Текст книги "Малайсийский гобелен"

Автор книги: Брайан Уилсон Олдисс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

224

пришелся прямо по карете, которая рассыпалась на куски. Армида! Лошадь вырвалась и убежала.

Чудовище бросилось в лес, проскочив рядом со мной и осыпав меня землей и камешками. Монстр с такой силой ударил по огромному дубу, что содрогнулась земля.

В лесу стало еще темнее.

К этому времени у меня появилось второе дыхание. Я ранил зверя, я не чувствовал больше страха. Выскочив из укрытия, я вытащил из земли факел и погнался за чудищем. Я шел по проторенной монстром тропе, надеясь, что опасность мне больше не угрожает, и что остается только нанести теперь последний удар. Я не желал ни с кем делиться победой.

Но такие безмозглые твари быстро не умирают. Движения кинжалозуба были судорожными, но он все еще держался на ногах, сгорая от ярости. Яркая оранжевая полоса шла вдоль его хребта от головы до кончика хвоста. Линия извивалась, как веревка, брошенная в штормовое море. Бешеными ударами хвоста монстр пытался вырваться из переплетения ветвей. Передо мной во мраке плясал смерч из листьев, веточек, чешуи. Казалось безумием приближаться к нему, но я уже заразился боевой яростью зверя и подкрадывался все ближе и ближе, выжидая удобный момент, когда можно будет всадить меч прямо в брюхо чудовища. И дождался.

Я втожил в этот удар все свои силы. Острие меча достигло жизненно важных органов. Я ударил второй и третий раз, пока не хлынула кровь и не показались кишки Я действовал почти вслепую. Копа животное забилось в конвульсиях, я отпрянул. Его голова была надо мной Глаза видели меня. Под действием ночи и теней они показались мне полными мудрости и сожаления, а не свирепой жестокости. Монстр стоял все еще прямо, поддерживаемый сплетенными ветвями. Постепенно мышцы стали ослабевать, лапы подкосились, и чудовище всей своей тяжестью рухнуло на землю.

Я убил своего древнезаветного зверя.

Шатаясь, я возвратился на дорогу и встретил бледную Армиду и дрожащего де Ламбанта. Армида, испугавшись, не полезла в карету, как я ей приказал, и это спасло ей жизнь. Ее поддерживал де Ламбант. Бетси как ни в чем не бывало пощипывала траву в нескольких метрах от дороги.

Несколько минут мы не могли говорить.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я Армиду.

Она вся дрожала и не могла ответить от нервного напряжения

Де Ламбант заговорил хриплым голосом:

– Нам сказали, что неподалеку от Джурации в деревне находится Бедалар. Армада согласилась составить мне компанию. Но это оказалось враньем – мы съездили напрасно. Когда мы возвращались назад, под колесо попал большой камень, и карета свалилась в канаву.

– Возьми кобылу,– сказал я.– Мы посадим на нее Армиду. Ты сядешь сзади и доставишь в целости ее отцу.

Он не стал перечить. Вдвоем мы усадили Армиду на кобылу. Армида плакала и все время повторяла:

– Я в порядке, Перри, я в порядке. Меня она этим успокаивала или себя? Не знаю. Затем на лошадь сел де Ламбант.

– А как ты?

Я уже почти не слышал, что он спрашивал и что я отвечал. Земля колебалась подо мной.

– Я пойду пешком. Позаботься о ней. Ты за нее отвечаешь.

– Я в порядке, Перри.

– Я пришлю за тобой людей.

– Я доверяю ее тебе, Гай.

Он поднял руку и слабо улыбнулся:

– Со мной она в безопасности.

Я остался наедине с угасающим факелом и поверженным чудовищем, лежащим где-то неподалеку.

Меня одолевала слабость. Кружилась голова. Одежда была покрыта кровью и не только чужой, но и собственной. На левом предплечье кровоточила рана.

Пошатываясь, как пьяный, я осознал, что все вокруг было залито кровью кинжалозуба. Кровью были пропитаны земля и трава.

Тошнота комом подступила к горлу. Я знал, что меня тяжело ранило. Я не мог вспомнить, когда я получил ранение. Я еще ухитрился отыскать убитого зверя и рухнул на его огромную птичью лапу. Я хотел произвести должное впечатление на людей, которых вышлют мне на помощь.

Много прошло времени и много претерпел я боли, прежде чем услышал шум голосов и увидел свет факелов.

УБЕЖИЩЕ КАЮЩИХСЯ ГРЕШНИКОВ

Я лежал в палате с высокими потолками в одной из башен дворца Мантегана. Окна ее выходили на крыши внутреннего двора, купавшегося в солнечном свете. Несмотря на высокое

226

расположение окна, побеги жимолости достигли подоконника и переползли через него. Пока я был в постели, в комнате постоянно жужжали пчелы, собирающие нектар с последних летних цветов.

Я оправлялся от ран под присмотром сестры. Наверно из-за этого, когда я был в бреду, мне все казалось, что я вернулся в один из летних деньков детства, когда целая вечность проходила от полудня до сумерек в дремотных комнатах среди цветочных ароматов.

Катарине помогала ухаживать за мной служанка Пегги. Как в детские годы, я снова большую часть времени проводил вместе с сестрой. Отец был весь погружен в научную работу и не мог навестить меня. Но он прислал письмо. В свою очередь, с чувством великой гордости я отослал ему один из зазубренных зубов кинжалозуба, которые я получил из Джурации. Джулиус Манте-ган и его родственники позаботились, чтобы я получил принадлежащие мне по праву трофеи.

Отец прислал записку, в которой благодарил за подарок. Она вызвала у меня – я был еще слаб – слезы печали.

"У тебя прорезались зубы, и теперь ты настоящий мужчина. Моя жизнь уже окончена или скоро прекратится, если боли будут прогрессировать. То же касается и научной деятельности. Должен тебе сказать, твое появление на свет было для меня и твоей матери огромной радостью. Мы были с ней очень счастливы. Времена изменились Я пишу, а рядом лежит присланный тобой зуб. Извини за небрежный почерк. Добейся чего-нибудь в этой жизни.

Твой любящий отец".

Чаще всего навещал меня Портинари. По утрам он разносил товары своего папаши, заскакивал ненадолго ко мне и всегда угощал чем-нибудь свежеиспеченным, тепленьким и ароматным. Разок приковылял на костылях Кайлус. В тот день пирог достался ему. С ним была Бедалар, которая нежно улыбалась и всячески увещевала своего брата, когда тот отпускал шутки по поводу обветшалости дворца. Де Ламбант появился лишь раз. Он шумно болтал о моем героизме, но я не мог проявить много радости, так как был очень слаб и мне оставалось только лежать и наслаждаться его лестью.

Каждый вечер приходил Мандаро. Он молился вместе со мной. Только ему одному я поведал об испытании, которому был под

227

вергнут в лесу. Испытание, более страшное, чем битва с кинжа-лозубом, не давало мне покоя словно желчный камень.

От Эндрюса Гоитолы я не получил ни похвалы, ни слов благодарности. Мне принесли короткое письмо от его жены, которая желала мне благополучного выздоровления. Но Армида три раза побывала у меня. Когда я бредил, она держала меня за руку и говорила слова утешения. Йолария в это время скромно сидела в уголке. После ухода Армиды в комнате оставался запах ее любимых пачулей.

Кто бы ни бывал в моей палате, на подоконнике всегда восседал Посейдон – один из самых больших дворцовых котов. Он прислушивался ко всему, что здесь происходило, но не высказывал своих суждений. Посейдон благотворно влиял на мое выздоровление. Я подумал, что все люди должны быть такими, как Посейдон: не стремиться к власти, карьере, превосходству, а довольствоваться чистой радостью бытия. Утопическая мечта выздоровления.

По мере того, как мне становилось лучше, возвращались прежние беспокойные мысли. И когда меня снова посетила Армида, я уже был в силах говорить о том, что меня угнетало

– Твою карету уже починили? – спросил я, начав издали.

– Делают другую. Она будет лучше старой Этим занимаются Дамонды. Они сделают настоящий городской экипаж. Снаружи покроют семнадцатью слоями лака. Изнутри двери и крышка будут отделаны китайским шелком бело-голубого цвета. Отец говорит, что Даумонды – лучшие мастера-каретники в Ма-лайсии.

Она выглядела красивее, чем когда-либо. И поразительное сочетание золотистых волос и глаз львицы подчеркивало что. Поколебавшись, я начал снова:

– Ту карету подаричи тебе на день рождения. Жалко, что так вышло. Куда вы ездили с де Ламбантом?

– Он ведь говорил тебе.

– Возможно. Но я уже не помню. С вами не было Йоларии.

– В карете было бы очень тесно с ней. Тебя не должно волновать, что я делала,– ты занимался другими делами.

– Армида, все, что ты делаешь, волнует меня, и ты знаешь, по какой причине.

Армида поднялась, подошла к окну. Она стояла в луче света, рассеянно поглаживая Посейдона. Йолария бросила взгляд на Армиду: я вдруг подумал, что старуха любит свою подопечную. Армида повернулась и заговорила, беспокойно прохаживаясь по комнате.

228

– У тебя в жизни много увлечений, и ты не считаешь нужным рассказывать мне о них. У меня слишком покладистый характер, чтобы допрашивать тебя. Но что ты скажешь об этой нищей потаскушке – ты знаешь, о ком я говорю,– об этой прогрессистке, Летиции Златорог? Будешь утверждать, что здесь тебе нечего утаивать?

– Летиция Златорог? О, пожалуйста, Армида, я почти забыл даже это имя. Она ничто для меня, а ты для меня – все.

Ее лицо исказилось, золотистые глаза засверкали, и она так яростно взглянула на меня, что на какой-то миг стала похожа на хищную птицу.

– Да? Так я для тебя все, а она т– ничто? Тебе нельзя верить. Вот уж это я знаю точно.

– Но это не так. Когда я осознал глубину твоих чувств, я изменился. Я стал понимать тебя и твои желания. Я не хочу и смотреть на Летицию. Ты права, она нищенка, но нельзя назвать ее потаскушкой, лишь бедность вынуждает ее...

Армида повернулась и подозвала Йоларию.

– Я не намерена более оставаться здесь, если ты собираешься защищать эту порочную девку. Временами ты просто невозможен.

Я схватил ее за руку:

– Ты упомянула Летицию, а не я. Ведь я сказал тебе, что я уже забыл ее. Почему ты всегда нападаешь на меня, я ведь этого не делаю?

– О, как ты ловко все переворачиваешь. Просто уму непостижимо. Все это твои грязные выпады... Это ты принялся намекать, будто между Гаем и мной что-то произошло. Не думаю, что это вообще твое дело. Я не желаю больше об этом говорить. Я для этого слишком честна и хорошо воспитана

Она заплакала. Хотя я и был раздражен, но зрелища ее слез я вынести не мог. Я выбрался из кровати. Обняв Армиду здоровой рукой, я стал успокаивать ее, как только мог.

– Выслушай меня, Армида, мы не должны ссориться. Я спас твою драгоценную жизнь, и я счастлив от этого и всегда буду, так что...

– Вот! – воскликнула она – Ты специально это вспомнил. Теперь ты всю жизнь меня будешь попрекать!

– Но я тебя вовсе не попрекаю...

– Не думай, что я или мои родители неблагодарны, но, пожалуйста, не напоминай больше о своей доблести. Если бы не было тебя, меня бы спас Гай.

229

– О, Боже... Армида, давай не ссориться, но, пожалуйста, будь благоразумной. Мы оба живы и невредимы. Я люблю тебя. Вернемся к нашему прошлому и будем такими, какими мы были, когда встретились впервые. Оставим эту ревность, хорошо?

Все еще всхлипывая, она сказала:

– Есть вещи, которые уже нельзя исправить... Ее слова пронзили меня. Не их правдивость, если это и так, а вложенное в них безразличие к попытке что-то поправить.

– Моя рука скоро поправится, тогда ты поймешь. Подожди неделю и мы снова будем вместе. Клянусь, ты единственная для меня девушка.

– У тебя здесь нет возможности проказничать, не так ли?

– Ты несправедлива ко мне. Не знаю, почему. Я уже обещал перемениться. Я каждый вечер говорю об этом с Мандаро. Ты должна поддерживать меня, а не отвергать.

Все это я старался говорить непринужденно, но в душе моей оставался тяжкий осадок. Во всем, что она делала и говорила, чувствовалось пренебрежение. И она ни разу не сказала, что любит меня. Но ведь любила же тогда, и говорила об этом! А сейчас нет.

– Пойми, Армида, я не хотел причинить тебе боль. Во мне был переизбыток любви, и я выплескивал его на других. Видя твои страдания, я понимаю, что мне не следовало этого делать. Ты жалишь меня, потому что я сделал тебе больно. Но я не думал пользоваться твоей добротой. Мне кажется, что тебя слишком долго продержали под домашним арестом, и жизнь твоя должна быть свободнее, и любовь должна быть свободной.

Она с любопытством посмотрела на меня.

– Любовь свободной? Что-то я не понимаю.

– Любовь, которой взаимно одаривают друг друга. Без принуждения и расчета. Разве это не благородная идея? Во мне затаилась ревность, поэтому ты справедливо сердишься на меня, но ревность – низменное чувство и заслуживает всяческого порицания. Когда я обнаружил тебя вместе с Гаем, во мне зародились подозрения. Но он мой хороший друг, и я должен ему доверять. Я люблю тебя и поэтому должен доверять тебе. И я тебе верю. Я рад, что вы дружны с ним. В конце концов, когда мы поженимся, мы будем часто с ним видеться. Прости мою несдержанность и не прерывай дружбу с ним.

Моя речь все ж таки немного тронула ее. Она улыбнулась, хотя и не взяла мою руку.

– Благородные слова.

230

Я почувствовал себя на высоте. Я сказал правду, как и стремился сделать это. И все же, когда я смотрел на нее, во мне снова зарождалось подозрение. Я знал, как легкомысленно ведет себя де Ламбант с женщинами.

Но Гай был моим другом и, конечно, должен был уважать мои отношения с Армидой. И снова я подумал, как гнусно не доверять ему, он и навестил меня лишь раз, потому что чувствовал мое недоверие. Чтобы еще больше развеять все подозрения, я снова начал говорить своей прекрасной даме дивные слова любви и о том, что я желаю видеть ее всегда улыбающейся и счастливой. Она по-прежнему стояла у окна, внимательно и серьезно слушая меня.

Наконец она произнесла:

– Ты открылся мне с новой стороны. Ты так прекрасно все понимаешь.

Мне этого было достаточно.

Как я уже говорил, каждый вечер ко мне приходил Мандаро. На нем была грубая серая накидка, защищавшая его от вторгавшихся в утренние и вечерние часы прохладных осенних ветров. Когда я почувствовал себя лучше, я поведал ему о своих страхах.

– Страх – признак вины,– сказал он.– Ты всегда получал удовольствие там, где хотел. Теперь ты страдаешь, потому что твоя возлюбленная, возможно, делает то же самое. Не она причиняет тебе боль, а твой двойственный образ жизни.

Я замотал головой. Вызывать чувство вины было в традиции его ремесла.

– Нет, нет, отец! Дела с другими женщинами облегчают мне сердце. Я никогда не занимался любовью с девушкой, к которой я не испытывал никаких чувств. Но эти чувства никогда не были глубоки. Я противился этому. Они пробудили во мне эту любовь, которую я теперь отдаю Армиде. Она причиняет мне некоторые страдания, но это не изменяет моих чувств к ней. Но меня мучает то, что ее эмоциональный склад отличается от моего, и она может влюбиться в кого-нибудь еще – хотя бы в де Ламбанта – и ее чувства ко мне остынут.

– В таком случае было неразумно поощрять ее дружбу с де Ламбрантом. Тебе нужно было прямо высказать свое неудовольствие этим, как это сделала она, говоря о твоих отношениях с другими девушками.

231

– Нет, нет... понимаете, одобряя их дружбу, я создаю между нами атмосферу доверия В такой атмосфере они не лягут вместе в постель. Но они могли бы сделать это, если бы я орал и проклинал их. И почувствовали бы вину, поэтому постарались бы сохранить все в тайне, что усугубило бы вину. Разве не так? Или я говорю ерунду? Кроме того, откровенно говоря, у Армиды очень узкий круг общения, отче, да и каким он может быть в этой семье? Если ей хорошо с Гаем, я рад за нее и не хочу мешать этому. Я думаю, это разумно.

– Я не уверен, что в данных обстоятельствах разумно полагаться на разум.

– Разум и честь. Человек должен верить во что-то. Я верю в разум и честь, и еще я верю Армиде и... Ох, скорее бы встать с этой кровати!

– Перри, я пришел не только для того, чтобы говорить с тобой о любовных делах.

– Что ты имеешь в виду? Ты считаешь, что они действительно занимаются любовью за моей спиной? Не может быть.

– Я этого не сказал. Это уж твоя ревность заговорила

– Да, ты прав. Я веду себя недостойно. Я всегда был высокого мнения о себе, теперь что все в прошлом. И все мои подвиги ничего не стоят.

– Надо приучаться жить без высокого о себе мнения. Должно быгь скромным и оценивать себя трезво.

– Это, может, и хорошо, да только не для актеров и художников. Лишь высокая самооценка поддерживает их в невзгодах и помогает выжить.

– Ну, что до невзгод, то к тебе это не относится. Твоя карьера на взлете. Ты обладаешь многими мирскими благами. Тебе следует больше задумываться о вечных ценностях – и скромность тебе в этом поможет.

– Я всецело в ваших руках, отче.

– Ничуть. Мои руки так же слабы, как и твои. В вечной войне Добра и Зла каждый из нас не более чем пушечное мясо. Все, что мы можем – это выбирать, каких пушек держаться. И это решение нельзя принять раз и навсегда; его надо принимать каждый день по тому или иному поводу.

– Ненавижу принимать решения. Мне хотелось бы быть твердым в постоянстве. Но я так слаб.

– Не надо недооценивать себя. Ты обладаешь смелостью, и твоя победа над кинжалозубом – яркое тому свидетельство. В этом смысле никто тебя не упрекнет.

– Ты утешаешь меня, отче. Но когда я с Армидой, мне необходима какая-то другая разновидность храбрости.

232

– Когда ты поправишься и снова обретешь твердость духа, тебе покажется смешным, что в этом деле нужна храбрость.

В одном он был прав: я потерял твердость духа. И каждый вечер мне не давали уснуть дурные предчувствия относительно верности Армиды.

Мои раны постепенно зарубцовывались. Около меня часами сидела моя дорогая сестра Катарина. Я погружался в грезы, а когда открывал глаза, мне приятно было видеть ее рядом со мной. Она сидела и вышивала, терпеливо ожидая моего выздоровления. Позже она стала располагаться у окна, играя с Посейдоном или разглядывая вышитые ею гобелены.

Cecipy нельзя было назвать красивой. Она походила на отца. У нее был, как у отца, бледный цвет кожи и вытянутый подбородок. Но мне очень нравилось выражение ее глаз, форма ее хорошенькой головки и нежный голос.

Мы часто, хотя и сбивчиво, говорили с ней о прошлом. Но я никогда не рассказывал ей о волнениях и тревогах, связанных с Армидой.

– Я так благодарен тебе, Кати. Как я жалею, что в последние годы мы редко виделись. Скоро уже зима, я хочу, чтобы мы чаще встречались.

– Я рада, что ты этого хочешь. Я всей душой стремлюсь к тому же. Но есть силы, которые разъединяют людей вопреки их желаниям.– Она как всегда говорила тихо и покорно.

– Мы сохраним душевное веселье, будем беззаботны и все преодолеем.

Говоря о беззаботности, я не кривил душой; когда рядом была Катарина, я в самом деле чувствовал себя беззаботным.

Воцарилась тишина, только слышно было за окном жужжание трудолюбивых пчел. Одна из них так нагрузилась пыльцой, что не могла оторваться от подоконника, и Посейдон игриво тянул к ней лапу. В ясном небе, не шевельнув ни единым перышком, стремительно пронеслись птицы.

Жестом указывая на них, Катарина сказала:

– Снова эти птицы с раздвоенными хвостами собираются вокруг башен. Перед тем, как отправиться в южные края, они вьют себе здесь гнезда. Мне всегда становится грустно, когда они улетают. Мне их очень жаль, и к тому же это означает, что прошел еще один год. Хотя каждый год они снова возвращаются из какого-то таинственного места. Они никогда не опускаются на землю. Если они это сделают, то им никогда уже не взлететь. Все

233

потому, что у них нет ног, если, конечно, верить Аристотелю и Тарзаниусу.

– Это вертки. Отец рассказывал мне, что они прилетают с южного континента, покрытого льдом. Туда еще не ступала нога человека.

– А он-то как об этом узнал?

– Должно быть, из архивных записей.

Катарина взяла белый гребешок и принялась расчесывать роскошный, песочного цвета мех Посейдона. Кот раздул грудь и замурлыкал так громко, что заглушил пчел. Но глаз не открывал.

Катарина, после некоторого молчания, издала смешок:

– Я все пытаюсь представить, как выглядит страна, которую никто никогда не видел.

– Не так уж трудно. Мы сами живем в такой стране. Здесь все загадочно и тайны не раскрыты.

– Шутник ты, Перри. Готова спорить, что это строчка из какого-нибудь твоего романса.

– Как только я произношу что-нибудь глубокое и мудрое – или хотя бы осмысленное, – так все сразу заявляют, что это цитата, из пьесы. Но пьесы часто пишут сами актеры – сама знаешь, мы ведь парни толковые. И разве ты не помнишь, что я в детстве был смышлен не по летам.

– Я помню, как ты изображал перед нами живые статуи, а мы должны были угадывать – кого ты представляешь. Ты чуть не утонул в лагуне, когда изображал Тритона. А я испортила новое платье, тебя спасая.

– Эта жертва была принесена искусству. А ты, Кати, всегда лучше всех угадывала, кого я имел в виду.

– И Андри, бедняжка, тоже была умница. Она приснилась мне недавно и во сне тоже умерла от чумы, как в жизни. Ненавижу сны, которые кончаются, как в действительности.

Время от времени Катарина очищала гребень от вычесанной шерсти и сдувала ее с пальцев. Потоки теплого воздуха подхватывали пучки шерсти Посейдона и уносили в окно.

– Когда я не брежу, у меня сны приятные.

– Посей, глупый кот, смотри, как ты линяешь! Жизнь была бы совсем невыносима, если бы не сны. Я бы наверное вообще с ума сошла.

Она сдула очередную порцию шерсти в сторону окна. Я подошел к ней, облокотился на подоконник, почесал кота за ухом.

– Иногда полезно сойти от чего-нибудь с ума. Хороший способ сохранить здравый рассудок.

234

Катарина посмотрела на меня.

– Ты слишком легкомысленный. Ты думаешь, что весь мир создан для твоего развлечения. В ее голосе слышался упрек.

– Никто еще не доказал мне обратного, хотя в последнее время развлечениями и не пахло. Ты сама достаточно беззаботна. Волпато тебе изменяет? Бьет тебя? Почему он так часто оставляет тебя одну в Мантегане?

Она опустила глаза и ответила:

– Я была очарована Волпато и всем семейством Мантеганов еще в детстве. Они такие неотесанные, диковатые, как и их старые замки – здесь, и на берегах Срединного моря. Когда мне исполнилось восемнадцать, Симли Молескин предсказал, что я выйду за кого-нибудь из Мантеганов. Что я и сделала, и я все еще люблю Волпато.

– Кати, неужели у тебя нет собственной воли? У этих треклятых магов цепкая хватка, и они будут держать тебя в своих грязных лапах, пока ты их не пошлешь подальше.

– Не издевайся. Вижу, что ты уже поправился. Во всяком случае, рука теперь не отвалится. Если хочешь, можешь уехать из замка уже завтра. И я не увижу тебя, пока ты снова не попадешь в беду.

Я поцеловал ей руку и сказал:

– Не сердись! Ты такая добрая, и мне нравится, как ты меня балуешь, сестричка. Я постараюсь натаскать Армиду, чтобы она походила на тебя. Я уеду завтра же, чтобы начать поскорее.

Она рассмеялась. Нам было хорошо вместе, и Посейдон мурлыкал громче обычного.

Окно, у которого мы нежились на солнце, представляло собой большую амбразуру в толстой стене. Подоконник был достаточно широк, чтобы Катарина и Посейдон могли сидеть на нем с удобством и созерцать окрестности. Отсюда можно было держать на прицеле мушкета весь внутренний двор далеко внизу. На свинцовой обивке подоконника некий безвестный поэт нацарапал две посредственные терцины:

Два мира зрю я здесь, у амбразуры:

Внутри покоев – шум и суета сует, Снаружи – только небосвод лазурный.

Двойной в душе запечатляют след Людских амбиций хоровод безумный И вечных истин негасимый свет.

235

Посейдон на коленях сестры перевернулся брюхом кверху и теперь в окошко вылетали клочки белой шерсти.

Нагретый полуденным солнцем воздух циркулировал в чаше двора, и ни одна шерстинка, подхваченная этим потоком, не опустилась на каменную мостовую. Вихрь нес вычесанную шерсть мимо конюшен, увенчанного башенкой сеновала и высокой сосны, растущей у противоположной стены, где были ворота. Весь колодец двора был заполнен этой странной метелью.

Катарина даже вскрикнула от удовольствия, когда я обратил ее внимание на это зрелище.

Вертки трудились неустанно. Шесть или больше пар пикировали с карнизов и покрытых свинцом крыш, выхватывая из вихря клочки шерсти, чтобы устилать ими гнезда. Долго мы созерцали плавное и величественное кружение прядей и стремительные, ломаные зигзаги вертков.

– Когда выведутся птенцы, они будут тебе благодарны, Посейдон,– сказала Катарина.– Они вырастут в роскошных гнездах.

– Да, в этих гнездах вылупится первое поколение птиц, которые будут любить кошек. Перемены грядут на крыши Малайсии!

Когда мы, наконец, спустились вниз, шерсть все так же кружила над двором, а птицы все так же продолжали растаскивать ее по гнездам.

– Давай вечером сыграем в карты... Птицы такие глупые, они всегда чем-то заняты. Все время в движении. Я никогда не чувствую, что время на меня давит. А ты, Перри?

– Обожаю бездельничать – это мое самое любимое занятие. Но меня поражает, как это ты ухитряешься не замечать гнета времени, когда ты одна в замке.

Она уклончиво улыбнулась и потрепала меня за рукав.

– Почему бы тебе не навестить нашего мастера фресок – Николаев Фатембера? Он помешан на своем искусстве. Правда, сейчас он, как и его жена, пребывает в меланхолии, но если ты его разговоришь, то не пожалеешь.

– Так Фатембер все еще здесь! Когда я последний раз его видел, он клялся, что уезжает без промедления. Кемперер говорил, что это один из немногих современных гениев. Из непризнанных, правда.

Мы вошли в крыло, где располагались комнаты Катарины. Дверь открыла ее милая темнокожая служанка Пегги. Катарина сказала:

– Фатембер постоянно угрожает немедленно уехать. Я скорее поверю, если он пригрозит завершить работу над фресками.

236

– Думаешь, это возможно? Волпато платит ему? Она засмеялась.

– Ты что? Чем платить? Именно поэтому Фатембер так и живет здесь, все что-то планирует и ничего не завершает. По крайней мере, у него и его семьи есть крыша над головой. А семья все растет... Словом, сходи к нему, поболтайте. Встретимся вечером в часовне.

Я всегда любил бродить по замку Волпато. Я любил его закоулки, нелепые лестничные площадки, бесконечные лестничные пролеты, подъемы и спуски, неожиданные переходы от камня к дереву, от великолепного мрамора к облупленной штукатурке, его благородные статуи и позорное загнивание. Индивидуальностью планировки он затмевал даже дворец Чабриззи.

Род Мантеганов обнищал давным давно, в досторические времена. Мой зять был последним представителем прямой линии, Джулиус и другие состояли с ним в двоюродном родстве и были такими же нищими.

Ходили приглушенные слухи, что Волпато отравил своих старших брата и сестру, Клаудио и Сапристу, чтобы завладеть остатками фамильного достояния. Клаудио он устранил, нанеся едкую ^1;;лпту на седло его жеребца, так что злокачественный гной проник в организм несчастного через анус и достиг сердца. С Сапристой же разделался, намазав ядом статую Минервы, которую та имела обыкновение целовать во время уед) знных молитв, и стремительное гниение распространилось внутрь через губы.

Сам Волпато этих слухов никогда не опровергал и не подтверждал. Вокруг него роились темные легенды, но он вел себя достойно с моей сестрой и имел хорошую привычку надолго уезжать из замка в поисках состояния, за которым гонялся где-то в варварских странах севера.

Тем временем замок на берегу Туа приходил в упадок, а его жена все никак не становилась матерью. Но я любил этот замок и радовался, что дорогая сестра так удачно вышла замуж. Единственной из де Чироло ей удалось войти в высший круг.

Путь к апартаментам Николаев Фатембера проходил по галерее, где Волпато выставлял остатки фамильных сокровищ. Их было немного. И по сумеречной анфиладе комнат шныряли крысы. Но среди всякого хлама были, например, прекрасные, покрытые синей глазурью терракотовые блюда из земель Ориноко; бивни лохматых слонов с резьбой времен последней антропоидной цивилизации, сделанной для правящего дома Ицсобешикетцихала; пергаменты, спасенные

237

предкамиВолпатоизвеликойАлександрийскойбиблиотеки (среди них два с автографами основателя библиотеки Птолемея Со-тера) и портреты на шелке семи александрийских плеяд, спасенные оттуда же; сундук с карфагенскими орнаментами;

драгоценныеукрашенияработысказочныхкузнецовАтлантиды;

сфера, принадлежавшая, как говорили, Бирше, царю Гоморры, вместе с короной содомского царя Беры; фигурка жреца со све-тильникомизсокровищницьщарстваКарлеона-на-Уске;стреме-на любимого жеребца перса Бахрама, великого охотника и губернатора Медии; гобелены из Зета, Рашка и дворцов ранней династии Неманиджасов, вместе с мантией Милютина; лира, кубок и другие предметы Чанкрианского периода; прекрасная дубовая панель с вырезанными фигурками детей и животных – я очень любил ее, говорили, что панель была вывезена из далекого Лайонесса, перед тем, как он опустился на дно; серебряный медальонсногтембольшогопальцаоснователяДе^порта;другие реликвии,представляющиеопределенныйинтерес.Новседейст-вительно ценное было давным-давно распродано, проедено и пропито.

Я остановился и наугад открыл обитый железными полосами сундучок. В нем лежали книги, обернутые в тонкий пергамент. Мое внимание привлекла одна в расшитом футляре, украшенном рубинами и топазами. Названия у книги не было. Я раскрыл ее и отошел в более светлое место. Это был сборник поэзии. Стихи были написаны от руки, видимо, самим автором. Стихи оказались невероятно скучными одами Стабильности или призывами к Музе. Я перелистал несколько страниц, и мой взгляд упал на более короткое стихотворение из четырех терцин, первые две из которых были нацарапаны на подоконнике в моей комнате. В названии стихотворения упоминался зверь из родового герба на арке главных ворот замка: "Каменный привратник-пес говорит". Я прочел заключительные терцины:

Но если для Небес закон – свобода, То люди все рабы. И царство боли Fix собственных сердцев и душ природа.

Пусть даже разум высшей жаждет доли, Заглушит сей порыв проклятье рода и в склепы совлечет Свободной Воли.

238

Увы, Муза явно была глуха к призывам неведомого автора. Но выражение в стихах мысли, пожалуй, верны. Я в общем согласился с заключенной в терцинах моралью. Ибо все, что рифмуется, истинно. Я задумчиво вырвал эту страницу из книги и запихнул в карман камзола, после чего зашвырнул томик назад в сундучок.

За галереей находилась круглая комната стражи, из которой спиральная лестница вела на крепостную стену. Когда-то караульная была отдельным строением, но век за веком замок разрастался, появлялись новые корпуса, дворы и пассажи, и караулка стала просто комнатой, сохранившей, однако, дух некой обособленности. Под ее потолком метались два заблудившихся вертка.

Из караулки я прошел в старые конюшни, превращенные ныне в резиденцию семейного художника Мантеганов. Студия Николаев Фатембера находилась в помещении бывшего сеновала. Детишки же его возились этажом ниже на булыжном полу бывшего хранилища упряжи.