Текст книги "Годы юности"

Автор книги: Бруно Саулит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– И тут опять-таки ваша заслуга. Авторитет! – полусерьезно, полушутя сказала Валодзе. – У вас замечательная специальность, – продолжала она немного погодя. – но скажите, почему вы избрали именно эту специальность?

– Это трудно объяснить, – Клав пожал плечами. – Выбор я сделал, кажется, еще лет шесть назад, когда случайно услышал репортаж о выступлении советских баскетболистов по Франции. После матча играли наш гимн. Слышно было, как кое-кто из зрителей пытался свистками осквернить торжественность момента. Но звуки гимна нарастали. становились все мощнее и мощнее. А когда гимн отзвучал, по полю пронеслась буря аплодисментов. В тот момент мне хотелось встать. Казалось, нет ничего прекрасней. чем завоевать победу для своей родины. Вот с этого и началось.

– А теперь? – невольно спросила Бирута Валодзе.

– Теперь? В учителя я. может быть, еще гожусь, а для баскетбола – я инвалид.

– Простите. – она слегка дотронулась до его локтя, – я не хотела вас огорчать.

– Ничего. – сказал Клав и посмотрел на свою соседку. – Лучше расскажите что-нибудь о себе.

– О себе я, пожалуй, ничего особенного рассказать не могу. Когда я была еще совсем маленькой девочкой и только научилась читать, в какой-то книжке я натолкнулась па два непонятных, по удивительно мелодичных слова. По крайней мере, так мне тогда казалось.

– А что это были за слова?

– Stella marls, – сказала она, закрыв глаза.

– Звездное море, – перепел Клав.

– Только потом я узнала, что это маленькое симпатичное создание – морская звезда.

Клав Калнынь прикусил язык. Ясно, что stella marls – морская звезда, и какого черта он ляпнул – звездное море?

Валодзе не заметила или притворилась, что не замечает, как Клав покраснел.

– Тогда меня пленила игра звуков, а потом заинтересовала и сама морская звезда. Вот с тех пор я и начала думать о растениях и животных.

Клав не отвечал.

– Почему вы молчите? – Валодзе коснулась его руки.

– Я думаю о том, что этот чудесный вечер уже кончился, – Клав встал – Вот и директор. Он, наверно, сейчас скажет, что пора по домам.

3

Не у одного Калныня новый год начался с неудачи.

Арвид Топинь долго стоял у дверей школы и кого-то поджидал Ожидание это с каждой минутой становилось все более безнадежным.

«Поди разберись во всем этом! То она подносит тебе цветы и лаже краснеет, то разговаривает, как с другом, а то, когда ты сам начинаешь краснеть, вдруг усмехается и ухолит Да к тому же еще сказала, что старая куртка идет ко мне больше, чем новый костюм и охотничьи рассказы»

Да, чудно все это. Прямо-таки нелепо.

Наконец на лестнице послышались чьи-то шаги. Отступив немного в тень, Топинь увидел Валдиса и Роланда.

– Почему вы так долго? – словно удивившись, спросил он и пошел рядом с друзьями.

– Приводили себя в порядок, – Валдис Абелит взял Топиня под руку: – Ты кого-нибудь ждал?

– Нет. Вообще-то я тоже приводил себя в порядок. А теперь можно идти домой.

– А где же Верка? – сказал Роланд, притворившись удивленным.

– А мне какое дело! – махнул Топинь рукой. – Пускай уходит И вообще, у меня в этом году плохое настроение И костюм этот тоже… Все молчат, а он неудачный. Да разве лидайнский портной умеет шить! Придется везти в Ригу переделывать.

Некоторе время друзья шли молча, только снег тихо поскрипывал под ногами. Вдруг Топинь, освободившись от руки Валдиса, толкнул Роланда:

– Послушай, дай-ка сигарету, что-то мне тошно…

– Я больше не курю, – едва заметно улыбнулся Poланд.

– Ты спятил! – Топинь даже оживился. – Когда же ты бросил?

– Уже довольно давно, – уклончиво ответил Роланд. – Я никогда по-настоящему и не курил, только баловался, когда не получалось с алгеброй.

– Вот оно что! – покачал Топинь головой. – А теперь, когда с алгеброй все в порядке, ты курить бросил, а?

– Не совсем так.

– Ну, ну?… – не успокаивался Топинь. – А как же это было?

– Однажды меня поймал Калнынь, – словно нехотя начал рассказывать Роланд. – Думаю, нагорит мне. Скажет классной руководительнице или директору. Комсомолец, мол, а тайком покуривает. Калнынь никому ничего не сказал, только посоветовал перечитать роман Островского «Как закалялась сталь».

– И ты перечитал?

– Перечитал.

– Разве там есть что-нибудь о курении?

– В одном месте есть.

– Постой, – вмешался в разговор Валдис. – Я что-то не понимаю. Ты, Арвид, считаешься специалистом по литературе, а же знаешь Островского?

– Видишь ли, я занимаюсь поэзией в самом узком смысле этого слова. А роман Островского – это вообще-то проза!

– Да, о курении там есть. – Роланд сделал вид, что не заметил этого маленького отступления. – Когда Корчагин говорят комсомольцам о том, что у них слабая воля, кто-то из товарищей сказал, что и сам Павка такой же – он курит. У Павла в эту минуту в руках была папироса, и он бросил ее со словами: больше не курю».

– Вот молодчина!. – Топинь уже забыл о своих собственных невзгодах. – А ты что? – спросил он чуть погодя.

– Когда прочел, сказал, что я тоже больше не курю.

– То же самое надо бы написать о хвастунах. – заметил Валдис. – Как знать, может, кто-нибудь исправился бы!

– Точно, точно, – кивнул головой Топинь.

4

– Спокойной ночи, – сказала Бирута Валодзе, подавая Клаву свою маленькую теплую руку.

Клав подержал ее одну секунду, не больше, и молча наклонился.

– Почему вы стали таким странным? – мягко спросила Валодзе. – Новый год всегда надо начинать радостно, тогда весь год будет счастливым.

– Я и начал радостно…

– А теперь вы насупились. Должно быть, опять о чем-нибудь задумались?

– Я думаю о звездном морс и морской звезде, – ответил он низким, немного хриплым голосом.

– Вот как? – весело и звонко рассмеялась Валодзе. – Я об этом уже забыла.

– А я нет, – нахмурился Клав.

– Да забудьте же и вы! – Она стала вдруг серьезной… – Латинские окончания и склонения в самом деле ужасная вещь. В школе я часто их путала, и перевод получался до того забавным, что все смеялись.

– А почему вы теперь не смеетесь?

– Не морщите лоб, а то у вас слишком много морщинок. И вы становитесь похожим па старого Суну. Вот-вот влепите двойку!

– По моему предмету двоек обычно не ставят.

– Ну, тогда и нечего лоб морщить. Перестаньте! Понятно?… Вот так. – Она как-то смешно поклонилась и еще раз подала руку. – Теперь Бирута пойдет домой.

Бирута…

Он хотел произнести это имя вслух, по промолчал. Разве делаешь все. что хочется, и говоришь все, что хотелось бы сказать?

Ночь была прохладная и ветреная. Редкие облака мчались по низкому небу, но они не гасили звезд. Там, наверху. было звездное море, а Клав Калнынь думал о морской звезде.

Бирута. Бирута, Бирута…

В ту ночь для него началась весна.

Глава седьмая
Весна идет

1

Река еще покоилась под ледяным покровом, над заснеженными полями еще по-зимнему завывал ветер, поднимая метель. но, когда тучи расступались, па небе показывалась яркая синева и в воздухе улавливалось что-то новое, тревожное, неотвратимое.

Раньше всех это заметил Мейран.

– Весна идет, – сказал он Клаву, и казалось, что с этой минуты походка его стала бодрее, а взгляд – более острым. Потому что весна – это время года, когда у садовода больше всего забот.

«Весна идет». – повторил про себя Клав. Он сплел у себя в комнате и читал «Педагогическую поэму» Макаренко. Но сосредоточиться и вникнуть в прочитанное никак не мог. Что-то будоражило его мысли и чувства, до того будоражило, что ни для чего другого не оставалось места. Может, виною всему песка, а может, и нет, ведь не все вёсны одинаковы.

Иногда они начинаются с капели или бурных метелей, иногда с прикосновения к темно-русым косам, а иногда достаточно покружиться в вальсе па школьном балу. И именно поэтому жизнь кажется такой прекрасной, что она непостижимо многообразна.

Бирута…

Вместе с десятиклассниками она поздравила его с Новым годом. Пройдет немногим больше года, и десятиклассников уже не будет в лидайнской школе. А Бирута-Бирута останется, она еще встретит здесь много новых годов и много весен!

Бирута…

Почему он так много думает об этой девушке?

Клав опять взялся за книгу.

«Глупости!» – успокаивал он себя. Порою он даже сердился на себя за глупые мысли, но волнение все равно не унималось и жгло сердце медленным, злым огнем.

«Наверно, так должно быть», – покорно улыбнулся он, признавая свою слабость, но от этого ему не стало легче.

Каждый день он встречал Бируту Валодзе и каждый день боялся, что сделает что-нибудь неправильное, необдуманное, из-за чего потом придется краснеть. Была минута, когда ему хотелось взять Бируту за узкие плечи и сердито посмотреть в ее зеленые глаза, которые умели быть в одно и то же время и серьезными и веселыми. «Что ты делаешь со мной?» – спросил бы он так сурово, как это только возможно в двадцать пять лет. Однако Клав сдержался и ничего не спросил.

Чуть погодя он прикрыл глаза и стал думать о том, что хорошо было бы достать где-нибудь вороного копя. Непременно вороного, а нс гнедого или сивого. Посадить Бируту в сани и умчаться – все равно куда, только бы мчаться так. чтобы снег взлетал из-под копыт и белый вихрь бросал снежные хлопья на темно-русые косы.

Но и этой причуде не суждено было сбыться. Не суждено потому, что у Клава Калныня не было ни вороного коня, ни саней…

В другой раз ему захотелось весь вечер сидеть напротив Бируты, молча смотреть на нее и глубоко, всем существом, чувствовать бурное волнение в груди. И Клав сидел весь вечер, но… одни.

А потом, когда волнение, которое Клав сначала назвал глупостью, не улеглось, а все росло и росло, он понял, что это любовь. До сих пор Клав еще ни разу по-настояшему не любил, но теперь его чувства были так сильны и неотступны. что уже не было сомнений.

Если человек обречен, он перестает сопротивляться и с гордо поднятой газовой принимает свою судьбу. Так делает большинство людей, и Клав Калнынь не был исключением.

«Раньше ты был спортсменом и борцом, а теперь стал вздыхателем, – смеялся он над собой. – Радуйся, Клав, тебя можно поздравить».

Потом ему стало как-то стыдно, что вот и он такой же, как все. по ничего нельзя было изменить. Протяни черту мизинец, он всю руку отхватит.

И даже если бы Клав мог измелить случившееся, он все-таки отдал бы своему смуглому чертенку не только одну, но и обе руки.

С поднятой газовой и с горячим сердцем Клав Калнынь шел навстречу весне.

2

В лесу крупными, мягкими хлопьями падал снег. Все дороги, все тропинки замело, я большие ели стали похожи на огромные сугробы, лишь кое-где торчала темная зелень хвои.

В такое время ноги путника оставляют на снегу следы. Следы оставляет и хрупкая маленькая девушка, которая то идет шагом, то бежит. ЕЙ некуда спешить, никто не ждет ее в этот вечер, но девушка шагает бодро, движения ее ловки и стремительны.

Уже смеркается, по уходить из лесу не хочется. Еще полчаса, еще двадцать минут – может быть, именно благодаря этим минутам она сбросит очень ценную секунду. Учитель физкультуры ведь сказал:

– Мы победим.

Вера Ирбите начала тренироваться осенью. Раз в неделю, а иногда и два Клав Калнынь вел занятия. Он осторожно указывал на ошибки и убеждал Веру не останавливаться на полпути.

– Мы победим! – сказал он.

Сначала Вера Ирбите и не думала ни о чем таком. Ни бег, ни победы на стадионе ее как будто нс интересовали. Кросс она одолела сравнительно легко, но что тут особенного? Одна девушка бежит быстрее, другая медленнее.

Однако Калнынь был настойчив. Будто невзначай, он все снова и снопа заводил разговор о тренировках, и наконец девочка дала себя уговорить. Как могла маленькая Ирбите сопротивляться большому и серьезному Клаву Калныню, которому стоило только сдвинуть брови – и все девочки десятого класса замолкали и с благоговением смотрели на своего учителя!

– Мы победим! – сказал он Вере.

И девочка уловила ударение на слове «мы».

Разве смеет она обмануть надежды учителя? Что угодно, только не это! Он был такой заботливый, такой добрый!

– Не простудитесь, – часто говорил он девочкам после занятий и следил, чтобы они одевались потеплее.

И тогда случилось нечто совсем неожиданное. Шагая рядом с Верой, Калнынь спросил:

– А по другим предметам у вас все в порядке?

– Да, – ответила Вера и опустила голову. Видимо, вспомнила какую-нибудь отметку.

– Один пятерки к четверки? – Клав посмотрел на девушку.

– Да, – щеки ее залились краской. Лучше все же солгать, чем признаться про тройку по алгебре.

Калнынь поверил ей: с тех пор об отметках он никогда нс спрашивал. Конечно, поверил, да и как не поверить, если она сказала «да»!

А что, если учитель физкультуры когда-нибудь заглянет в журнал?

Теперь ничего нельзя было поправить. Вера солгала, и вот она вспомнила об этом сегодня вечером, в заснеженном лесу.

Время для тренировки, установленное Калнынем, уже давно прошло, но Вера продолжала шагать и бегать.

«Мы победим!» – повторяет она уже в который раз, и усталость исчезает. Может быть, именно эти лишние полчаса помогут ей добиться победы, о которой говорил Калнынь.

Когда Вера выходит из леса, уже темно. До дома километра два, не больше; это немного, особенно если о чем-нибудь думаешь. А Вера думает. Думает об алгебре, о четырехстах метрах и о Калныне.

Знает ли в эту минуту Клав, чем заняты Верины мысли? Нет, не знает. Сдвинув брови, он читает книгу и думает о морской звезде. Об одной-единственной звездочке в большом звездном море.

А маленькая девушка уже идет по лидайнским улицам. Снег перестал, зато поднялся ветер, и февральская стужа пронизывает Верину одежду, ледяными мурашками ползет по спине.

3

В понедельник Вера не пришла в школу. На большой перемене Валдис Абелит куда-то исчез. Вернулся он мрачный, когда уже прозвенел звонок.

– Плохо дело, – шепнул он Роланду. – Верка сильно заболела. Наверно, воспаление легких.

Это было сказано совсем тихо, но Топинь все-таки услышал. Он, конечно, был не из болтливых, но на следующей перемене о болезни Веры уже говорила вся школа.

Когда Бирута вошла в учительскую. там сидел Клав Калнынь. Она положила журнал и уселась напротив преподавателя физкультуры.

Бирута выглядела озабоченной, и Клав понял, что случилось что-то неприятное. Он хотел спросить, что произошло, но Валодзе подняла голову и заговорила первой;

– У меня сегодня лекция в колхозе. Не сходили бы вы к Ирбите, посмотреть, что с ней?

– Ирбите? – Клаву не удалось скрыть беспокойство.

– Да. Говорят, она простудилась в лесу во время тренировки Наверно, воспаление легких.

Клав с минуту подумал.

– Когда это случилось? – спросил он наконец.

– В субботу вечером, когда вдруг ударил сильный мороз.

Странно В субботу Вере совсем не надо было тренироваться. тем более в лесу. Клав ничего не сказал, да и что он мог сказать, не зная подробностей?

Ясно было только, что теперь городские кумушки опять заговорят о странном учителе Кал ныне, который просто губит школьников. Хорошо начатое дело может сорваться. Но что поделаешь! Прежде всего надо узнать, как себя чувствует маленькая Ирбите, а потом уже думать о городских кумушках.

– Я зайду к ней! – сказал Клав.

Весь день Клав был взволнован, а когда он под вечер постучался в квартиру, где жила Ирбите, волнение его еще возросло.

Ему открыла пожилая женщина, видимо, Верина мать.

– Я из школы, – смутившись, сказал Клав.

Женщина впустила его.

Вера спала. Она дышала учащенно. Так дышит человек после длительного бега. Щеки девочки горели, как в тот раз, когда Клав похвалил ее за кросс. Маленькая, даже слишком маленькая и хрупкая, она лежала с разметавшимися по подушке светлыми волосами.

Клав смотрел на Веру, и казалось, пот-пот он подойдет и погладит разгоряченный лоб девушки, утешит хорошим словом, но в эту минуту она открыла глаза.

– Вы здесь! – Она еще больше покраснела и совсем съежилась.

– Да. – кивнул Клав головой, не зная, что сказать.

– Как нехорошо получилось. – едва слышно прошептала она. – Мне очень хотелось, чтобы мы победили, поэтому я ходила в лес каждый день. В субботу я озябла, и теперь вот приходится лежать.

Маленькая, чудесная девочка! Неужели она в самом деле думала, что для победы достаточно только воли и упорства? Она хотела добиться всего сразу, но Клав-то хорошо знал, что высокие результаты даются длительной, терпеливой подготовкой.

«Мне надо было следить за лей», – подумал Клав.

– Вы ведь не сердитесь? – Глаза девушки повлажнели.

– Нс говорите глупости! – Клав пытался перейти на учительский тон. – Вам надо спокойно лежать и поправляться. Врач был?

– Сегодня после обода. Мама думала, что у меня воспаление легких, ио это самая обыкновенная ангина. Через неделю я уже встану.

– Только не надо перенапрягаться. Если вам в школе будет трудно, мы поможем.

Вера улыбнулась. Впервые за этот день.

– Недавно приходили мои товарищи. Они мне помогут. Только у вас из-за меня опять будут неприятности. В Лидайне будут всякое говорить, а может, уже говорят. Роланд рассказывал мне…

– Не надо слушать. Мало ли что болтают. Поправляйтесь, и все будет хорошо.

– Все будет хорошо. – задумчиво повторила она и затем сказала совсем тихо: – Нет, нехорошо. Вовсе нехорошо. Я солгала тогда об отметках. У меня есть тройка, а я сказала, что нет.

– Я знаю, – кивнул Клав.

– Ну вот! – Вера вытерла глаза. – Теперь вы перестанете мне верить.

Клав слегка пожал девушке руку:

– Не думайте об этом. Я верю вам и буду верить. До свиданья!

Когда он проходил мимо почты, то подумал о Бируте. Она. наверно, еще не вернулась из колхоза.

Клав поднял воротник пальто и свернул в переулок. Ему хотелось побродить по Лидайне, пока нс вернется Бирута.

Час спустя Клав опять подошел к почте, вошел в телефонную будку и позвонил в школу.

– Бирута Валодзе?

– Да, – в трубке раздался знакомый голос.

– Вы уже вернулись?

– Как слышите.

– Я только что был у Ирбите. Обыкновенная ангина. Кажется, все будет в порядке.

– У Ирбите, конечно. А у вас?

– У меня всегда все в порядке. – машинально ответил Клав и заговорил тише. – Что Бирута будет делать сегодня вечером?

– Бирута будет проверять тетради.

– А потом?

– А потом будет читать.

Бирута повесила трубку. Клаву стало немного грустно, ему хотелось еще поговорить.

В тот же вечер у него был разговор. Правда, не с Бирутой.

4

Это был один из тех редких случаев, когда математик Суна выходил из своей квартиры и отправлялся в город. Каждый месяц он вносил в сберегательную кассу сто рублей. Это были, как говорил сам Суна, деньги на гроб, ибо старый упрямец не хотел быть обузой и после своей смерти. Отсчитав четыре двадцатипятирублевки, заполнив ордер и получив от кассира книжку, в которой была зарегистрирована операция, Суна двинулся к дверям. В это время из телефонной будки, немного сконфуженный, вышел Клав Калнынь.

– Добрый вечер, дядя! – поздоровался Клав.

Но Суна был явно не в духе.

– По телефону начал позванивать. Кто же эта счастливица?

– Я звонил тебе, а директор сказал, что ты ушел, наверно, к сыровару.

– С сыроваром у нас пути разошлись, – рассердился Суна. – Если я тебе нужен, так скажи, в чем дело, вот я. Только не думай, что я стану бегать по лесу, пока не схвачу чахотку.

– Никто еще чахотки не схватил, – улыбнулся Клав. – Если ты говоришь о Вере Ирбите, то могу тебя успокоить: через неделю она опять будет отвечать тебе по алгебре.

– Мне в ту сторону, – махнул Суна рукой. – Прощай!

– Ничего, я провожу тебя. Чахотку я от этого не схвачу.

– Ты не фокусничай, здесь тебе не цирк!

– Какое тут фокусничанье? Надо же нам наконец поговорить! Ты, дядя, думаешь, что ошибаемся только мы да твои ученики, а с тобой этого не случается!

– Моих ошибок тебе не исправить. Обучай Топиня поэзии, а Пурвиня – алгебре.

– Придется обучать. – Клав старался говорить как можно спокойнее. – Пурвинь, кажется, стал исправляться. А то разве ты поставил бы ему четверку?

– За знания Пурвиня по алгебре я пока и копейки че дам! Цыплят по осени считают! Продолжай в том же духе, что-нибудь да выйдет.

– Ладно, дядя, ты можешь называть меня бездельником или еще как-нибудь. Но ты ведь старый учитель. Неужели ты о самом деле не видишь и не понимаешь, сколько тревоги, сколько сил в этих юношах? Может быть, ты хочешь, чтобы избыток своих сил они тратили на улице или в других, менее приличных местах? Спорт их дисциплинирует и закаляет.

– Напиши об этом в газету, там такие вещи охотно печатают, – пробормотал Суна.

– Можно и а газету написать, – не уступал Клав. – Вот ты сказал, что цыплят по осени считают. Я, видишь ли, хочу, чтобы мои цыплята превратились в орлов и соколов. А что получится, если ты возьмешься считать своих цыплят? Осень твоя уже не за горами.

– Меня ты оставь в покое. Выращивать лурихов[3]3
   Лурих – знаменитый эстонский силач, живший в начале XX века.


[Закрыть] я не умею, и вообще я никому не нужен.

– Ты так думаешь?

Суна остановился.

– Ты, кажется, немного разбираешься в шахматах, – сказал он. – Половина всех фигур там пешки. Они делают свою маленькую работу, а когда сослужат службу, их снимают с доски, потому что большая игра принадлежит другим фигурам. А я только пешка. – Он протянул племяннику руку и быстро зашагал в сторону школы.

– Вот так философия! – заметил Клав.

Но дядя уже не слышал его.

Клав не пошел за ним. Он некоторое время смотрел вслед старому математику. Постепенно сливаясь с вечерними сумерками, фигура его чернела на фоне белого снега, словно большая призрачная птица. Сквозь обычную насмешку в голосе Петера Суны прозвучало что-то новое. Может быть, не надо было напоминать ему о цыплятах?

«Ничего! – Клав поднял голову и, обернувшись, посмотрел на яркие городские огни – Если ты начнешь думать. то придет и твое время, дядя. «Пешка», – повторил он и улыбнулся: – В конце концов, любая пешка может превратиться в ферзя».