Текст книги "Сад сновидений (сборник)"

Автор книги: Борис Шапиро-Тулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

2

Возок летел от Екатерининского канала, где стоял дом Леоновой, на другую сторону Петербурга, на Конногвардейскую улицу, что недалеко от Смольного.

Закутанный в теплую шубу, Мусоргский ощущал только шелест снега под полозьями. И под этот шелест снова, в который раз, всплывал ночной сон: земля, привязанная к ногам, и он на ней, маленький, одинокий.

Временами Мусоргский открывал глаза – куда его везут? Зачем? Да и кто он сейчас, в конце концов? Отпрыск дворянского рода? Служащий департамента? Композитор? Или невесть откуда выплывшее – денщик? Денщик ординатора Бертенсона …Слушаюсь, Ваше благородие… Что угодно, Ваше благородие…

Возок занесло на повороте, и в перспективе улицы выросло из мельтешащего снега голубое здание Смольного собора. Здание это, как осколок чистого неба, закрытого нынче серыми облаками, родило вдруг в памяти Мусоргского другой собор, чем-то похожий на этот. Тот, другой, стоял неподалеку от дачи Леоновой в Ораниенбауме, где композитор жил весной и летом прошлого, 1880 года. Собор там сливался с голубым небом, и только тяжелый перезвон колоколов тянул его к земле, не давая взмыть и раствориться в воздухе.

Впервые в то лето от многоголосого гуда, заполнявшего округу, Мусоргскому становилось не по себе. Ему начинало казаться, что звуки вытесняют воздух из небольшого объема комнаты, и он приникал к распахнутому окну, торопливо и жадно насыщая легкие. В Ораниенбауме его все время томила непонятная тоска. Хотелось записать возникающие в нем мелодии. Но колокола заглушали все вокруг. И мелодии, осязаемо возникая внутри, терялись, увядали, поглощенные бесконечным (так ему казалось) колокольным перезвоном.

Тем же летом Модест Петрович неожиданно начал набрасывать черновик автобиографии. Писал он о себе в третьем лице, словно разглядывая со стороны присевшего к столу грузного бородатого человека – русского композитора г. Мусоргского.

Днем своего рождения он обозначил 16 марта. И если затем обнаружил свою ошибку, то, вероятно, подивился ей, но исправлять почему-то не стал. Так и осталось стоять на листке непонятное ему самому число 16-е вместо действительной записанной в метриках даты – 9 марта.

…Возница хрипло закричал, придерживая поводьями чересчур разогнавшуюся лошадь. Мусоргский вздрогнул. Комната в Ораниенбауме с куском голубого неба в открытом окне растворилась посреди февральской метели. А из белой круговерти возникла, приближаясь, прямоугольная глыба Николаевского госпиталя.

У подъезда госпиталя уже стояли наготове несколько санитаров: несмотря на мороз, они были без шапок, а поверх их стриженных голов выглядывал ординатор Бертенсон, вышедший встретить своего новоявленного денщика. Только в этом звании разрешил господин Вильчковский поместить умирающего композитора в последний для него приют под сени по-уставному строгого казенного учреждения.

Стасов (из письма к Балакиреву): «Сегодня в два часа его уже перевезли в 1-й (Николаевский) военный госпиталь – что на песках близ Смольного… Но хотя тут многое хорошо для него (полная бесплатность, сестра милосердия, а главное полное удаление от вина), но оказалось многое и дурное: палата велика и он там о д и н…»

В феврале 1881-го наконец-то удаление от вина, сестра милосердия и полная бесплатность. Бесплатность. Полная…

Большая комната поглотила Мусоргского. Большая комната с оштукатуренными стенами. Половина комнаты огорожена серыми ширмами. За ширмами несколько пустующих кроватей. По вечерам, в сумерках серые ширмы, как тяжелый занавес. Что за актеры готовились там к выходу? Кто смотрел через щель занавеса в зрительный зал, где на кровати партера полулежал один только почетный гость – Модест Петрович Мусоргский? Кто же это, кто разглядывал его в ночной тишине…

Балакирев (из письма к Стасову): «Вы жалуетесь на пустоту большой комнаты, делающей угрюмое впечатление на больного. Это не беда. Мне кажется, ему не бесполезно было бы знать даже о близости к смерти…»

…По утрам на единственную здесь тумбочку клали газеты: «Молва», «Порядок», «С-Петербургские ведомости», «Голос». Сестра милосердия читала вслух: «12 февраля тяжело заболел известный русский композитор М. П. Мусоргский».

Известный русский композитор. Денщик ординатора Бертенсона. Николаевский госпиталь. Полная бесплатность.

Жена Цезаря Кюи принесла ему халат с малиновыми отворотами. Она еще не знала, что халату этому суждена вечная жизнь. Она стояла над постелью Мусоргского, а потом в коридоре, уже не сдерживаясь, плакала, всхлипывая, как девочка. Халат с малиновыми отворотами висел на спинке одного из двух стульев. Друзья навещали его часто, почти каждый день. Модест Петрович смотрел на них, узнавая и не узнавая.

Кажется, он все время кого-то ждал.

3

В конце февраля Репин получает газету «Русские ведомости», где в короткой заметке говорится о болезни Мусоргского. Репин начинает собираться в поездку из Москвы в Петербург.

Заманчиво предположить, что причина этой поездки – болезнь Модеста Петровича. Заманчиво, если бы не существовал еще один повод: в столице готовится к открытию IX выставка художников-передвижников.

В Петербурге еще вовсю свирепствуют февральские метели, а в Первопрестольной который день стоит оттепель. На мостовых сквозь подтаявший снег проступают рыжие подпалины конского помета. Кучер изо всех сил нахлестывает лошадь, но Репину кажется, что возок, нанятый им до Николаевского вокзала, едет нестерпимо медленно. Какая-то тайная пружина, засевшая в художнике, торопит, подгоняет его все последние дни, часы, минуты.

Он успокаивается, лишь нырнув в блаженное тепло вагона, и даже пытается задремать, устроившись на диване, указанном ему кондуктором. Но сон вскоре отлетает прочь, и снова приходит нетерпение. Кажется, что колеса под скрипящим качающимся полом чересчур медленно отсчитывают количество стыков, которые, как костяшки на счетах, им предстоит перебросить на всем протяжении пути от Москвы до Петербурга.

Мысль художника снова и снова возвращается к тревожному сообщению, мелким шрифтом набранному в «Русских ведомостях». Может быть, здесь, в поезде, прислушиваясь к монотонному поскрипыванию вагонных осей, Репин впервые жалеет о том, что никогда не был особо дружен с Мусоргским, никогда не принимал непосредственного участия в его судьбе, оставаясь лишь издалека восторженным почитателем его музыки. Да, впрочем, только ли дружба могла с достаточной основательностью выстроить взаимоотношения между ними? И не прав ли Стасов, выявив нечто более глубинное в судьбе одного и другого? Это он, мудрый Василий Владимирович, поколдовав над раскладом современного искусства, заявил всему миру, что в символичный возок, несущий Россию к новым высотам культуры, впряжена удалая тройка. А в ней, в этой тройке, скульптор Антокольский, художник Репин и композитор Мусоргский.

Приблизительно в то же время Мусоргский написал Репину: «Жизнь сила – вези, коренник, устали не зная! А «яз» в качестве пристяжной… А впрочем, кто разберет художника, – писал он, – никто же такмо сам себя познает и в самом себе закон носит… Сильно хочется делать дело, да Русь-матушка подсыпает только – по чиновничьей части – скверно!»

Сколько же лет прошло с тех пор? Семь? Нет, почти уже восемь.

Одна пристяжная, Антокольский, вырвалась «от следственных по чиновничьей части» за границу. Другая пристяжная, Мусоргский, заканчивает свой путь в больничной палате.

Репину кажется, что движется поезд медленно, очень медленно. Он каждым нервом ощущает, как паровоз шипит, скрежещет колесами, с трудом распарывая влажный предвесенний воздух.

Репин отодвигает плюшевую шторку и пристально вглядывается в окно. Из качающейся ночи, из глубины вагонного стекла смотрит на него усталое лицо с усами и небольшой острой бородкой. Репин грустно кивает своему двойнику. Что ж, «вези, коренник. Вези… Жизнь – сила».

4

Первого марта утром «Новости» и «Биржевая газета» сообщают: «…по почину артиста русской оперы Мельникова предлагается устроить концерт в пользу М. П. Мусоргского, внезапно заболевшего и теперь еще не оправившегося от болезни. Материальное положение наших композиторов вообще так плачевно, что нельзя не выразить полное сочувствие мысли г. Мельникова».

Эту заметку Мусоргскому, как всегда по утрам, читает вслух сестра милосердия.

К этому времени Репин уже в столице. Он, нахмурясь, расхаживает по залам Юсуповского особняка, куда устроители на сей раз поместили выставку. Она вот-вот должна открыться. Репину больше по душе привычные залы Академии наук. Но в этом году залы заняты экспозицией Пржевальского.

В Юсуповском особняке у Репина особая миссия. Он по просьбе Сурикова должен найти подобающее место для его последней картины «Утро стрелецкой казни».

Репин еще не знает, что картину Сурикова российская публика увидит лишь почти месяц спустя, накануне другой казни, совершенной над народовольцами на Сенатcкой площади.

Он еще медленно меряет шагами гулкие, пустующие залы, а Софья Перовская (имя ее пока неизвестно газетам) уже расставляет метальщиков с бомбами вдоль Екатерининского канала.

Первое марта. Воскресенье. 2 часа 15 минут. Самодержец Всея Руси, Александр Второй, не торопясь, завершает завтрак в Михайловском дворце, у своей двоюродной сестры, Екатерины Михайловны. После кофе он спускается в сад и, слегка скользя подошвами сапог по накатанной зимней аллее, подходит к ожидающей его карете. Лейб-кучер Флор молча натягивает поводья.

Через минуту Софья Перовская, ведущая наблюдение за зданием дворца, резко взмахивает платком. Это сигнал метальщикам.

Император отодвигает шелковые темно-синие шторки и, чуть прищурившись, смотрит в окно кареты. Взгляд его равнодушно скользит по фигуре длинноволосого юноши с белым узелком в руке. Юноша ему неинтересен. Чуть поодаль, вытянувшись во фрунт, стоит фельдшер в мундире лейб-гвардии. Фельдшеру император милостиво кивает и, улыбнувшись, прикладывает руку к козырьку.

В этот момент раздается оглушительный взрыв. Кверху взлетает столб синего дыма, снега и обломков кареты. Фельдшер, по-уставному евший взглядом императора, краем глаза успевает заметить, что перед самым взрывом длинноволосый швырнул белый узелок под колеса царского экипажа, а теперь, скользя, бежит вдоль канала. Еще не осознав до конца происшедшее, фельдшер инстинктивно, как гончая за дичью, бросается вслед убегающему. И в этот момент юноша, обо что-то споткнувшись, летит наземь, во весь рост вытягиваясь на заснеженной мостовой. На помощь фельдшеру, придерживая на боку шашку, уже несется рослый городовой.

Вдвоем они валятся на длинноволосого, и пока фельдшер тычет кулаками в физиономию, городовой профессионально выкручивает упавшему руки.

Собравшаяся небольшая толпа с удивлением видит, как сквозь рассеивающийся дым из изувеченной дверцы кареты выглядывает невредимый император и осторожно выходит на почерневший снег. Полицмейстер и ординарец, оба насмерть перепуганные, подбегают к его величеству, но Александр отстраняет протянутые к нему руки и, вначале медленно, а потом все ускоряя шаг, движется по направлению к длинноволосому, со всех сторон уже окруженному полицейскими. В одном месте, как только что убегавший, он тоже спотыкается, но, удержавшись на ногах, долго разглядывает фигуру юноши, почти мальчика, одетого в короткое, не по сезону, летнее пальто.

В эти минуты он, вероятно, ощущает себя чуть ли не бессмертным.

Пять раз за последние два года злоумышленники посягали на его священную жизнь.

Несколько раз стрелял в упор Соловьев.

Халтурин подложил динамит прямо во дворце.

Дважды подрывали императорский поезд.

И вот сегодня в который раз само провидение отвело от императора роковой удар. Он поворачивается, как солдат на плацу, через левое плечо и, пружиня шаг, направляется к саням полицмейстера, чтобы на них возвратиться в Зимний.

До саней остается несколько метров, когда невысокий человек в партикулярном платье бросает под ноги Александру коробку, похожую на жестяную мыльницу.

Второй взрыв сотрясает Екатерининский канал.

Ни Мусоргский, ни доктор Бертенсон, зашедший в это время в палату, не придают никакого значения похожим на хлопки взрывам. Зато в Юсуповском особняке, находящемся на Невском, еще долго трясутся окна и звенят под потолком люстры. Репин как был, без пальто и шапки, выбегает на улицу. На Невском сумятица. Никто не может с достоверностью сказать, что произошло. Городовые и околоточные бегут по направлению к Казанскому собору. Толпа движется за ними.

Екатерининский канал еще застлан густым едким дымом, но сквозь его пелену проступает десяток тел, которые корчатся и стонут на окровавленном снегу. Среди них в центре Российский Самодержец. Взрывом ему раздробило до колен ноги, а рядом с ним лежит пока еще неизвестный человек, исполнивший приговор «Народной воли».

В три часа пополудни на флагштоке Зимнего опускается императорский штандарт. Александр Николаевич Романов, которого в церковных проповедях называли «великим собирателем Земли русской», в народе «великим обирателем», а в кругах революционного народничества «Александр-вешатель», скончался от полученных им смертельных ран.

IX выставка передвижников, не успев открыться, закрывается на все дни траурных церемоний.

Концерт господ артистов в пользу М. П. Мусоргского также переносится на неопределенное время.

Как ни странно, в эти дни в здоровье Модеста Петровича начинают намечаться перемены к лучшему. Палата ординатора Бертенсона уже не кажется ему чем-то вроде жуткого театра, где за серыми ширмами-занавесом накладывает последний мазок грима талантливейший трагик всех времен и народов – ее величество Смерть.

Он даже находит силы, чтобы воскликнуть: «Да, здесь мне очень нравится! Сколько лазаретов перевидал я в Преображенском полку…» Слова эти записывает Стасов, в очередной раз навестивший больного.

Не исключено, что Мусоргский просто желает подбодрить упавших духом близких своих друзей. Если так, то это ему вполне удается.

Стасов: «Он помещен прекрасно, уход за ним отличный, и доктор, и сестры милосердия хлопочут о нем, как о каком-то своем, все идет отлично…»

Все идет отлично…

5

2 марта с утра по улицам и проспектам Петербурга спешит множество офицеров всех родов войск. Они торопятся к своим частям для принесения присяги на верность и службу его Величеству императору Александру III. Присягу принимают также чиновники всех казенных учреждений столицы.

Репин пробирается сквозь муравейник конных и пеших. Поддавшись ритму разворошенного по поводу утренней присяги города, он тоже, как все вокруг, начинает торопиться, хотя его дело не требует неукоснительно точного прихода.

Нехотя поддаваясь напору, скрепит огромная входная дверь Николаевского госпиталя. В гулком вестибюле пахнет хлоркой и камфорным маслом.

Стасов так подробно описал здание госпиталя, что Репин без труда разыскивает нужную ему палату. По длинному коридору он по инерции еще почти бежит, но, сообразив, как неуместны здесь суетливые движения, смиряет шаг и, степенно кланяясь, проходит мимо слоняющихся вдоль стен скучных фигур в серых больничных халатах.

Перед обителью Мусоргского он останавливается, секунду-другую приводя в порядок свои мысли и чувства, а затем распахивает дверь и видит, как из глубины палаты медленно-медленно поворачивается к нему лицо человека, чью музыку на протяжении уже нескольких лет он боготворит, нутром ощущая ее величие.

Сколько времени проходит уже с тех пор, как они сидят друг против друга?! Они говорят оживленно и беспорядочно. Но разговор их относится к тому разряду беседы, которая тотчас стирается из памяти, настолько суетливы и необязательны фразы, ее образующие. Зато под этими фразами скрывается главное – то постижение друг друга, которое под аккомпанемент утверждений и восклицаний происходит на каком-то ином незримом уровне.

Впервые за много дней здесь, в палате Николаевского госпиталя, Мусоргский смотрит в окно. Не скользит, как раньше, безразличным взглядом, а именно смотрит, вживаясь в то, что расположено по другую сторону госпитальных стен. По другую сторону, в окне, расположено небо, голубое небо без единого облачка. Таким оно еще не было в течение всей тоскливой и бесконечной зимы. Таким Мусоргский его помнит только в Ораниенбауме, когда вместо музыки он набрасывал на бумагу черновик автобиографии.

Этот взгляд перехватывает Репин. На тумбочке перед ним лежит небольшой холст. Репин готов уже зафиксировать увиденное, но Мусоргский вновь отворачивается от окна, и Репин читает в его глазах такое огромное, почти вселенское смятение перед таинством последнего рубежа между жизнью и смертью и вместе с тем такое величайшее напряжение ума и воли, которое – он ощущает это до озноба – не может, не должно исчезнуть вместе с носителем его.

В этот момент образ Мусоргского, его музыка, его судьба, собравшись воедино, обрушиваются на художника, а он только концентрирует свои ощущения на кончике кисти, и они, эти ощущения, сами собой ложатся на холст молниеносно, как кажется Репину, складываясь в единственно возможную для только что пережитого форму.

Так продолжается все четыре сеанса 2, 3, 4 и 5 марта. В эти же дни энергия политической жизни страны сжимается в критическую массу, подхлестнутая мощнейшим катализатором, каким явилось убийство Российского Самодержца. И это особенно чутко ощущают и Репин, и Мусоргский – два «бунтаря от искусства», исследовавшие историю России вплоть до самых глубин ее народных трагедий.

Теперь уже не сестра милосердия, а Репин перед каждым сеансом читает Мусоргскому газетные сообщения.

Так уж угодно судьбе, Модест Петрович уходит из жизни под аккомпанемент взрывов, потрясших Россию. И грозный их салют освещает его последние дни.

Репин не может не почувствовать этого. Воздух первомартовской России естественным образом входит в грунтовку будущего портрета.

6

Стасов видит портрет сразу же после того, как Репин выносит холст за пределы больничной палаты. Он уже знает, что Третьяков заочно, не видя этой работы, приобрел портрет для своей галереи.

Стасов (из письма к Третьякову): «Дорогой – дорогой – дорогой Павел Михайлович, поздравляю Вас с чудной высокой жемчужиной, которую вы прибавили теперь к Вашей великолепной народной коллекции!!! Портрет Мусоргского, кисти Репина, одно из величайших созданий всего русского искусства…»

Это первый (но зато какой!) отклик на только что завершенную работу. И может быть, именно по настоянию Василия Владимировича небольшой холст размером 59х63 из Николаевского госпиталя перекочевывает в Юсуповский особняк, где по-прежнему ждет завершения траурных церемоний IX выставка передвижников. Во всяком случае в Москву 6 марта Репин возвращается без портрета.

Пока еще никто, кроме Стасова и ближайших его друзей, не знает о том, какой взрывной силы произведение ожидает будущих его зрителей.

А в Петербурге в эти же дни вниманию публики предложен другой портрет, вернее, фотопортрет, выполненный господином Левицким, – усопший император Александр Николаевич, одетый в преображенский мундир, умиротворенно лежит на своей походной кровати. После отъезда Репина в Москву портрет этот выставляется в витринах всех книжных лавок и магазинов. А герольды на каждом перекрестке объявляют собравшимся, что седьмого марта тело убиенного императора будет перенесено из дворца в Петропавловский собор.

Точно в назначенное время воинские части образуют семикилометровый коридор, протянувшийся через Дворцовую площадь, Адмиралтейскую набережную и первую линию Васильевского острова. Ветер с Балтики лютует на прямых и длинных улицах. Он заставляет шеренги воинских соединений сбиваться с намеченного рубежа построения, отчего живой коридор кажется изогнутой пульсирующей змеей.

Этим же утром Бертенсон несколько раз навещает своего пациента. После отъезда Репина в состоянии Мусоргского наметился подступающий кризис – ночью беспокойный сон, утром приступы тяжелого забытья. Сестра милосердия теперь практически не отходит от больного, но Мусоргский все больше молчит, погруженный в какую-то нелегкую для себя думу.

Шесть сигнальных залпов, возвестивших о начале траурной церемонии, достигают стен Николаевского госпиталя. Сестра видит, как Мусоргский вздрагивает и болезненно оглядывается на окно.

Шесть сигнальных залпов – это только начало разразившейся над столицей вакханалии звуков. Орудийная пальба по выстрелу через каждую минуту во время траурного шествия сотрясает стекла петербургских домов. В довершение ударяют колокола на всех церквях и соборах, и от их громоподобного перезвона некуда уйти, нечем защититься.

Модест Петрович мечется на постели, зажимая руками уши, но через эту непрочную перегородку прямо в мозг его проникает огромный неумолкающий хор, в котором переплетены орудийные залпы и колокольные всполохи.

Временами Мусоргский погружается в спасительное забытье, но из глубины его неожиданно возникает собор в Ораниенбауме и явственно слышится гудение соборного колокола, сопровождающего торопливую запись автобиографии, где стояла странным образом возникшая дата – 16 марта.

Три часа терзают Мусоргского звуковые волны, бьющие в дамбу Николаевского госпиталя.

Три часа по улицам Петербурга несут красные подушечки с 17 русскими и 57 иностранными орденами. Несут короны: Грузинскую, Сибирскую, Польскую, Казанскую, Астраханскую, Таврическую. За коронами шествует духовенство в траурных ризах, за духовенством певчие, а за ними на колеснице металлический гроб. Впрочем, не гроб уже притягивает к себе внимание присутствующих. Взоры и почетных гостей, и уличных зевак скрещиваются на статной фигуре нового императора, который вышагивает за катафалком, облаченный в строгую генеральскую форму.

Один из придворных, князь Мещерский, вздохнув, замечает в своем дневнике об участи государей, которых, не успев похоронить, забывают с неотвратимой быстротой.

А в столице по-прежнему стоят дни великой артиллерийской пальбы.

15 марта, в день погребения, шквал ее с новой силой обрушивается на город. В течение 10 минут изо всех находящихся в строю орудий производится по 6 выстрелов на каждый ствол. Но эту последнюю канонаду Мусоргский уже не слышит. У него начинается продолжительная агония. Последняя. Предсмертная.

Филарет Петрович Мусоргский, посетивший брата незадолго до того, оставляет санитару 25 рублей на нужды больного. Он, конечно, не подозревает, что именно это ускорит развязку. То ли чувствуя неотвратимость конца, то ли пытаясь любыми средствами заглушить дьявольское наваждение звуков, Мусоргский уговорил санитара купить из этих денег бутылку запрещенного врачами вина, чтобы хоть на мгновение провалиться в глубины бессознательной тишины и полнейшего бесчувствия.

Знал ли он, что мгновения эти превратятся в вечность?!

В ночь с 15 на 16 марта за серой ширмой, отгораживающей пустые кровати, начинается (он явственно это ощущает) настройка огромного оркестра. Почти без паузы проступает мелодия, которая состоит из переклички чистого тона флейты с нервными трелями большой группы струнных. Перекличку эту высвечивает, а потом без особых раздумий поглощает оркестр, где болевыми вспышками возникают тромбоны, а затем рога с клапанами, к которым нет-нет да присоединятся медноголосые трубы.

Мусоргский постигает звучащее, вживаясь в его ткань, безо всякого удивления узнает музыку своей «Ивановой ночи на Лысой горе», то самое место, где ведьмы по-варварски нагло возвеличивают Сатану, а затем, как тысяча черных салютов, обрушивается на поднебесное пространство неудержимый вихрь торжества омерзительной Нечисти.

Сиделка, которая неотлучно находится при композиторе все последние ночи, слышит, как Модест Петрович громко закричал: «Все кончено. Ах, я несчастный».

Впрочем, в эти мгновения он еще жив. И странное видение, преследующее его почти целый месяц, снова возникает в последнем забытьи.

…Земля, привязанная к его ногам… Нет, уже не привязанная, уже отпустившая его. Он стоит в кромешной мгле, не зная дороги. Без всякой опоры стоит он. Без лица и даже без эха стоит на пронизывающем непостижимо холодном ветру. И ветер охватывает его коконом вихря и возносит куда-то в бесконечную высоту. А оттуда он снова видит землю, но не голой, как несколько мгновений назад, а огромную голубую землю с лесами и реками, океанами и пустынями. Она плывет под ним медленно, и он смотрит на нее как будто сквозь иллюминатор космического корабля, впрочем, он еще не знает это – «космический корабль». Только через 80 лет Первый Космонавт, родившийся по прихоти судьбы, как и Мусоргский, 9 марта, увидит нашу Землю именно такой, какой интуитивно почувствовал ее великий композитор в последнее мгновение своего с ней прощания.