Текст книги "Южный Урал, № 11"

Автор книги: Борис Рябинин

Цех нормалей представляет из себя длинный и широкий зал. В середине его в два ряда идут колонны, подпирая высокий потолок. Колонны и промежутки между ними пестрым-пестры от множества плакатов, лозунгов, стенных газет, всяческих бюллетеней и красочных графиков.

Между колоннами оставлен широкий проезд для электрокаров и грузовиков-тягачей. По ту и по эту сторону проезда сплошь, в несколько рядов, стоят станки. Каких только здесь нет станков! Токарные, сверлильные, нарезные, фрезерные, шлифовальные, большие и маленькие, старые и новые.

Каждый станок Ганеев знает до мельчайших деталей. Знает, когда станок появился в цехе, в каком состоянии его механизм, какой у него «характер», какие у него капризы. Он любит и умеет быстро и точно настраивать станок, чтобы он выпускал болты и гайки нужных размеров.

И теперь, появившись в цехе, он окидывает станки любовным долгим взглядом. Станки разговаривают на разных языках, словно приветствуя Завдята, своего хозяина.

Вот идет навстречу Завдяту Сергей Иванович Тиунов, секретарь цехового партийного бюро, невысокий стройный человек с подвижным, веселым лицом и очень ясными серыми глазами. Он еще далеко, но Завдят видит на его лице ласковую усмешку и читает в глазах вопрос: «Чем кончилась поездка? Приняли?»

Завдят издали утвердительно кивает, и Сергей Иванович поднимает над грудью крепко сжатые руки. «Крепко жму руку и поздравляю!» – обозначает этот безмолвный жест.

Медленно, не торопясь, они идут друг к другу и встречаются на середине цеха.

– Я же тебе говорил – не волнуйся, примут. Вот видишь – и приняли, – говорит Тиунов.

– Зачислен без экзаменов. Медаленосец, – улыбается Ганеев.

– Поздравляю. Теперь ты у нас без пяти минут инженер, – шутит Сергей Иванович.

– Какое там – без пяти минут! Без пяти лет – это вернее будет, – качает головой Завдят.

– Ничего, и пять лет пройдут…

Завдят пожимает плечами: сказать легко, а вот учиться будет тяжеловато. Уж это наверняка!

– Что нового в цехе? – спрашивает он.

– Все то же – левые гайки мучают. Нехватает. Надо что-то предпринимать, Завдят…

Сергей Иванович выжидательно смотрит на Ганеева.

В гайках имеется два вида резьбы: один вьется по внутренней части гайки слева направо, другой – справа налево. Поэтому одни гайки здесь называют правыми, другие – левыми. Левых гаек цех выдавал мало, потому что станок был слабый, с одним шпинделем.

– Думаю, думаю, Сергей Иванович. Решил сегодня взяться за наш гайконарезной полуавтомат, – говорит Ганеев. – Попробую поставить автоматику.

– Берись, посмелее берись, Ганеев! – одобряет Тиунов.

Они расходятся.

Гайконарезной станок стоит в дальнем конце цеха, и Завдят идет к нему через все помещение. Станочники здороваются с наладчиком. Некоторые поднимают вопросительно брови и делают такой жест, будто пишут пальцем на ладони.

Завдяту ясно, что это обозначает: «Записали? Будешь учиться в институте?» Он в ответ утвердительно кивает: «Принят, записали! – и видит одобрительное подмигивание: «Во-от! А ты сомневался!» Завдята здесь хорошо знают. Без малого десяток лет проработал он в цеху. Знают и его намерение получить диплом инженера, интересуются его успехами…

Гайконарезной станок когда-то был автоматом: заготовки гаек засыпали в бункер – подобие ящика, – они по движущейся цепочке сами поступали в станок, и там метчик[1]1
  Метчик – инструмент для нарезки внутри отверстия винтовой резьбы.


[Закрыть] нарезал внутри отверстия гайки серебристую правую резьбу. Когда в годы войны станок привезли на Урал, вся его автоматика, – так назывался бункер с устройством, подающим гайки в станок, – оказалась неисправной. Станок стали использовать как полуавтомат. Около него сидела работница и одну за другой вставляла гайки в узкую щель. Но работница не могла вставлять гайки так быстро, как это делала автоматика. Обычно работница пропускала один ход станка и вставляла гайку через ход. Таким образом, станок обрабатывал гаек вдвое меньше, чем мог.

Понятно, что Ганееву это не нравилось. Гаек с левой резьбой выпускали мало, из-за них часто происходили не очень-то приятные разговоры со сборщиками автомобилей. Наладчик давно подумывал о том, что надо восстановить автоматику, но не решался браться за такое дело: чувствовал, что маловато знаний. Теперь, окрыленный своей удачей в Златоусте, он осмелел и решился. Ведь он уже не ученик 10 класса вечерней школы, а студент-заочник политехнического института. Это обязывает браться за дела более сложные, чем простая наладка станков.

Работа по восстановлению автоматики оказалась, как и думал Ганеев, не простой: часть деталей была утеряна, другая – износилась, и Завдяту пришлось самому делать все расчеты, чертить и заказывать новые детали ремонтникам. Прошла целая неделя, прежде чем удалось собрать автоматику. Наконец, полуавтомат стал автоматом.

Он стал выдавать вдвое больше гаек с левой резьбой, но все же их нехватало. И Завдят продолжал думать: как решить задачу? Где найти выход? Как добиться, чтобы левые гайки выпускались в таком же избытке, как и правые?

Однажды он остановился у станка, который нарезал правые гайки. Это был красивый гайконарезной полуавтомат. На его вершине, прикрытый кожухом, крутился длинный горизонтальный вал. Он вращал шесть вертикальных шпинделей. Шесть шпинделей! Это значило, что станок обрабатывал по шесть гаек сразу – в шесть раз больше, чем тот одношпиндельный автомат, который нарезал левые гайки.

Завдят невольно залюбовался могучим красавцем-станком, а самому все-таки было досадно: правых гаек было в избытке, и станок часто простаивал, потому что для него нехватало работы. Использовать его для нарезки левой резьбы было невозможно. Дело в том, что шпиндели могли вращаться только в одну сторону.

«А что, если..?» – внезапно подумал Завдят. Он поднял кожух и стал внимательно рассматривать главный вал станка, вращавший шесть шпинделей. «А что, если заставить часть шпинделей вращаться в другую, противоположную сторону? Тогда одни шпиндели нарезали бы правую резьбу, другие – левую. Это было бы здорово! Но как это сделать? И возможно ли сделать?»

Завдят накрыл вал кожухом и отошел от станка. Ганеев рассматривал другие станки, советовался с технологами, рылся в учебниках и справочниках, набрасывал на бумаге разные эскизы и все думал и думал. Наконец, решение пришло, очень простое и ясное. Ганеев решил разрезать главный вал на две части и затем соединить его через три шестеренки.

Так и поступили: вал разрезали, на получившиеся таким образом концы его надели шестерни, а между ними поставили третью шестерню – промежуточную. Теперь одна часть вала вращалась по-старому, а вторая – в противоположную сторону. Четыре вертикальных шпинделя тоже крутились по-старому, а два на другой части вала вращались в обратную сторону и нарезали левые гайки.

Получилось просто и хорошо. Цех теперь выдает и правые и левые гайки в избытке. Завдят спокоен…

В середине сентября почтальон принес на квартиру к Ганеевым пакет. Он был такой громадный, что сыновья Завдята – двухлетний Роберт и четырехлетний Виктор – никак не могли оторваться и все норовили утащить «письмище» куда-нибудь в закоулок и всласть им наиграться.

Жена Завдята – Зинаида Максимовна отогнала малышей и запрятала пакет подальше. Вечером с работы пришел Завдят и распечатал пакет. Оказалось, что консультационный пункт института прислал программу учебного курса, методические указания и график сдачи контрольных работ.

– Ну вот, пора приниматься и за дело, – сказал Завдят и улыбнулся.

Признаться, он уже начал нервничать – так долго не получал никаких известий из института. Учебный год начался давно, полным ходом занимались вечерние школы и техникумы, а институт молчал. Уж не случилось ли что-нибудь? Но вот, наконец-то, пришло долгожданное письмо!

И опять, как в былое время, когда Завдят занимался в вечерней школе, в семье Ганеевых установился особый учебный порядок: Завдят «умещал два дня в одном».

Вернувшись с завода и пообедав, он ложился спать. Зинаида Максимовна отсылала малышей играть на улицу или в коридор, чтобы в комнате было поспокойнее. За большим столом раскладывал свои учебники брат Завдята Альберт – он учился в седьмом классе.

Десять часов вечера. Зинаида Максимовна и малыши укладываются спать. Приготовил уроки и Альберт.

Завдят встает и занимает место брата за столом, кладет перед собой стопку учебников и тетрадей. Из большого конверта он вынимает присланные институтом материалы. Итак, за зиму надо выполнить и выслать в консультационный пункт пятнадцать контрольных работ. Что же, попробуем, много это или мало… С чего начать? Ну что же, начнем хотя бы с высшей математики.

В комнате воцаряется тишина. Нарушают ее только ровное дыхание спящей семьи и ставшее необычайно громким тикание часов.

В форточку пахнул горный ветерок, напоенный запахами сохнущих трав и смолы. Вместе с ним донесся глухой шорох множества шагов и говор. Часы показывают половину двенадцатого – значит, в кино закончился последний сеанс, зрители расходятся по домам.

Теперь уж тишина совсем глуха и непроницаема. Когда Завдят меняет учебник высшей математики на учебник химии, шорох книг кажется ему настолько сильным, что он даже тревожно оглядывается на спящих – не проснулся ли кто?

Через каждый час Завдят меняет учебники и занимается другими предметами: начертательной геометрией, черчением, иностранным языком.

Во втором часу ночи Завдят выходит на улицу подышать свежим воздухом.

Поселок автозаводцев расположен на склоне Ильменской горы, и с крыльца дома, в котором живет Ганеев, отлично видно всю Миасскую долину. Она темна, и только местами то тут, то там созвездиями светятся огни в поселках непрерывно растущего уральского городка. Широким полукольцом мерцают огни привокзалья, Мелентьевского рудника, известковых карьеров.

А справа в каком-то вечном и неуловимом рокоте, гуле светится и дышит автомобильный завод. Завод! Необычайно красив он ночью! Кажется, что в огромном темном морском заливе, со всех сторон окруженном высокими берегами, собрались неведомые корабли. Освещены окна надпалубных построек. Над короткими трубами литейных цехов вьются пересыпанные искрами дымки – такие же дымки, должно быть, вьются и над широкими трубами океанских гигантов.

Кругом, словно громадные каменные волны, застыли черные горные хребты. Они глухи и безмолвны.

И как ни хороши ночные горы, но завод – живое творение рук человеческих – ближе душе Завдята. Скользнешь взглядом по безмолвным склонам, прислушаешься к глухой тишине, представишь, как там сейчас все безлюдно и пустынно, – и почему-то становится скучно. А на завод можно смотреть долго, любоваться им безотрывно. Смотреть, думать, следить за проявлениями человеческой жизни. Жизнь сейчас на заводе не так кипуча, как днем, – ночные смены всегда спокойнее дневных, – зато все звуки, все движения завода отчетливее и слышнее. Во мраке завод кажется особенно громадным, величественным. Его многочисленные огни мерцают и далеко, и близко. Порой так далеко, что даже трудно разобрать – заводские ли это огни или звезды так низко нависли над горизонтом.

Вся сила привязанности к заводу поднимается в Ганееве.

Далеко за заводом заскользил бледный луч прожектора. На мгновение он вырвал из мглы верхушки копров над Мелентьевским рудником и, точно испугавшись, отшатнулся в сторону, минуту потрепетал в воздухе и исчез, растворился бесследно. Ветерок донес низкий трубный звук: по путям Южно-Уральской магистрали бежала электричка за горы, в Златоуст.

Завдят вздохнул, отворил дверь в дом и вернулся в комнату. Надо было поспать, чтобы встать утром к смене со свежими силами и ясной головой.

Владимир Мальков
ПЕСНЯ

 
Смолкает парк. Уснули клены.
Луной помечен влажный лист.
А в глубине темнозеленой
Еще играет баянист.
 
 
Поет баян. Златые горы
Кому-то ласково сулит.
А ночь светла, а тихий город
Как будто дремлет, но не спит.
 
 
Вдруг стороною песню кто-то
Повел, как тоненькую нить.
Девичий голос звал кого-то,
Грустил и спрашивал, как быть.
 
 
Просил с тревогой и печалью,
Немедля требовал ответ.
– Ах, где ты там, за дальней далью,
И может – жив, а может – нет?
 
 
И тот, кто шел в ту ночь со смены,
Услышав песню, замолкал.
Казалось все обыкновенным.
Но каждый думал и вздыхал.
 
 
А песня билась и взлетала,
И тихо падала, скользя.
И слов в той песне было мало,
А повторить ее нельзя.
 

Борис Рябинин
ПО СЛЕДАМ ЛЕГЕНДЫ

Летом 1939 года автору этих строк довелось сопровождать П. П. Бажова в поездке на родину писателя – в Полевской район. Павел Петрович ехал в знакомые места после долголетнего перерыва. С волнением и живым интересом всматривался он в каждую деталь, сравнивая виденное с тем, что было раньше, попутно приводя в разговоре интереснейшие, характерные подробности из прошлого горнозаводского быта и вообще из истории Урала, философски осмысляя многие мелочи, которые прошли бы незамеченными мимо другого глаза. Еще не были написаны сказы «Ермаковы лебеди», «Веселухин ложок», «Не та цапля», и многое другое. Всем им было суждено появиться после этой поездки. Незадолго перед тем общественность Урала широко отметила 60-летний юбилей старейшего уральского писателя. Павел Петрович был полон давно лелеянных творческих замыслов и планов, стремления реализовать их, ехал с намерением воскресить в памяти потускневшие от времени наблюдения ранних лет, набраться новых впечатлений, – ехал, как говорят литераторы, «собирать материал».

В поезде Павел Петрович приумолк, все чаще поглядывает в окно, наконец, негромко произносит:

– Сысертская дача пошла.

Смотрю по направлению его взгляда, но никаких особых признаков Сысертской дачи не вижу. Все тот же пейзаж, почти не изменяющийся от самого Свердловска: лес, перелески («колки»), кой-где небольшие лесные пашни, время от времени – неглубокие зеленые лощины. Однако спокойно-уверенный тон Павла Петровича не оставляет сомнений. А вскоре и названия разъездов подтверждают, что, действительно, «пошла» Сысертская лесная дача.

На соседнем сиденье, за спиной Павла Петровича, двое пассажиров – по виду колхозников – оживленно рассуждают о золотом самородке, найденном незадолго до того в здешних местах. Павел Петрович давно уже с интересом прислушивается к их беседе, неторопливо покуривая папиросу.

– Ведь все уж кругом ископано было, перешеек маленький остался. Тут и накопались… Только лопатой ковырнули, и готово!

Павел Петрович, не выдержав, оборачивается:

– Велика ли находка?

– Тринадцать семьсот.

– Славно. Где нашли?

– В Косом Броду.

– А вы сами-то откуда будете? – поинтересовался он после непродолжительной паузы.

– Из Полевского, – ответил один из беседующих.

– Из Полевского? – оживился Павел Петрович. – Ну что, как он? Изменился?

– Да есть кое-что. Криолит, завод большой. Гумешки, говорят, разрабатывать опять хотят. Домов новых понастроили, стадион. Церква-то знали, где стояла?

– Знал.

– Ну, так тут, около этого места, стадион нынче…

Павел Петрович докурил папиросу, молчит и задумчиво щиплет бороду.

Станция Мраморская. Недалеко от железнодорожной линии стоит серое каменное здание фабричного типа – мраморный завод. Когда проезжали мимо него, Павел Петрович стал припоминать вслух:

– Старый заводик. Лет двести, не меньше. Самый тихий завод, какой знаю. Бывало, даже страшновато становилось: идешь по поселку – тихо, никого не видно… Все на заводе. Работали целыми семьями. А работа тихая: шир-шир по плите пилой. Придешь на завод, а там: сам – тешет, сама – вертит, ребята – ширкают. Двести лет камень тешут… А жили бедно, даже собак не держали, кроме попа мраморского, – тот здорового волкодава кормил.

Видно, было что воспоминания переполняют его, что с каждым оборотом колес паровоза он все больше уносится думами в прошлое.

На станции Сысерть вышел, походил по перрону и, возвратившись, сообщил, что станция, пожалуй, не изменилась.

Езда не дальняя, – от Свердловска до Полевского по прямой не более шестидесяти километров, – но Павла Петровича разбирает нетерпение, хотя он и старается не показывать этого.

– Вот они, Гумешки, смотрите! – спешит показать он в окно.

Поезд медленно подтягивается к остановке. За окном видны обширные, заброшенные выработки. Там и сям торчат трехногие буровые вышки. За ними, вдали, – поселок у подножия невысокой облысевшей горы. По другую сторону железнодорожного полотна дымит большой, обнесенный забором, завод.

Выходим из вагона. Павел Петрович на ходу осматривается и вполголоса, словно про себя, говорит:

– Изменилось, изменилось… Неузнаваемо стало…

О своем приезде Павел Петрович никого не предупредил, нас никто не ждал, не встречал. Наняли телегу, погрузили в нее чемоданы, сели сами, и незатейливый экипаж загремел по нескончаемой, вытянувшейся в одну линию главной улице поселка.

Примерно на половине пути возница обернулся:

– Вы у нас бывали? Я как бы видал вас…

– Бывал, – отозвался Павел Петрович. – Давненько уж.

– Я и не говорю, что вчера. Не вчера родился.

– Да и я не вчера, – с юмористической серьезностью возразил Павел Петрович. – Вижу по усам, с кем имею дело.

Когда телега остановилась около Дома приезжих, Павел Петрович вежливо осведомился, как фамилия возчика. Тот, в свою очередь, тоже спросил и, услыхав в ответ: «Бажов», сразу оживился:

– Как же! Петра-то Васильевича хорошо знал! Батюшку вашего. Это – шкатулка, значит… изумрудная!

– Малахитовая, – с улыбкой поправил Павел Петрович.

– Да, да!

Распростились уже, как друзья.

В Доме приезжих не оказалось ни одной свободной койки. Подвода уже уехала.

– Куда же мы теперь денемся? Лето, положим, не замерзнем, – шутливо-серьезно рассуждал Павел Петрович и, увидев, что спутник его озабочен создавшимся положением, поспешил успокоить:

– Ничего, тут у меня один адресок есть на примете. Пойдем искать.

На главной улице поселка жил бывший ученик Павла Петровича Н. Д. Бессонов, к тому времени – сам преподаватель средней школы. Остановились у него.

Встреча была сердечной.

– Павел Петрович! Сколько времени не видались! Борода-то, что же это, совсем седая стала!

– Седая, Коля, седая… Да борода-то полбеды. Вот слова захлестывает…

– Бывает!

– Бывает, конечно. Но когда часто, так начинает на размышления наводить: не пора ли с полукона бить? Это у нас так говорят, – пояснил Павел Петрович и тут же внес поправку: – Говорили.

– Давненько я у вас не был. С женой последний раз приезжал, сколько же прошло?… – принялся он подсчитывать. – Девчонка младшая еще в чемоданчике была… Сейчас ей четырнадцать лет. Значит, годков пятнадцать прошло! Да и у тебя, гляди-ко, Николай Дмитрич, голова-то седая становится…

– Седая, Павел Петрович, да и плешивая. За сорок ведь уж стукнуло.

– Ребят-то много ли?

– Четверых рощу.

– Вот это хорошо.

Пока жена Николая Дмитриевича хлопотала у самовара, гости в сопровождении хозяина дома отправились на прогулку. Выйдя переулком на зады поселка, перешли по мостику речку и поднялись на гору Думную – ту, что видели еще от станции.

Гора увенчана памятником. Это – в память расстрелянных здесь во время гражданской войны коммунистов, борцов за народное счастье. На мраморном пьедестале – строгая фигура рабочего с винтовкой и молотом в руках. Статуя отлита на Каслинском заводе, известном своими художественными изделиями из чугуна.

Гора невысока, полога и без единого кустика. Там и сям из-под сухой, тощей, выгоревшей на солнце, травы высовываются острые ребра камней. Говорят, она исстари всегда была такой лысой. Но именно потому, что она открыта со всех сторон, с нее широкий вид на окрестности.

Павел Петрович сел на обломок каменной глыбы и тотчас запалил неизменную папиросу. Легкий ветерок обвевает его лицо, шевелит седую бороду, раздувая синий дымок и будя многие чувства. Не так же ли сиживал здесь когда-то дедушка Слышко – Василий Алексеевич Хмелинин, по прозвищу «Стаканчик», неутомимый рассказчик, впервые заронивший во впечатлительную душу юного Бажова глубокую любовь к родному слову, пробудивший в нем неистребимый – на всю жизнь – интерес к многодумной, красочной народной побывальщине-легенде?

У подножия Думной струится речка Полевая. На противоположном берегу ее – огороды. За огородами вплотную первые дома поселка. Яркими белыми пятнами сразу бросаются в глаза две недавно отстроенные каменные школы-десятилетки и множество новых домов, образующих целый поселок на окраине старого. Дальше, немного отступя от домов, начинается лес, и за ним, заслоняя горизонт, встает Азов-гора. На вершине ее чуть видна триангуляционная вышка.

Азов и Думная будто смотрят друг на друга, господствуя над всей окружающей местностью. По преданиям, от одной горы к другой раньше шла тропа, называвшаяся Азовскою. От этих основных возвышенностей по всему горизонту разбегается ряд менее высоких холмов, отчего линия, где сходятся земля и небо, похожа на старую пилу с затупившимися, изношенными зубьями.

Левее поселка лежит пруд. Он тих, спокоен и одного цвета с небом. За прудом – опять холмы. По другую сторону поселка виден завод. Правее местность понижается к речке, и на берегу, у прудка, стоит темнокрасное, кирпичное, как видно, здание, приземистое, с непропорционально большой железной трубой, а за ним – уже совсем далеко – едва можно рассмотреть высокие трубы еще какого-то завода: самого завода не видно – он скрыт холмами.

Вот он, старый – «седой» – горнозаводский Урал, неузнаваемо изменившийся за годы советской власти и все же несущий на себе печать прошлого, давно ушедшего. Сколько устных сказаний родилось здесь! Каждое из этих мест по-своему примечательно и каждое так или иначе связано с каким-либо из сказов Бажова.

Солнце уже село. За Азовом рдел закат, но видимость еще была хорошей. Сильный полевой бинокль переходил из рук в руки. Наш гостеприимный и предупредительный хозяин охотно дает пояснения.

– Это – Криолит, – говорит он, показывая рукой на окутанный дымом завод. – А вот то низенькое-то здание, с железной трубой, – Штанговая электростанция.

– Штанговую помню, – роняет Павел Петрович.

– А то, трубы-то, – Северский завод, – продолжает Николай Дмитриевич.

– Не узнать Гумешки, – произносит Павел Петрович после раздумья.

– Ну как же, заводище здоровый вырос! – поддерживает Николай Дмитриевич.

– На Думной разведки не было?

– Не было.

– А надо бы. Пожалуй, и нашли бы что. Помолчали.

– А Далеки в Северском живы?

– Живы.

«Далеки» – это несколько параллельных уличек в поселке Северского завода. Оказалось, что есть здесь «штаны» (две сходящиеся вместе улицы), «дьяконский рукав» (одно из покосных угодий) и еще много любопытных названий, оставшихся от давних времен.

Для любого приезжего человека они только занятное созвучие слов; для Павла Петровича – частица его жизни. И потому он с удовольствием вслушивается в эти названия, мысленно повторяет их про себя.

Спускаемся с Думной. Из-под ног сыплются мелкие камешки. Павел Петрович, поскользнувшись, взмахивает руками. Но решительно и как бы даже с обидой отталкивает протянутую ему руку:

– Ну-ко, ну-ко, не мешай!

– Да я сам хотел поддержаться!

– А, это можно! – и подхватил дружески под руку.

Спустившись с другой стороны горы и пройдя немного вдоль речки, вышли на плотину. У подножия ее – огромная выемка с остатками каких-то строений. Здесь стоял раньше Полевской медеплавильный завод – тот самый, который описан во многих бажовских сказах, положивший начало и поселку и вообще горному делу в здешних местах. От него сохранилось только несколько фундаментов, сваи, крохотный каменный корпус да будка сторожа на плотине с вырезанной из железа цаплей – знаком бывшего Сысертского горного округа.

– Ты эту цаплю сними, – говорит Павел Петрович, дотрагиваясь пальцем до фотоаппарата. – О ней будет особый разговор. Про нее народ даже песню сложил. Какую? А вот: «Горько, горько нам, ребята, под железной цаплей жить»…

– Ну вот, Павел Петрович, – замечает Николай Дмитриевич, – а еще жаловался, что слова захлестывает… Что-то не видно!

– Не каждый же раз, – добродушно улыбается Павел Петрович. – Бывает, что и ладно получается.

Так и подмывает спросить, какой «особый разговор» связан с железной цаплей, которая торчит на длинном шесте, как память о давно ушедшем времени, помятая и почерневшая, но не хочется нарушать течение мыслей Павла Петровича.

– Давно ли десятилеткой по плотине-то бегал, – задумчиво говорит он, наблюдая за купавшимися в пруду ребятишками.

Внезапно на площади и проезжей части плотины становится шумно, людно – повалил народ из кинотеатра. Доносится пронзительный мальчишеский голос, точно сигнал к атаке:

– Первый сеанс отпустили!

Павел Петрович чуть заметно улыбается:

– «Отпустили»… Хорошо!

Глубокая старина и новее, молодое, сильное соседствуют здесь в непосредственной близости, тесно переплетаясь и как бы дополняя друг друга.

Грохочет телега по деревянному настилу плотины, заглушая ритмичный шум падающей воды: вероятно, так же стучала она пятьдесят, сто лет назад; и тут же доносится фырканье мотора проносящейся по улице автомашины. На зеркальной глади воды чернеет точка – рыбак в лодке, окаменевший над своим поплавком. А над ним проплывает, быстро растворяясь в синеве, самолет, идущий курсом на Москву.

Добротный каменный дом смотрится окнами на пруд.

– Тут у нас детясли, – поясняет Николай Дмитриевич.

– Господский дом был, – вспоминает Павел Петрович.

Мимо кинотеатра, мимо бывшего «господского дома», отданного теперь самому юному поколению полевчан, мы идем домой, где уже ждет нас кипящий самовар, душистый – свежей заварки – чай с молоком (по-уральски) и горка румяных, подогретых в печке, уральских картофельных шанег, а паче того ждут четверо наследников Николая Дмитриевича, сгорающих от нетерпения посмотреть на «дедушку Бажова».

Кабинет секретаря райкома. Комната больше похожа на минералогический музей, нежели на кабинет ответственного партийного работника. Подоконники завалены образцами руд и минералов. Тут и железная руда, и искрящийся золотым блеском медный колчедан, и темнозеленые причудливо-слоистые кусочки малахита, слюда, обломок серого зернистого мрамора на добрых три-четыре килограмма весом, керны[2]2
  Керн – столбик горной породы, образующийся при бурении.


[Закрыть] других горных пород. В небольшом полированном ящичке, под стеклом, хранится бронзированный слепок самородка, о котором мы слышали в вагоне, – плоский, вытянутый и гладко обкатанный, похожий на неестественно громадный боб желтой фасоли. Даже пепельницей служит кусок руды в виде пузыря.

Наш приезд совпал с большой работой по составлению материалов о естественных ресурсах района, проводившейся по заданию обкома партии и облисполкома. Материалы предназначались для отправки в Москву. Секретарь с увлечением занимался этим делом. Лично сам копался в архивах, изучал историю своего района, ездил на вновь открытые горные разработки и даже просто по геологическим шурфам, стараясь собрать как можно более полные сведения.

– Вот недавно графит нашли, асбест, – показывает он образцы. – Качеством еще не очень высоки, но и поиски-то были самые поверхностные. Копнуть, так, может, и не то найдется.

И он стал перечислять, какие богатства еще надеется разведать в ближайшем будущем, на что, по его мнению, может рассчитывать хозяйство района впереди.

Он – энтузиаст. Сколько таких энтузиастов своего края и патриотов родной страны, людей разных профессий, разного служебного положения, можно встретить ныне в самых различных уголках советской земли!

Вероятно, об этом думает Павел Петрович, потому что нет-нет да и задержится взглядом на собеседнике, незаметно изучая, словно прощупывая его.

Войдя сюда, Павел Петрович вначале опустился в предложенное ему глубокое мягкое кресло, но затем поднялся и пересел на стул (не любил сидеть на мягком: «Не сиди на мягком, не советую», – случалось, говорил он), а спустя еще минуту встал и подвинулся к столу; одной рукой оперся о край его, а другой, поставленной на локоть, повертывал перед глазами то, что подавал ему секретарь, – и так, стоя, оставался в течение всей беседы.

Выслушивая пояснения секретаря, он покачивал в знак согласия головой, иногда переспрашивал, что-то заносил в книжечку, которую вынимал из грудного кармана и тут же прятал. Порой задумывался на пять-десять секунд и опять спрашивал. Казалось, он искал что-то, известное одному ему. Попутно высказывал свои соображения: где, на его взгляд, возможны еще залегания того или иного ископаемого. Не забылись родные места!

Характерно, что сбор так называемого «материала» идет незаметно, как бы сам собой, точно тут нет писателя, создателя широко известной «Малахитовой шкатулки», а сам Бажов приехал сюда совсем по другому делу, не имеющему никакого касательства к литературе.

Беседа заканчивается. Теперь у Павла Петровича одно желание – поскорей отправиться в объезд по району, своими глазами вновь увидеть то, к чему властно зовет его память, естественная тяга к близким от рождения местам, усиливаемая страстью исследователя, каким должен быть каждый литератор.

– В Косом Броду, в Полдневой побывайте, – наказывал на прощанье секретарь. – Там старички много кой-чего сумеют рассказать. Помнят, не забыли. На Гумешки съездите, Криолит посмотрите. Многое, пожалуй, теперь и не узнаете… На Азов тоже поедете?

– Ну как же, – отвечает Павел Петрович. – Непременно надо съездить.

Вот и машина, вызванная секретарем, подкатила к крыльцу райкома. Едем!

С чего начать? Решили – с Азова.

Азов от Полевского недалеко, километров пять-шесть. Но проехать прямиком трудно, почти невозможно: лес, чащоба, болота. Пришлось – в обход, через Зюзельский рудник, расположенный почти у самой подошвы Азов-горы.

Дорога на Зюзельку вымощена камнем. Местность болотистая, покрытая чахлым лесочком. Но под этой ничем не примечательной внешностью скрываются большие богатства, частичное представление о которых мы получили в кабинете секретаря райкома партии.

Зюзелька – деревянный поселок, выросший в расчищенной от леса низине. Новые жилые дома обычного типа, какие можно встретить в наше время в любом молодом поселке, возникшем на вчера еще не обжитом месте, на любой стройке. Новое здание рудоуправления, столовая, клуб. Свежеобструганное дерево не успело потемнеть на солнце. Новые копры шахт. Одна, действующая, шахта расположена в черте поселка. Под эстакадой нагружаются рудой автомашины (железной дороги на Зюзельку тогда не было, ее построили в годы Великой Отечественной войны). Другая шахта – капитальная – в отдалении, у леса. Она достраивалась и вскоре должна была вступить в эксплуатацию. Огромный, обнесенный изгородью пустырь между шахтами провалился в подъемные выработки, образовав глубокую впадину наподобие кратера вулкана: это – как напоминание о труде прошлых поколений горняков.