355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Брайан Форбс » Порочные игры » Текст книги (страница 3)
Порочные игры
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 04:28

Текст книги "Порочные игры"


Автор книги: Брайан Форбс


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Видимо, я никогда не понимал Софи. Любить человека вовсе не значит по-настоящему знать его, а в сердечных делах мне всегда не хватало искушенности. Возможно, этому следует искать какие-то скрытые, фрейдистские причины, но я всегда был уязвим для притворства и обмана, потому что все принимал за чистую монету. Горький опыт ничему меня не научил, верю человеку до последнего момента, а там уже поздно что-либо исправлять. Я плохо владел ситуацией, когда после вынужденного годичного перерыва, вызванного их свадьбой, снова встретил Генри и Софи. Общаться и вести ничего не значащие разговоры с девушкой, которую когда-то любил, и которая стала женой лучшего друга, – все это я более охотно описывал бы в книге, чем разыгрывал в жизни. Вопреки здравому смыслу я винил себя в том, что потерял ее. Не мог избавиться от мысли, что она бросила меня из-за моей собственной глупости. И каждый день придумывал новые факты моей виновности: убеждал себя в том, что воспринимал встречи с ней как нечто само собой разумеющееся, уделял ей мало внимания, был слишком поглощен собственной карьерой.

В первое время после ухода Софи моя налаженная жизнь вообще развалилась. Человек удовлетворенный (в моем случае лучше было сказать «умиротворенный») может подчинить себя любой рабочей дисциплине. В течение нескольких лет я приучил себя писать ежедневно, что бы ни происходило, определенное количество текста. Я смутно вспоминаю, что перед этим прочитал где-то, что Троллоп[12]12
  Троллоп, Энтони (1815–1882) – английский писатель, автор романов из провинциальной жизни, отличающихся многословием.


[Закрыть]
мог писать определенное количество часов в день. Мне казалось, что именно так должен работать настоящий профессионал. С уходом Софи мой творческий адреналин испарился – словно перекрыли какой-то кран. Писателей часто наделяют способностью обращать любые переживания на пользу своей работе. В суматошном стремлении взять реванш я начал писать роман, в котором Генри был Бароном Самеди моего подсознания, но спасительные откровения никак не хотели ложиться на бумагу. После трех глав я понял, что мои страдания похожи на огонь, которому так и не суждено превратиться в пламя.

Но их свадьба не только перевернула мою жизнь – изменилась и Софи. Она переняла манеру разговора Генри и многие его взгляды, и я ничего не мог с этим поделать. Их высказывания часто совпадали, как звук и эхо. Если раньше Софи без колебаний высказывала собственное мнение, причем делала это весьма остроумно, то теперь легко соглашалась с реакционными взглядами Генри. Она много потеряла в моих глазах. Я знал, что она способна быть жестокой, но никак не ожидал этой покорности Hausfrau.[13]13
  Домашней хозяйки (нем.).


[Закрыть]
Софи перестала быть тем озорным божественным созданием, которое когда-то резвилось на моих простынях. Но, может быть, как проигравший, я специально выискивал в ней изъяны.

Теперь все это в прошлом. Я изменился, терпел неудачи, делал успехи, спал с другими девушками, лгал им. Утрата – сродни пустой комнате в покинутом доме: вы когда-то здесь жили, а теперь не можете вспомнить, почему уехали.

Глава 4
НАСТОЯЩЕЕ

Оказалось, что заупокойная служба по Генри так и не состоялась; установить местонахождение Софи мне тоже не удалось. Месяцев через шесть после смерти Генри его поверенный позвонил мне насчет «наследства». Но когда я собрал бумаги, выяснилось, что интерес они представляют весьма небольшой; центральное бюро партии тори могло жить спокойно – никаких сомнительных материалов он не оставил. В дневниках не оказалось ничего, кроме откровенных описаний его встреч в обществе: уик-энды, проведенные в гостях где-то на южном побережье; некоторые имена помечены звездочками – по-видимому, какие-то его «победы»; в целом же – очень беглые и скучные отчеты. Не то что дневники Гарольда Никольсона.[14]14
  Никольсон, сэр Гарольд (1886–1986) – английский дипломат и литератор, автор литературоведческих работ, биографий, эссе и сборника «Дневники и письма, 1930–1962».


[Закрыть]
Я унаследовал также множество книг, некоторые еще с университетских времен, но они в большинстве своем особой ценности не представляли. Я их упаковал, намереваясь сбыть букинисту, но так и не удосужился это сделать. Среди писем и старых квитанций я не нашел ничего, что относилось бы к Софи; создавалось впечатление, что ее просто не было в его жизни. Пожелай кто-нибудь написать биографию Генри, он оказался бы в затруднительном положении. Его жизнь, как и его смерть, оставалась неразгаданной загадкой.

После возвращения из Венеции меня впервые в жизни стала одолевать бессонница, и работа над новым романом застопорилась. Я не мог забыть о случившемся, перед глазами стояло лицо убитого юноши.

Бывает, что человек, даже близкий друг, уйдя из жизни, уходит из памяти; о нем вспоминаешь, лишь просматривая список для рождественских поздравлений или старую телефонную книжку. Но судьба Генри продолжала меня волновать. Как-то после еще одной бессонной ночи я понял, что ничего не изменилось: Генри в молодости и Генри, которого я несомненно видел в Венеции, не покидали меня. Я сказал «несомненно», потому что вряд ли мог ошибиться. Лежа в постели утром, между сном и бодрствованием, я пришел к выводу, что должен так или иначе упокоить его душу, и решил лететь в Москву. Испытав облегчение, я в то же время ощутил внутреннюю дрожь.

Здравый смысл говорил мне, что к такой поездке нужно подготовиться. Я не знал русского и не имел знакомых в России, если не считать одного друга по переписке в Ленинграде, с которым никогда не виделся. Я часто описываю Москву в романах, но в Россию меня никогда не тянуло, даже когда были сделаны послабления для приехавших с Запада. Как и многие люди моего поколения, я знал только то, что нам говорили. Мы все были напичканы рассказами об ужасах российских ГУЛАГов, и, несмотря на обилие кинохроники в последнее время, для рядового человека Россия оставалась такой же чужой, как и внутренний мир наших собственных тюрем.

Самое близкое, где я бывал, – это в Берлине, куда ездил в 1968 году благодаря одной кинокомпании. Я написал сценарий небольшой картины – черно-белой, с мрачным и туманным сюжетом, которая именно поэтому была представлена Англией на Берлинский кинофестиваль (что было единственным моментом ее славы, так как во всех других местах она шла при пустых залах). Это было в то безоблачное время, когда Софи жила со мной, и я разорился на второй авиабилет, чтобы взять ее с собой.

К тому времени подразделения хонеккеровской армии уже успели натянуть свежую колючую проволоку вдоль Стены. Мы все нанесли ритуальный визит новым тщательно возведенным укреплениям и молча постояли перед увядшими венками, обозначавшими места гибели первых перебежчиков. Помню, Софи плакала, а фотокорреспонденты нас снимали. Впрочем, переживания наши были отчасти показными: мы оказались здесь проездом, не собирались задерживаться, могли приезжать и уезжать по своему усмотрению, и Стена была для нас просто зрелищем. Попавший тогда в Берлин человек ощущал себя на переднем крае, на острие событий, в атмосфере некоего берлинского упадка – но не того, прежнего, о котором писал Айшервуд[15]15
  Айшервуд, Кристофер – английский литератор, автор нескольких автобиографических повестей, рассказывающих, в частности, о Берлине начала 30-х годов, где он работал учителем английского языка.


[Закрыть]
, а другого, более уязвимого и напряженного, причем это напряжение имело налет импортного шарма; создавалось впечатление, что вместе с продуктами и товарами союзники перебрасывали сюда по воздушному мосту высоковольтную, перезаряженную энергию.

В этот первый визит меня познакомили с обаятельным пройдохой – герром Отто Грубелем. Сразу после войны он сколотил состояние торговлей углем на черном рынке, а потом внушил себе, что его судьба – быть кинопродюсером. Немецкие фильмы того времени годились разве что для демонстрации халтуры – мутные сюжеты, посредственная режиссура, низкий уровень актерской игры. Грубель пригласил меня в Грюневальд, где в его доме, обставленном с показной роскошью, поселились все новоиспеченные богачи, и предложил внести кое-какие поправки в проспект сценария, купленный им во время фестиваля. Так началась моя кинематографическая карьера сценариста от случая к случаю, которого долгие годы использовали многие «грубели» – все, как на подбор, мастера нарушать обещания.

Поэтому первое, что я сделал, когда решил лететь в Москву, – позвонил старому знакомому Райнеру Мауритцу – бывшему директору производства у Грубеля. Как и многие на этой должности, Райнер умел действовать в обход обычных каналов и уже два раза добывал для меня секретную информацию, необходимую для придания достоверности шпионским романам.

– Райнер, – спросил я, когда мы обменялись приветствиями, – нет ли у тебя знакомых в Москве?

– А ты что, собрался в Москву? Потерпи пять лет, пока они не научатся готовить сносную еду. Если же ищешь острых ощущений, поезжай в Берлин. Вот где сейчас дела.

– Я ищу не острых ощущений, всего лишь информацию, и мне нужен человек, который знает там ходы-выходы.

– Это связано с твоей новой книгой?

– Нет, это личное.

– Хочешь вытащить оттуда подружку?

– Ну и зануда же ты! Там умер мой друг. Официальная версия – самоубийство. Но я не верю и намерен докопаться до истины. Вот для чего мне нужен там свой человек.

После некоторой паузы Райнер спросил:

– Этот твой друг был русским?

– Да, – солгал я, из соображений конспирации, что ли.

Он снова сделал паузу и сказал:

– Пожалуй, ты выбрал самое неподходящее время для вопросов. После путча, насколько я знаю, обстановка там очень нервозная.

– Правда? А в наших газетах пишут, что в России новая эра, эра свободы.

– Это тебе не кино, дружище. Вряд ли можно забыть сорок лет страха за одну ночь.

– Значит, никого у тебя в Москве нет?

– Я этого не говорил. Просто советую тебе действовать осторожно. Есть там у меня один человек, занимается тем же, чем я здесь. Мы познакомились, когда пару лет назад делали совместную картину.

– Он мне поможет?

– Возможно. Не могу обещать, но возможно. Жизнь, прожитая в полицейском государстве, не способствует развитию дружеских чувств.

– Как его зовут?

– Василий Голицын.

– Назови по буквам.

Я аккуратно записал его имя.

– У тебя есть его адрес или номер телефона?

– Подожди минутку, надо поискать.

Прошло целых две минуты, прежде чем в трубке снова зазвучал его голос:

– Даю тебе последний номер из тех, что у меня, есть. – (Я записал номер, повторил для проверки.) – Конечно, он мог устареть.

– Ты настоящий товарищ. Я этого не забуду.

– Слушай, когда закончишь с этим делом, приезжай сюда. Тут такое творится после падения Стены! Ты и представить себе не можешь. Так что тебя ждет приятный сюрприз. Непременно приезжай, мы здорово проведем время!

– Очень может быть. Еще раз спасибо.

– Желаю успеха, будь осторожен, дружище!

Глава 5
НАСТОЯЩЕЕ

Когда я летел в Москву рейсом «Аэрофлота», у меня было такое чувство, будто я, словно сказочная стрела Зоро, никогда не доберусь до места назначения. С самого отправления меня стали донимать приступы паранойи – была ли это просто игра воображения или мой паспорт действительно разглядывали больше обычного? Войдя в самолет, я внимательно осмотрел пассажиров. В большинстве своем это были типичные бизнесмены, жаждавшие делать деньги на новом рынке для западных товаров и ноу-хау, но мне в моем взвинченном состоянии их лица казались зловещими.

В «дьюти-фри» я купил два блока сигарет, бутылку скотча и несколько флаконов духов на случай, если придется делать подношения. Помимо этого, я располагал еще путеводителем и координатами приятеля Райнера.

Во время путча я, как и большинство людей, всю неделю днем и ночью смотрел новости Си-эн-эн и, находясь в плену собственных домыслов, не мог поверить, что эти пластмассовые марионетки, так долго нагонявшие на нас страх, оказались столь недалекими. Их некомпетентность в делах, с которыми они, казалось, блестяще справлялись, явилась самым большим сюрпризом тех удивительных дней. Мы были убеждены, что Политбюро уцелеет, а КГБ кинет удавку на любого, кто на что-то надеется. Как и многие, я считал, что реформы, может, и начнутся когда-нибудь, но пойдут медленно. Престарелые роботы, казалось, будут торчать на кремлевских стенах всегда – и в дождь, и в «гласность», любуясь ядерными боеголовками дальнего радиуса действия и марширующими шеренгами Красной Армии. Но вот год назад рухнула Берлинская стена, а за ней и здание. Словно зрители, смотревшие страшную драму из партера, мы вдруг очутились за кулисами и увидели, что актеры, наводившие ужас, – простые смертные в масках, а мрачные декорации сделаны из фанеры и холста. Такие вот мысли блуждали у меня в голове, когда я впервые воспользовался скромным гостеприимством «Аэрофлота».

Первые русские, которых я увидел, прилетев в Москву, очень напоминали людей, уцелевших во время землетрясения. Они радуются, что живы, но понимают, что опасность не миновала. И еще – старики: среди них преобладали женщины, занятые черной работой. Все происходило как в замедленной съемке – словно и часы, и разваливающуюся экономику поставили на тихий ход. Чиновники, проверявшие мой паспорт, вели себя так, будто пришли вторыми в длинной гонке и все еще не могут поверить в неудачу. Таможенники, правда, не моргнув глазом, забрали блок сигарет, видимо желая напомнить, что старый режим еще жив. Остальное не тронули.

Водитель такси сразу поинтересовался, нет ли у меня валюты по курсу черного рынка. Предупрежденный своим агентом по путешествиям, я не удивился и предложил ему несколько фунтов.

– Долларов нет? – недовольно спросил он.

– К сожалению, нет.

Он сносно говорил по-английски и объяснил, что когда-то учился в медицинском, но по доносу одного члена партии вынужден был уйти из больницы, где проходил практику.

– Ну, как революция, будет продолжаться?

– Пока хлеб не кончится, – ответил он. – И потом еще несколько месяцев.

– КГБ больше нет? – спросил я, прощупывая его.

Он перекрестился.

– Кто знает? Может, опять приползут, под другой вывеской. В России ничто не исчезает навеки.

Я заказал себе место в гостинице, где в свое время Генри обнаружили мертвым. Она произвела на меня впечатление deja vu[16]16
  Уже виденного (фр.).


[Закрыть]
: я так часто описывал подобные здания с мрачной росписью, что стоило мне войти в многолюдный вестибюль, как все показалось на удивление знакомым. В неряшливого вида фойе было настоящее вавилонское столпотворение голосов, эхом отражавшихся от мраморных стен. Здесь, как я понял, собрались журналисты разных стран. Несколько групп телевизионщиков вместе с добросовестными русскими переводчиками разрабатывали маршруты на следующий день. У окошка регистрации я услышал английскую речь: «Это все говно! Скажи им, что нам нужно спутниковое время сегодня вечером. Завтра будет поздно». На то, чтобы найти мне номер и заполнить все бумаги, ушло добрых двадцать минут. Процедура скорее напоминала оформление пожизненной страховки, чем проживания в гостинице на какие-то несколько дней.

Потом пожилой коридорный в потрепанной униформе, точнее, ее подобии, проводил меня на седьмой этаж. Пока он отпирал дверь, я заметил, что на нем разные ботинки. Сама комната была чистая, но обстановка спартанская. Мебель представляла собой пестрое собрание реликтов прошлого. Я словно попал в какое-то обесцвеченное зазеркалье: кинофильм на цветной пленке «техниколора» внезапно превратился в черно-белый.

Я щедро одарил старика. Он сразу оживился, рассыпавшись в благодарностях, и посвятил меня в тайны древней ванной комнаты. Если бы я описывал ее в романе, то особое внимание уделил бы запахам: там пахло капустой, как в кухне у моей престарелой тетушки, где в школьные годы я проводил каникулы, и еще чем-то затхлым. Воспоминание это было настолько ярким, что я без дураков обследовал комнату на предмет «жучков» и снял со стены единственную гравюру в рамке, чтобы посмотреть, не спрятано ли за ней что-нибудь. Памятуя о цели своего приезда, особенно тщательно я осмотрел уборную. Несколько металлических вешалок стукнулись друг о друга, когда я открыл в нее дверь. С первого взгляда было очевидно, что самоубийство в такой тесноте маловероятно. Тем не менее я повторил эксперимент, проведенный в Лондоне. Войдя внутрь, обнаружил, что голова достает до тонкой деревянной перекладины и подняться выше невозможно.

Распаковав нехитрые пожитки, я рассовал по карманам несколько пачек сигарет и стал обдумывать первые шаги. Райнер сказал, что его друг – человек надежный, но я решил не принимать этого на веру: в стране, где почти пять десятилетий господствовал страх, перемены не могли быть легкими. Аккуратно выучив первые фразы из разговорника, я поднял трубку первобытного телефона и назвал гостиничному телефонисту номер Голицына. После долгого ожидания меня соединили. Ответила девушка, по-русски.

– Могу я поговорить с господином Голицыным? – едва выговорил я.

– Кто его спрашивает? – Кажется, я правильно понял то, что она сказала.

– Вы говорите по-английски? – спросил я уже на родном языке.

– Да, немного. – На самом деле у нее было очень хорошее произношение. Мне всякий раз становится стыдно, когда я вижу, сколько иностранцев овладело нашим нелегким языком, в то время как немногие из нас пытаются изучить другие языки.

– Моя фамилия Уивер. Я англичанин, только что приехал на несколько дней. Мистер Голицын меня не знает, но у нас есть общий друг в Берлине, Райнер Мауритц, который дал мне его телефон и посоветовал нам встретиться, чтобы обсудить проект фильма. – Инстинктивная осторожность побудила меня солгать.

– Отца сейчас нет дома, – сказала девушка, – но я передам ему о вас, как только он придет. Вы продюсер?

– Вроде того. Вообще-то я писатель. Но с прессой ничего общего не имею, – добавил я на всякий случай, чтобы она не беспокоилась.

– Где вас можно найти?

Я сообщил название гостиницы и номер комнаты.

– Он непременно свяжется с вами сегодня вечером, – пообещала она.

Остаток дня я прогуливался по окрестностям и наблюдал. Первое, что меня поразило, – это магазины, заполненные, как мне показалось, остатками от распродажи какого-то гаража. У дверей всех «гастрономов» (оруэлловское название для пустых продовольственных магазинов[17]17
  В романе-антиутопии Дж. Оруэлла «1984» изображено сверхтоталитарное общество, в котором, в частности, государственные учреждения носят лицемерные названия, противоречащие их сущности: Министерство Правды, Министерство Любви и т. п.


[Закрыть]
) стояли очереди. Ясно, как никогда раньше, я осознал сюрреалистический кошмар ежедневной борьбы за выживание, которую ведет средний русский. Улыбающихся людей в очередях не было – сплошь сердитые лица. Я подумал о том, каким промыванием мозгов для меня были старые пропагандистские фильмы о счастливых трактористах, собиравших несуществующие (как теперь выяснилось) урожаи. Как странно мне было бродить по улицам, которые я столько раз описывал! Я смешался с толпой, собравшейся перед штаб-квартирой КГБ. Кто-то выкрикивал непонятные объявления в громкоговоритель. Мужчину, стоявшего впереди меня, внезапно вырвало. Потом я попал в окружение полудюжины девушек-цыганок с маленькими детьми; свободные руки у них были протянуты за милостыней. Я раздал несколько фунтов и едва унес ноги.

Ближе к вечеру я вернулся в гостиницу и осведомился, нет ли для меня какого-нибудь сообщения. Мне ответили, что нет, причем даже сам вопрос, как мне показалось, вызвал подозрение. Я подумал, не позвонить ли Голицыну еще раз, но решил этого не делать: моя чрезмерная настойчивость могла его насторожить. Я не представлял себе, что он за человек, напугал его мой звонок или обрадовал. Райнер уверял меня в его надежности, но даже Райнер не имел понятия о том, что значит жить в России. Он прожил жизнь в Западном Берлине таким же сторонним наблюдателем, как и я. Откуда нам все это знать – нам, принимающим свободу как должное?

Когда я пошел через вестибюль обратно к выходу, меня остановил мужчина средних лет в довольно хорошо сшитой куртке спортивного типа, с перекинутым через руку пальто. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем он спросил:

– Мистер Уивер?

– Да.

– Я Голицын.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Очень рад, что вы пришли, – сказал я. – Надеюсь, я не причиняю вам неудобства?

– Нет, я виноват, что не смог добраться раньше. – Как и у Райнера, в его речи чувствовалось американское произношение, но говорил он по-английски бегло.

– Может быть, зайдем куда-нибудь выпьем?

– Хорошо, только не здесь – здесь цены для иностранцев.

– Ну и прекрасно. Я иностранец, и я плачу.

– Нет-нет, прошу вас, лучше поедем ко мне домой.

– Если бы вы позвонили, мы могли бы встретиться прямо там, и вам не пришлось бы ехать.

– Телефоны в гостинице всегда прослушивались, вряд ли сейчас что-нибудь изменилось. – Он направился к выходу.

– Что, разве это не кончилось?

– Сейчас нас в этом убеждают.

– А вы не верите?

Он ответил не сразу. Мы прошли в боковую улицу, и он отпер дверцу своей небольшой отечественной машины «Жигули» – содранной с модели «фиата» шестидесятых годов. Мне вспомнились услышанные когда-то анекдоты; например, один русский хвастался: «Я купил машину. Через десять лет подойдет очередь на колеса».

– Верю ли я им? – переспросил он, с грохотом включая рычаг передачи. – Хотелось бы, но важнее убедиться в том, что им и дальше можно будет верить. В газетах, например, пишут, что скоро овощи в магазинах появятся. Посмотрим, посмотрим. Вы давно знакомы с нашим другом Райнером?

– О, уже много лет, правда, я его давно не видел. Он сказал, что вы занимаетесь тем же делом, что и он.

– Дело у меня то же, верно. Но снимать фильмы в России – совсем не то, что в Голливуде или Берлине, по крайней мере раньше. Здесь, когда вам нужно что-нибудь из оборудования, вы должны подписать дюжину бумаг. Наши графики работ измеряются не неделями, а годами. Я не жалуюсь, нет, я еще в числе привилегированных: у нас с дочерью отдельная квартира и, как видите, какая-никакая машина. Но вот работа – работа кончилась вместе со старым режимом. И неизвестно, возобновится ли.

– Вы не женаты?

– Моя жена умерла, – сухо сказал он и сменил тему. – Эту куртку, которую я ношу, я получил от Райнера. Ее носил Джордж Сигэл в «Меморандуме Квиллера».[18]18
  Фильм по роману Р. Ладлэма; в главной роли снимался американский актер Дж. Сигэл.


[Закрыть]
Говорят, хороший был фильм. Вы его не видели? Ах да, конечно, вы его не могли. Надо же спросить такую глупость.

Потом он рассказывал о фильмах, которые ему приходилось снимать. Наконец мы подъехали к облупившемуся особняку – одному из многих, составлявших, как я успел заметить, отличительную особенность Москвы. Я представил себе, что в этих элегантных когда-то домах жили богатые семьи. Они чем-то походили на лондонские постройки времен Форсайтов, но теперь, как и их тамошние двойники, были поделены на квартиры – кроличьи клетки. Внутри подъезда, где жил Голицын, горела тусклая лампочка, и здесь тоже, как и в гостинице, чувствовались застарелые кухонные запахи. Где-то наверху звучала мелодия «Битлз».

Голицын поднялся на третий этаж. В отличие от гостиничного номера, его квартира производила приятное впечатление. Меня провели в довольно тесную комнату – комбинированную гостиную и кухню. Дочь Голицына, лет двадцати с небольшим, сидела у стола, покрытого узорчатой клеенкой, такими пользовалась еще моя бабушка. Рыжеватая кошка на подоконнике пыталась поймать муху.

– Познакомьтесь, это Любава, моя дочь.

Любава поднялась из-за стола, отодвинув в сторону бумаги, с которыми работала. Она воскрешала в памяти образ героинь Г.Э. Бэйтса[19]19
  Бэйтс, Герберт Эрнст (1905–1974) – английский писатель, автор романов из сельской жизни.


[Закрыть]
– пышные взъерошенные волосы, ясные голубые глаза, чистое лицо без признаков косметики – лицо, глядя на которое ощущаешь, как начинает сильнее биться сердце.

– Да, мы уже разговаривали по телефону. Здравствуйте!

Она была в джинсах и свитере с надписью «BANANA REPUBLIC», который, как я догадался, тоже был подарком Райнера; он плотно облегал ее округлую грудь.

– Что-нибудь выпьем? – предложил Голицын. – Как вы насчет лимонной водки, мистер Уивер?

– Никогда не пробовал.

– Может быть, мистер Уивер предпочитает кофе?

– Нет, водка – это очень заманчиво. И пожалуйста, зовите меня Мартин.

Водку разлили, и мы пожелали друг другу здоровья. Его дочь с нами не пила. Мне не терпелось начать разговор о том, зачем я приехал, но из вежливости я спросил, чем она занимается.

– Работаю с отцом, его ассистентом.

– Конечно, когда я сам работаю, – добавил Голицын. – По образованию она дизайнер. Покажи ему что-нибудь из своих набросков.

– Не смущай меня, папа. Ничего интересного в них нет.

– Дело в том, Мартин, что нужно иметь знакомство с кем-нибудь, у кого знакомый его знакомого сидит наверху и может дернуть за нужные ниточки, чтобы вы попали туда, куда хотите. У нас это называется «блат». А у вас?

– Может быть, влияние?

– Намного сильнее. Влияние плюс взятка. И ничего не изменилось.

Я, кажется, уловил в его речи легкую заминку; он бросил взгляд на дверь, словно все еще ожидал, что кто-то ворвется и изобличит его.

– Возможно, теперь это изменится. Моя дочь слишком талантлива, чтобы провести жизнь моим ассистентом. Слишком талантлива и слишком скромна.

Как только я опрокинул в рот первую рюмку водки, он налил вторую.

– Так зачем вы сюда приехали? – спросил он. – Снимать фильм?

– Не совсем так.

Я перевел взгляд с дочери на отца, подбирая нужные слова, чтобы изложить свое дело.

– Прошу простить меня за то, что не был с вами до конца откровенен при первом разговоре. Я здесь плохо ориентируюсь и боялся вам навредить.

Голицын поставил рюмку на стол.

– Навредить? Чем же?

Кратко, как только мог, я рассказал им о своей давней дружбе с Генри, а потом о своих подозрениях и тревоге по поводу обстоятельств его смерти. Я не удивился тому, что они ничего не знали о самоубийстве малоизвестного члена английского парламента: скорее всего, об этом даже не сообщалось в московских газетах. Когда я закончил свои сбивчивые объяснения, ни Голицын, ни его дочь не проронили ни слова.

– У меня здесь нет никаких знакомых, кроме вас, я не говорю на вашем языке и не представляю, как взяться за это дело. Стало быть, я целиком в ваших руках. Если вы ничего не можете для меня сделать, скажите, я все пойму.

– А чем именно мы могли бы вам помочь?

Я достал вырезку из «Телеграф» с фамилией горничной, обнаружившей тело Генри.

– Вот эта женщина. Не можете ли вы как-нибудь устроить мне встречу с ней?

Они обменялись взглядами.

– Зачем это вам?

Я рассказал о своих сомнениях: вряд ли такой крупный мужчина, как Генри, мог повеситься в маленькой уборной. Об эпизоде в аэропорту Венеции я умолчал. Мои новые знакомые пришли в замешательство.

– Вы хотите сказать, что ваш друг умер как-то иначе?

– Боюсь, здесь что-то не так.

– В таком случае вам лучше всего, пожалуй, пойти в ваше посольство.

– Совершенно верно. Но дело в том, что власти в Лондоне приняли официальную версию самоубийства и умыли руки. Не думаю, что они обрадуются, если я или кто-то другой станет расследовать это дело.

– Что же в таком случае вы хотите узнать у горничной?

– У меня с собой фотография Генри. Пусть подтвердит, что обнаружила именно его, и развеет мои сомнения. Больше мне от нее ничего не нужно. Но нашу беседу должен кто-то переводить, и я рассчитываю на вас.

Голицын внимательно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дочь.

– И это все?

– Да. Если она подтвердит, что это был Генри, дело будет исчерпано.

– А если она ушла из гостиницы?

– Значит, я доставил вам массу хлопот понапрасну.

– А если она скажет, что это был не ваш друг?

– Этот вариант, признаться, я не продумал.

– А надо бы, – заметил он, и я почувствовал в его голосе колебания. Тут на выручку мне пришла Любава. Она заговорила с отцом по-русски, он, как мне показалось, ей возражал. А когда они закончили, девушка обратилась ко мне:

– Я думаю, идея найти и расспросить эту женщину вполне разумна. Только разговаривать с ней лучше мне, а не вам или отцу. Чтобы она не испугалась.

– Да, вы правы. Но готовы ли вы это сделать?

– А почему бы и нет? Возьму фотографию и скажу, что семья вашего друга хочет поблагодарить ее и прислала немного денег.

– Как бы разговор о деньгах не вызвал у нее подозрения.

– Нет, уверена, он вызовет только удовольствие. Тем более разговор о валюте. Почти каждый москвич счастлив получить валюту.

Я посмотрел на Голицына.

– Что вы об этом думаете?

– Я давно понял, что спорить с дочерью бесполезно. Она обычно поступает по-своему.

Они обменялись еще несколькими фразами по-русски, и вопрос был улажен. Горничной решили предложить двадцать фунтов, как вполне приличную сумму.

– Да, этого вполне достаточно, – сказал Голицын.

– Как только что-нибудь узнаете, позвоните мне.

Они снова поговорили по-русски, и Любава ответила:

– Отец полагает, что вам лучше прийти сюда. Конечно, все меняется к лучшему, но ничего нельзя гарантировать. Старые обычаи в России отмирают медленно.

– Как же вы пережили все эти годы? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Думаете, у нас был выбор? Выбора не было.

– А теперь?

– Теперь мы должны учиться жить с самого начала. Вот часть новой жизни – вы приехали сюда и просите нас о помощи. Для нас это само по себе роскошь.

В благодарность за их любезность я подарил ей флакон духов, а ее отцу – сигареты.

– Это не «блат», – сказал я, – просто знак благодарности за вашу любезность и гостеприимство.

Мои подарки, как мне показалось, просто их ошеломили.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю