Текст книги "Порочные игры"

Автор книги: Брайан Форбс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6
НАСТОЯЩЕЕ

– Я отвезу вас в гостиницу, – предложил Голицын.

– Прошу вас, не надо, – пытался я возразить, – я поймаю такси.

– Это не Лондон, друг мой, здесь такси редкость. Да и на улицах небезопасно. Хотя мне неловко об этом говорить.

– А знаете, в Лондоне тоже небезопасно.

По дороге в гостиницу я все время ощущал беспокойство Голицына. Видимо, вся эта история его взбудоражила. И пока «Жигули» пробирались по пустынным мокрым улицам, я старался его отвлечь.

– Что же больше всего у вас изменилось?

– Больше всего?

– Ну да! После перестройки.

Он засмеялся.

– Перестройка – это новое название старого хаоса. Раньше у нас был хлеб и страх. Страх остался, а хлеб исчез. Сто лет назад наш великий поэт Лермонтов написал: «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ». Теперь мы говорим: «Привет, немытая Россия, страна бродяг, страна воров».

– Но все же стало лучше, чем прежде? Нет тайной полиции. Во всяком случае, я здесь, и мы с вами свободно разговариваем.

Прежде чем ответить, он взглянул в зеркало заднего обзора.

– Однажды я смотрел по телевизору передачу про каких-то жуков, которые питаются навозом. Зиму они проводят под землей, а в положенный срок вылезают и начинают новый цикл жизни. Тайная полиция была у нас всегда. Вы уверены, что они не вылезут снова? Да, мы разговариваем, но сейчас мы одни в машине.

Когда он по привычке высадил меня на боковой улице недалеко от гостиницы, я ничего не сказал: некоторые его проблемы мне уже стали понятны. Получая ключ, я обнаружил, что меня переселили в другой номер. Это было странно, но опять же не удивительно. Однажды я провел несколько дней в Праге, так там в гостинице мне посоветовали не распаковывать вещи «на тот случай, если нам понадобится переселить вас в ваше отсутствие». Осмотрев чемодан, я обнаружил, что у меня стянули две пачки сигарет, но запасную рубашку и носки не тронули.

Весь следующий день я урывками осматривал кое-какие достопримечательности. Дважды мне показалось, что за мной следят, но возможно, это только показалось. Видимо, я просто беспокоился за исход миссии Любавы. К концу дня, не имея от нее никаких сведений, я снова стал сомневаться в своих предположениях. Генри мертв, мои поиски его не вернут, и скорее всего за этой таинственностью не стоит ничего, кроме нежелания нашего истеблишмента «гнать волну» в это трудное для них время. Кто знает, что произошло в личной жизни Генри за годы нашей разлуки. Мало ли по какой причине можно покончить с собой, и только друг в силах остановить самоубийцу. Придя к этой мысли, я погрузился в меланхолию в своем новом гостиничном номере.

Спустя некоторое время я зашел в гостиничный ресторан, предъявив гостевую карточку. Я долго ждал официанта, потом долго не мог забыть о еде – мешало беспокойство в желудке. Ночью проснулся от орудийной пальбы, подумал, что мне приснилось, но, доковыляв до окна и выглянув наружу, увидел в ночном небе ракеты – где-то праздновали конец старой эры. Через полчаса все стихло. Я все еще стоял у окна, когда зазвонил телефон. Как-то я слышал, что в русских гостиницах принято проверять, все ли жильцы на месте. В надежде, что это Любава, я поднял трубку, но услышал мужской голос:

– Уивер?

Несомненно говорил англичанин.

– Да.

– Уезжайте из Москвы, и как можно скорее.

– Кто это?

– Делайте так, как я сказал. Уезжайте.

И повесил трубку. Мне показалось, что звонили не из города, а прямо из гостиницы: голос звучал совсем близко, и не было помех, характерных для русской телефонной сети.

Потрясенный и подавленный, я сел на край кровати и глотнул виски прямо из бутылки (стакана в номере не было). Истинную цель моего визита знали только Райнер и Голицын. Но просто не верилось, что кто-то из них выдал меня.

Я стал вспоминать все свои разговоры с Райнером, а потом с Голицыным. Имени Генри я вообще не упоминал. Не было никаких оснований не доверять Райнеру. Что ему за дело до самоубийства какого-то англичанина. Стена рухнула, «холодная война» окончилась. Выдав меня, он не смог бы извлечь из этого никакой пользы. Что же до Голицыных, то здесь я полностью доверял своему чутью: отец – конспиратор поневоле, дочь – тоже конспиратор, но в меньшей степени, пользуется, как может, новой свободой. В общем, два безобидных человека. Быть может, не следовало выходить на горничную, моя взятка ее напугала – как ни говори, для нее это солидная сумма. Не исключено, что она сразу же побежала доносить. Но как объяснить английское произношение звонившего? Я проклинал себя за глупую игру собственного воображения, побудившего меня отправиться в эту неизвестную страну. Одно лишь очевидно: кому-то очень нужно, чтобы я прекратил собственное расследование обстоятельств смерти Генри.

Когда виски взыграло в моем желудке, я почувствовал, что никогда еще мое достоинство не было так сильно уязвлено. Вы хотите, чтобы я уехал, – о’кей, я сделаю вид, будто очень напуган; но я не могу покинуть эту страну, не повидав еще раз Любаву. Попробуем поиграть в эту игру. Я позвонил вниз и стал с пристрастием расспрашивать дежурную о рейсах на Лондон; если кто-то слушал мой телефон, то должен был понять, что я сразу среагировал на предупреждение. Дежурная ответила, что информацию можно получить только утром. Последние часы перед отлетом я решил провести у Голицыных.

Выписываясь рано утром из гостиницы, я, прежде чем оформить счет, громким голосом попросил расписание «Бритиш эйруэйз»; я внимательно следил, не наблюдает ли кто-нибудь за мной, но ничего особенного не заметил. Как обычно, вестибюль кишел иностранными журналистами и телевизионными командами, обсуждавшими события недели. Заметив знакомого репортера из Ай-ти-эн, я спросил его о последних новостях.

– Ничего интересного, – ответил он, глядя мимо меня и думая о чем-то своем, более важном. Сейчас эти репортеры – герои дня.

– Вы видели фейерверк ночью? Я сперва подумал, что палят из орудий.

– Да? Значит, вы здесь впервые, – сказал он тоном, не располагавшим к дальнейшему разговору. – Простите, я должен найти своих ребят и ехать в аэропорт.

– А меня не подбросите? – спросил я, моментально сообразив, что это отличный шанс улизнуть от возможных преследователей. – Я должен срочно попасть на самолет.

Он в первый раз на меня посмотрел.

– Боюсь, что не получится.

– Прямо не знаю, что делать.

– Вы не из Би-би-си?

– Нет, я вообще не журналист. Выручите, а?

– О’кей, – сказал он с неохотой, – спрошу у ребят. Если согласятся, поедете в съемочной машине, но мы уезжаем сейчас же.

– Вот и отлично.

Мы благополучно доехали до аэропорта, и я не сомневался, что ушел от хвоста, если он и был. Я помог ребятам взвалить на плечи оборудование, чтобы нести в зал вылета, и сказал, что присоединюсь к ним после регистрации. Но вместо того, чтобы пойти к стойке «Бритиш эйруэйз», я выскользнул наружу и, по счастью, наткнулся на такси. Необходимо было предупредить Голицыных, и я сказал шоферу их адрес. Я заплатил водителю, когда мы приехали, в твердой валюте и пообещал еще столько же, если он подождет меня, что вполне его устроило.

Поднимаясь по лестнице, я никого не встретил, и если не считать приглушенных звуков радио или телевизора в одной из квартир, в доме стояла тишина. Дверь в квартиру Голицыных была слегка приоткрыта. Я постучал, подождал немного, опять постучал. Никого. Толкнул осторожно дверь, окликнул хозяев по имени. Никто не ответил. Заглянул в гостиную. Там было все так же, как третьего дня вечером, когда я уходил: рюмки из-под водки, бумаги Любавы и ее наброски оставались на столе. Прежде чем зайти в спальные комнаты, я их еще раз позвал. Послышался слабый стук, словно что-то упало, потом появилась кошка и стала тереться о мои ноги. Я наклонился, чтобы погладить ее, и увидел на потертом линолеуме красные следы от когтей. Потрогал один из них кончиком пальца; след был влажный, и тут я все понял. Следы вели в первую спальню. Любава лежала прямо около двери, в ночной рубашке, когда-то, видимо, белой, а теперь темно-красной от крови. Лицо почти все было разворочено, длинные волосы спутаны, словно водоросли, оставленные на скалах прибоем.

От ужаса к горлу подступила тошнота, я зажал рот рукой и все же нашел в себе силы заглянуть во вторую спальню. Голицын, видимо, был застрелен с близкого расстояния, скорее всего во сне, потому что так и остался в кровати, хотя весь скрючился. Стена позади него была забрызгана осколками черепа и мозгом. Постель пропиталась кровью, и я увидел место, где прошла кошка, и пересекающиеся следы когтей на подоконнике.

Я отшатнулся, хватаясь за воздух. Кошка громко мяукала, и гробовая тишина дома еще усиливала этот звук. Мне приходилось не раз описывать подобные сцены, и, видимо, поэтому я схватил кухонное полотенце и вытер дверные ручки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Потом я вышел, закрыл входную дверь, бросил полотенце на лестничной площадке и постоял, прислушиваясь к звукам из соседних квартир. Когда я стал спускаться вниз, колени подогнулись, и я рухнул на пол. Какой ужас! Никогда больше я не смогу написать, что герой, попавший в такую ситуацию, спокойно ушел. Кое-как совладав со своими конечностями, я дошел до первого этажа и, еще раз убедившись в том, что могу нормально идти, направился к ожидавшему меня такси.

– В аэропорт, – сказал я, с трудом узнав собственный голос. – Моих друзей нет дома.

Теперь я сразу пошел в бюро «Бритиш эйруэйз», где мне сказали, что на все рейсы места проданы, а записавшихся в лист ожидания человек тридцать.

– Попробуйте обратиться в «Аэрофлот» или «Люфтганзу», но думаю, там то же самое, – сказала девушка тоном попугая, которому явно надоело повторять одно и то же. – Может быть, завтра Лондон даст дополнительный рейс, но это предположительно, – я запишу вас в лист ожидания, кто знает, может, вам повезет.

Даже в хорошие времена я ненавижу аэропорты! Они буквально заражают вирусом беспомощности. Стоит только туда попасть, и вы чувствуете себя пойманным в ловушку, отданным на милость погодных условий, диспетчеров и бесчувственной техники, от которых зависит, вылетит ли самолет в назначенное время, поднимутся ли эти чертовы штуки вообще; плюс к тому еще контроль безопасности, рентген, вооруженные патрули, и никому нет дела до измученного пассажира – в полном противоречии с рекламой, живописующей романтику полета.

Почти полчаса я простоял в очереди за жидкостью, которая у них называется кофе, пытаясь сообразить, что теперь предпринять, и каждую минуту ожидая, что чья-нибудь тяжелая рука опустится на плечо. Пассажиры и москвичи, не желавшие отстать от текущих событий, толпились вокруг телемониторов, для которых не нашли другого места, кроме как у входа в мужской туалет. Для большей безопасности я замешался в толпу и уставился на черно-белое изображение, как вдруг услышал свою фамилию.

Резко обернувшись, я увидел рядом с собой хорошо одетого человека с вежливым, гладко выбритым лицом. Он стоял так близко, что я ощущал исходивший от него запах одеколона, совсем не лишний в этой массе человеческих тел.

– Мистер Уивер, если не ошибаюсь? – Он улыбался, а в его речи безошибочно угадывался учебник дикции для Уайтхолла.

Я кивнул.

– Только что в бюро «БЭ» я случайно услышал, что вы хотели купить билет. Они сейчас на вес золота, все равно что билеты на «Призрак оперы». – Он снова улыбнулся. – А у меня оказался лишний билет на Копенгаген, можете им воспользоваться.

– Я хотел бы вернуться в Лондон, – сказал я.

– Как и все мы. Пусть бы разобрались там, кто что должен здесь делать, тогда и нам станет легче. В Копенгагене вы без труда пересядете в самолет до Лондона.

В голосе его зазвенели нотки нетерпения, но он не переставал улыбаться, словно уговаривал потанцевать строптивую дебютантку.

– Очень любезно с вашей стороны, но я попробую попытать счастья на прямой рейс.

Его голос стал заметно жестче.

– Весьма возможно, мистер Уивер, что ваше счастье уже на исходе.

– Кто вас послал? – спросил я.

– Послал? Никто. Просто я хочу помочь соотечественнику. Прошу вас, возьмите билет. Времени остается мало, уже объявили посадку.

Я огляделся. На небольшом расстоянии стояли еще двое, они не спускали с нас глаз.

– Послушайте моего совета, – сказал незнакомец. – Здесь все так быстро меняется. Вы можете надолго застрять. Именно вы, у которого впереди такая блестящая карьера.

Он схватил меня за руку выше локтя и потащил через толпу в зону вылета. Я оглянулся: те двое тоже двинулись с места.

– Мне очень нравятся ваши книги, мистер Уивер. Кажется, я прочитал все их до одной. Вполне в моем вкусе.

Мы оказались у входа на посадку, и он сунул мне в руку билет.

– Я был настолько уверен в вашем согласии, что уже зарегистрировал его и перевел на ваше имя, так что у вас не будет проблем. Желаю приятного полета.

– Сколько я вам должен? – спросил я неуверенно.

– За счет фирмы, – ответил он. – Наш маленький вклад в ваше благополучие.

– Кого же я должен благодарить?

– Свою счастливую звезду, – ответил он не моргнув глазом.

Билет действительно был в порядке, и я беспрепятственно прошел внутрь. Около паспортного контроля оглянулся. Все трое стояли возле барьера. Теперь я знал: что бы дальше ни случилось, моя карта помечена.

Глава 7
НАСТОЯЩЕЕ

Полет рейсом «САС» прошел без происшествий, но успокоиться и попытаться что-то обдумать я смог, лишь когда мы преодолели взлетную тряску и поднялись в чистое небо. Вряд ли мой благодетель работал в посольстве, но по всему было видно, что это человек из Форин Офис; он обладал наглой самоуверенностью людей, привыкших к привилегиям. Двое других были, видимо, сотрудниками МИ-6, находившимися там на всякий случай, а самому презентабельному поручили проводить операцию.

Он безусловно был в курсе событий, знал, кто я такой и зачем приехал в Москву. Я стал вспоминать, с кем имел дело в Лондоне перед отъездом: политический помощник Генри, его поверенный, репортер из «Сан», важный гусь из центрального бюро партии тори и, конечно, министерство иностранных дел; да, было из кого выбирать, если учесть, что моя настойчивость вызывала подозрения. Потягивая бесплатную выпивку из пластмассового стаканчика, я решил, что Форин Офис – наиболее вероятный вариант: у посольства наверняка есть какой-нибудь «блат», чтобы доставать билеты немедленно. Тут открывался жуткий гадюшник, и следы от него вели к страшной смерти Голицына и Любавы, за которую я нес прямую ответственность. Я еще мог как-то понять, что в посольстве получили указание (от кого?) выдворить меня из Москвы, но чтобы убить Голицыных? Нет, этого не могло быть.

Я был далек от мысли, что наши никогда не играют в грязные игры; копаясь в прошлом, я обнаружил слишком много темных пятен, слишком много скрытых фактов, чтобы поверить, будто мы всегда были хорошими, ничем не запятнанными ребятами. Кто-то сделал резкое движение, чтобы отпугнуть меня и показать, что они желают похоронить секрет Генри вместе с ним. Только скромная известность спасла меня на этот раз: еще одна смерть в Москве создала бы трудности, поэтому приговор мне не привели в исполнение при условии, что я не буду ни во что влезать. Этот вкрадчивый тип в аэропорту явно намекнул мне на это на обычном официальном двуязычии: убирайся домой и забудь про все, это не твое дело. С Голицыным можно было не церемониться – еще два трупа на счету страны в переходный период. Всего два.

Я понял, что оглядывался не через то плечо; ждал опасности слева, из России с ее беспорядками, а она таилась ближе к дому. Очевидно, с момента прилета каждый мой шаг отслеживался и привел к Голицыным, а от них – к горничной в гостинице. Успела ли Любава разыскать горничную, и если да, то что узнала? Или горничная тоже замолчала навсегда?

Когда мы разворачивались для захода на посадку, я не отрываясь смотрел в окно. Вечность, от которой меня отделял только слой плексигласа, была столь же непонятна и глубока, как эта тайна, я потерял почву под ногами.

После посадки я решил не покидать аэропорта, пока не придумаю, что делать дальше. Копенгаген казался надежным прибежищем. Я пообедал без всякого аппетита, зато с большим, удовольствием принял две или три рюмки крепкого шнапса, следя за тем, не смотрит ли кто-нибудь на меня. Но в ресторане собрались такие же, как я, пассажиры, коротающие здесь время. Я поселился в одной из аэропортовских гостиниц, радующей глаз современным, без претензий убранством. Аккуратная постель, стерилизованный туалет, обязательные образцы шампуня и горячая ванна – все так привычно и удобно!

Чтобы хорошенько выспаться, я много выпил. Но, проснувшись, вновь очутился в лабиринте проблем, из которого не было выхода. За завтраком я не мог отрешиться от мыслей об иронии своей судьбы. На страницах книг, моих собственных книг, на телевизионных экранах насильственная смерть вполне досягаема. Но в романе можно оставить закладку, отложив продолжение на другой день; герои поднимутся с пола, как только будет отыграна сцена, смоют фальшивую кровь и вернутся домой, к своим семьям. А вот следы кошки были самыми что ни на есть настоящими.

Я не на шутку испугался. Мне явно недостает мужества, которым я наделяю своих героев, а повседневный опыт не в силах помочь мне выработать план действий. В забрызганных кровью спальнях, где нашли свою смерть Голицын и Любава, время словно остановилось. Страх подействовал на меня как слабительное; но именно в туалете я вдруг понял, что нужно делать (кстати, там мне часто приходят в голову лучшие сюжетные ходы). В Скотленд-Ярде я несколько раз консультировался с инспектором Албертом Клемпсоном из отряда по борьбе с терроризмом – он помогал исправлять мне фактические ошибки в романах. Клемпсон сделал блестящую карьеру, начав с отдела уличного движения и пройдя все чины вплоть до своего нынешнего положения. Непримиримый к тому миру, с которым соприкасался, прямой, бесхитростный, лишенный иллюзий относительно возможности победить в своей бесконечной битве, он показался мне лучшим советчиком. И я решил рискнуть.

Я позвонил ему сразу после завтрака и, к счастью (которое так круто отвернулось от меня в последнее время), застал его на работе.

– Алберт, – сказал я, – это Мартин Уивер. Вы меня помните?

– Конечно. Как дела, что-нибудь новенькое на подходе?

– Да нет, не совсем, но мне нужна ваша помощь. Я попал в трудное положение.

Он привык спокойно воспринимать подобные заявления. Телефонный звонок обычно оповещал его о каком-нибудь бедствии.

– Вы лично?

– Да.

Он помолчал.

– И вы считаете, я могу вам помочь?

– Да. Законов я не нарушал, мне просто нужен совет.

– Вы сейчас можете говорить? Вы где?

– В Копенгагене.

– В Копенгагене?!

– Да, я вам все объясню при встрече. Возможно, это вас удивит, но, кажется, я нуждаюсь в защите.

– От кого? Или, может быть, от чего?

– Не знаю, но очень хотел бы знать.

– Вы когда возвращаетесь?

– Если мы сможем увидеться, то сегодня. Это возможно?

– Да, сейчас пока все спокойно, хотя никогда не знаешь, что выкинут эти ирландские ублюдки.

– Сажусь на первый самолет и звоню вам сразу после прилета.

– Отлично. Вы уверены, что больше ничего не хотите мне сказать?

– Пока нет, лучше потом.

– О’кей, надеюсь, я буду на месте, если же нет, вам скажут, где меня найти.

Закончив разговор, я побежал смотреть рейс на Лондон. Уже в конце дня прилетел в Хитроу и позвонил ему сразу же, как только прошел въездной контроль. Он поднял трубку после второго звонка.

– Во время полета я долго думал, – сказал я. – Не могли бы мы встретиться где-нибудь до того, как я отправлюсь домой? Не исключено, что меня навещали в мое отсутствие.

– Конечно. Через час жду вас в баре напротив стенда объявлений на станции «Виктория». Не торопитесь. Я подожду.

Я поехал на метро, а не на такси – опыт подсказывал, что в толпе безопасней. Но удача вновь от меня отвернулась. «Виктория» была оцеплена полицией – в очередной раз появилась угроза бомбы. В последнее время ИРА в Англии действовала так: давала массу ложных телефонных звонков, а когда силы полиции были на исходе, появлялось настоящее предупреждение. Все это обычно происходило в часы пик, когда на улицах полная неразбериха. На сей раз они нанесли двойной удар, вынудив перекрыть станции «Виктория» и «Ватерлоо» на два часа.

Когда пассажиров наконец высадили из вагона, я оказался в нескольких милях от места встречи с Албертом и позвонил ему на работу. Но он, конечно, был занят в связи с возникшим инцидентом. По некотором размышлении я все же решил рискнуть и поехал домой. Но прежде, чем войти в квартиру, позвонил в дверь к соседке. Это была приятная дама средних лет, старая дева, ищущая утешения, которого я не мог ей дать, и склонная изливать мне душу. Она опрометчиво считала, что писатели очень похожи на своих героев. Как правило, я держал ее от себя на почтительном расстоянии.

– О, вы вернулись, мистер Уивер! Как приятно, входите же!

– Нет-нет, благодарю вас, Этель. Я только хотел убедиться, что у вас все в порядке.

– Все в порядке, как нельзя лучше. Правда, на прошлой неделе я схватила небольшую простуду, но полагаю, она не заразная. Как любезно с вашей стороны, что вы обо мне вспомнили. И куда же вас теперь занесла ваша удивительная судьба?

От нее исходил легкий запах растираний. На верхней губе выступили капли пота; она, как обычно, вся сияла и была возбуждена.

– Так, ничего особенного. Всего лишь на юг Франции.

– Это для вас «всего лишь», а для других очень много! Вы правда не хотите зайти?

– Нет-нет, благодарю вас. Кстати, мне не приносили срочной бандероли?

– Не приносили. Вообще никто не приходил. Я бы заметила, ведь всю неделю просидела дома из-за простуды.

– Значит, еще не пришла. Рад был вас видеть.

– Я тоже.

На первый взгляд, не считая кучи старой почты на коврике, в квартире ничего не изменилось. Тщательно осмотрев все комнаты, я вновь позвонил Алберту. И, к счастью, застал его.

– Я выбрал отличное место для встречи, да? – сказал он.

– Ну что, была бомба?

– Была, но не на станции, а недалеко от Британского музея. Хорошо, что успели ее обезвредить. Еще очко в нашу пользу… Не знаю, как быть с вашей проблемой. Сегодня, к сожалению, я не смогу.

– Конечно, понимаю.

Он уловил в моем голосе нотки огорчения.

– Сегодня день рождения сына, и я обещал свозить его в «Старлайт-экспресс». Как насчет завтра?

– Когда вам будет удобно.

– Сейчас взгляну.

Он отложил трубку.

– В девять у меня брифинг. Может, в одиннадцать?

– Отлично. Где встретимся?

– Только не на станции. Вы знаете Нилз-Ярд в Челси? Тот, что на Сидней-стрит в центре сада? Там есть кафе, где можно выпить чашку хорошего кофе с нормальным «дэнишем».

– Не мешает нам всем остаться нормальными, – скаламбурил я, хотя мне было не до шуток. – Ладно, большое спасибо, Алберт, и приятного вечера.

– Это его четвертый поход туда, – сказал Алберт. – Умел бы он ездить на роликах – сам бы меня свозил.

В привычном покое своего дома я впервые после московского приключения стал приходить в себя. Разобрал почту (интересно, сколько леса уходит на издание «Ридерз дайджест»?), принял душ, открыл бутылку кларета, сунул замороженную пиццу в микроволновую печь и включил компьютер, чтобы вспомнить, на каком месте остановился. Я всегда считал, что работа – панацея от любых бед, и теперь надеялся избавиться от всего этого ужаса с помощью сочинительства.

Собираясь с мыслями, я запустил свой процессор, но вместо обычного меню на экране появилось сообщение: «Если вы не лишены здравого смысла, то поняли, что случившееся в Москве – не ваше дело. Теперь вы знаете, что происходит с теми, кто путается под ногами. Не забывайте об этом. Вашего друга больше нет».

Я не мог оторвать глаз от экрана; новая волна ужаса захлестнула меня, и стакан задрожал в руке. При всей скудости моего технического образования я знал, что любой компьютер может быть заражен вирусами, но произошедшее не могло быть случайностью – оно касалось лично меня. Я был готов к разгрому квартиры, но такое насилие не оставляло никаких следов, это было настоящее произведение искусства, демонстрация изощренной силы. У меня хватило сообразительности распечатать сообщение, прежде чем его стереть; потом я проверил содержимое своей директории – не стерлось ли что-нибудь важное. Все документы были на месте.

К прежним тревожным мыслям прибавились новые; пицца так и осталась несъеденной.