повалился вверх тормашками. Чуть погодя подходят отец с лесником, а кабан на земле лежит. «Здорово!» – обрадовались они и уже хотели было домой его тащить, но тут увидели, что немного поодаль другой лежит. «Что? И этого ты свалил?» – удивился отец «Идите за кустики. – говорю я. – Там еще один».

– С ума сойти! – покачал Инерауд головой. – В первый раз слышу эту историю.

– Разве непременно надо обо всем рассказывать? – Топинь пытался притвориться скромным. – Кто сам не охотился, не поверит, еще подумает, что хвастаю.

К ребятам подошла Валодзе.

– Но вы. Топинь, ведь никогда не хвастаете! – сказала она.

Аренд что-то пробурчал в ответ и решил, что лучше всего ему отойти.

– Ну ладно! – улыбнулась Валодзе. – Теперь только не расходитесь, минут через десять начнем.

2

«Что с ним происходят?» – думала Валодзе, наблюдая за Топинем. Казалось, сменив свою обычную куртку на новый костюм, парень переменил и характер. Раньше этот неуклюжий, застенчивый с девочками Топинь никогда не танцевал, теперь же он не пропускал ни одного танца, но чаще всего он кружил, вернее говоря, пытался кружить в вальсе Веру Ирбите.

Это выглядело довольно смешно – маленькая стройная Ирбите, легкая и грациозная, точно созданная для танцев и стремительных движений, а рядом с ней неповоротливый, как медвежонок, Топинь.

Правда. Арвид всегда был одним из самых разговорчивых в классе, но сегодня своими охотничьими рассказами он превзошел сам себя.

Валодзе ни разу не была на охоте я почти ничего не знала об этом увлекательном занятии, но она все же поняла, что в рассказе о трех кабанах в лучшем случае было тридцать три процента правды.

Тридцать три процента правды… Бирута Валодзе невольно улыбнулась. Так бы подсчитал Петер Сука, математик, который все вещи и явления любит выражать языком формул п чисел.

Бирута Валодзе посмотрела на часы. Было без четверти двенадцать. Скоро старый год уступит место новому, все пожмут друг другу руки и пожелают счастья в новом году. Это будет приятная минута. «Как хорошо было тогда, два года назад!» – подумала Валодзе и легко провела рукой но вискам. Студенты последнего курса собрались встретить Новый год у одной девушки. Там был этот серьезный студент – Паул, с ветеринарного. Он был немного старше остальных, но еще не прошел в занятиях и полпути, – видимо, воевал в партизанах. На пиджаке у него было несколько орденских ленточек. Очень странный парень. О себе он рассказывал Бируте мало, хотя потом они часто встречались. В этом году Паул окончит институт и приедет на работу в Лидайне. Во всяком случае, он так обещал. И тогда?… Звуки вальса оборвались, но танцующие не разошлись по местам. Валдис Абелит включил радиоприемник. В эфире тихо, но четко раздавалось равномерное тиканье часов. Кремлевские куранты отсчитывали последние секунды старого года.

И вот на всю нашу страну, на весь мир часы столетий пробили двенадцать раз. Зазвучал Гимн Советского Союза, и знакомый голос диктора сказал:

– С Новым годом, товарищи! С новым счастьем!

Опять льется мелодия вальса, по никто пока не танцует. Юноши и девушки подходят друг к другу, заглядывают друг другу в глаза, пожимают руки и улыбаются. Учительница Валодзе не успевает опомниться, как ее окружает весь десятый класс, ей желают радости, счастья.

Затем мальчики идут в другой конец зала.

Бирута Валодзе смотрит в ту сторону и видит Клава Калныня. Подброшенный множеством рук, он летит вверх и, не успев опуститься, взлетает снова. Клав полусердито, полушутя пытается что-то сказать, но напрасно. Теперь обычная школьная дисциплина уже не действует, и ничто не может помешать ребятам поздравить учителя.

И Бирута Валодзе идет туда. Ей просто хочется быть среди молодежи, ведь сейчас-то руководительнице десятого класса всего только двадцать два года, и у нее еще совсем молодое сердце.

Они танцевали. Клав Калнынь давно не танцевал и чувствовал себя немного неловко, а Бирута Валодзе кружилась легко, с увлечением. Первый танец в этом году – радостный и стремительный, и только что начавшийся год тоже будет радостным и стремительным.

– Вы дежурите? – спросил Клав.

– Так же, как и вы! На наших школьных вечерах эта честь всегда выпадает на долю молодых учителей, а сегодня эго мы с вами.

– Вас в десятом классе очень любят, – опять заговорил Клав, когда они уселись в углу, рядом со сценой.

– Возможно, – сказала Бирута, обмахиваясь носовым платком, – но не так, как учителя физкультуры.

Клав сдвинул брови.

– Очень может быть, что нас что-то связывает, – словно нехотя ответил он, – только любовью это назвать трудно. Молодежь любит быстроту, каждый хочет быть впереди. Бороться и побеждать – естественные человеческие стремления, и если эти стремления удовлетворяются спортом, то неудивительно, что мы понимаем друг друга. Вот и все.

– Не совсем. – Валодзе посмотрела на серьезное лицо Клава. – Они вас слушаются, доверяют вам. Пурвинь обещал добиться четверки по алгебре – и добился. Топинь не интересовался литературой, но теперь он все стихи знает наизусть.

– И это известно классной руководительнице? – слегка улыбнулся Клав. – Чей это длинный язычок пересказывает все наши личные разговоры?

– Это не личные разговоры, – уклонилась Валодзе от ответа. – Вы просто у каждого умеете найти нужную струну. Вы знаете своих ребят. Но скажите, известно вам, что Топинь…

– Сегодня праздник, люди веселятся, немного шалят… У Арвида такой характер – любит иногда порисоваться.

– Бррр! – шутливо передернулась Валодзе. – От этих страшных историй по крайней мерс три девочки не смогут сегодня уснуть, а вы говорите – характер.

– Да, Топинь с характером, – настаивал Клав. – Осенью, когда надо было сдавать нормы ГТО, парень никак не мог выполнить упражнение на равновесие. Положишь бум на землю, Топинь пройдет по нему с завязанными глазами, поднимешь балку фута на три, парень теряет равновесие и не может сдвинуться с места. И что же вы думаете? Однажды вечером иду я по Большой улице и вижу – на углу стоит группа мальчиков, и все смеются. Смотрю – па колышки положена пятиметровая балка, а по ней скачет Топинь. Роланд стоит рядом и командует. Временами Аренд теряет равновесие и падает, но тут же снова карабкается на бревно. А теперь он бегает по буму, как белка. Хоть канат протяни от крыши к крыше, все равно пройдет.