Текст книги "Сад сновидений (сборник)"

Автор книги: Борис Шапиро-Тулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

2

В Мавзолей за Иосифом пришли в ночь с 31 октября на 1 ноября.

Душа по имени Сосо была уверена, что так оно и будет. Она не знала точно, когда это случится, не знала, как все это будет происходить, но то, что за ним придут, не сомневалась. Она ждала этого момента в течение всех семи лет – долгих, практически друг от друга неотличимых. По некоторым признакам она догадывалась, что где-то рядом с ней в этом странном подземном пространстве находится еще одно тело и еще одна душа мается подобно ей самой. Но это были лишь догадки, которые она не могла обратить в уверенное знание. Кодекс Высших Законов Бытия гласил: если человек, которому принадлежала Душа, покидал этот мир, то круг ее интересов сужался только до событий, связанных с последующими превратностями судьбы ушедшего. Любая другая информация блокировалась наглухо и ощущалась лишь неким неразборчивым потрескиванием, исходившим из плотного туманного сгустка, очерчивающего границы дозволенного.

Но так получилось, что весь сегодняшний день, начиная с самого утра, Душа по имени Сосо провела в каком-то тревожном настроении. Она словно бы уже предчувствовала развязку и даже пыталась уверить себя в том, что это не просто предчувствие. Но потом наступали долгие часы мучительных сомнений, после которых она впадала в привычное уже забытье, и, каждый раз выныривая из него, впадала в другую крайность, где царила трезвая, как казалось ей, оценка реального хода событий и в этой беспощадной трезвости не существовало даже намека на спасение.

Все сомнения разрешились, едва часы на Спасской башне тягуче и, как всегда, с некоторой бравадой пробили девять раз. В замкнутое, упрятанное под землю пространство, где она неотлучно находилась при Иосифе, из внешнего мира проник ручеек морозного воздуха. Вслед за ним раздались шаги большой группы людей, среди которых она сразу же сумела определить и сухое постукивание армейских каблуков, и шарканье гражданских туфель, привычно замедливших ход при приближении к телу Иосифа. Одна за другой вспыхнули упрятанные в специальные ниши лампы, и Душа по имени Сосо с жадным любопытством уставилась на группу из более чем десятка офицеров, затянутых в шинели, и стоящих за ними нескольких гражданских лиц, одетых в зимние пальто с одинаковыми воротниками из серого каракуля. Гражданские мяли в руках такие же одинаковые, как воротники, серые ушанки и были почти неотличимы друг от друга, если бы не усики и дурной запах изо рта одного из них. Этого с усиками и дурным запахом она уже встречала в окружении Иосифа, у него была какая-то странная труднопроизносимая фамилия, и Душа по имени Сосо подозревала, что неприятный запах изо рта был связан с животным страхом, который испытывал этот господин, всякий раз приближаясь к своему хозяину.

Офицеры сняли прозрачную крышку саркофага, подождали, пока выкатят катафалк, и резким движением, так что голова Иосифа дернулась, поскольку ее не догадались вовремя подхватить, переместили тело на покрытый простыней брезент. Катафалк покатили вниз в еще более глубокое помещение, где находились ненавистные Душе по имени Сосо ванны с раствором, источавшим вокруг себя приглушенный запах формалина. Там же по периметру стояли шкафы, заполненные банками, на бумажных этикетках которых были проставлены разбухшие от чересчур намусоленного химического карандаша какие-то цифры, подчеркивая своим унылым видом сугубо казенную медицинскую обстановку подземелья. Здесь на Иосифа время от времени накладывали маску, призванную изображать нетленную вечность.

Двое немолодых уже людей, облаченные в белые халаты, дождались, пока офицеры вышли, плотно прикрыли за ними дверь, а затем в полной тишине привычно расстегнули и сняли с Иосифа его парадный мундир, обнажив высохшую, как пергамент, кожу с проступившими на ней белесыми пятнами. Душа по имени Сосо не любила смотреть на манипуляции, которые здесь проделывали с телом ее подопечного, но щекотливость положения заключалась в том, что, куда бы она ни пыталась отвести взгляд, повсюду стояли шкафы, а их стеклянные дверцы пусть искаженно, но отражали все то, что обычно происходило под яркими лампами подземной лаборатории.

Впрочем, сегодня Душа по имени Сосо обнаружила некую нервозность, которую проявили эти двое, оставшись наедине с Иосифом. Обычно они перекидывались короткими сухими фразами, подсказывая друг другу начало тех или иных процедур. Но сейчас оба действовали молча, словно заранее расписав каждое движение и остерегаясь того, что кто-то мог подслушать их реплики и понять, каким делом они вынуждены были заниматься.

Душа по имени Сосо видела, как те двое отошли от тела, а затем, присев на краю одной из ванн, наполненной ненужным уже раствором, достали из карманов брюк помятые пачки папирос и с наслаждением затянулись, выдыхая густой, наполненный терпким ароматом дым. И это тоже был некий знак, потому что раньше ничего подобного здесь при теле вождя они себе не позволяли.

В принципе Душа по имени Сосо именно сейчас должна была испытать приступ неудержимого ликования. Все происходящее здесь означало ту границу, за которой уже не было возврата к прежним удушливым до остервенения дням, когда ожидание освобождения было не то чтобы призрачным и даже не просто нереальным, но нереальным абсолютно. И все же вместо ликования, пусть даже не ликования, бог с ним, а просто тихой радости Душа по имени Сосо вдруг погрузилась в пучину такой всепоглощающей тревоги, словно теперь, перед тем как снова вырваться на волю, она должна была почувствовать что-то непременно очень важное, без чего не могла оставить тело Иосифа, но это важное затерялось где-то в глубине ее и не могло или не хотело выходить наружу.

Возможно, она пропустила какие-то происходящие вокруг события, потому что, когда все на том же катафалке тело снова подняли в зал, саркофага на постаменте уже не было, зато у самого выхода появился гроб, крышку которого как-то очень по-будничному прислонили к мраморной стене Мавзолея. Все еще находясь в состоянии внутренней паники, Душа по имени Сосо поняла, что вот сейчас наступят минуты прощания, и, если она не вспомнит то главное, что непременно должно будет проявиться в эти мгновения, она никогда не сможет освободить себя от вечного плена, в котором так и останется заложницей прожитой до конца и уже чужой для нее жизни.

Она металась в тесном пространстве траурного зала, натыкаясь то на холодные стены, то на потрескивающее туманное облако, и лишь когда тело Иосифа приподняли, чтобы переложить в обтянутый красной материей гроб, она по какому-то наитию заглянула внутрь и вдруг увидела на самом дне несколько стружек, очевидно оставленных там из-за спешности проводимых работ. Вид этих деревянных завитков, источавших свежий сосновый аромат, подействовал на нее так отрезвляюще, что Душа по имени Сосо внезапно осознала: все свершится по предначертанию, а ей надо быть лишь внимательной к тому, что непременно всплывет из ее глубин в этот странный час почти в полушаге от свободы, на которую она надеялась столько лет, проклиная и оплакивая тело Иосифа.

Когда офицеры подняли гроб и вынесли его наружу, Душа по имени Сосо растерялась. Она оказалась вдруг перед огромным пустынным пространством, по которому ветер гнал лохмотья белой поземки, и это было единственное движение, заполнявшее все вокруг, а потому казалось, что редкие огни города, видневшиеся сквозь снежную круговерть, только подчеркивали обособленность Мавзолея от мест, где непременно в отличие от него должна была проявлять себя жизнь. То, что совершалось сейчас у Кремлевской стены, нельзя было назвать ни проявлением жизни, ни, как ни странно, проявлением смерти. В квадратную яму, выложенную по периметру листами фанеры, готовились опустить гроб с телом человека, который уже давно не значился в списках живых, а потому все происходящее здесь можно было рассматривать лишь как дань земле, забиравшей в свое лоно то, что принадлежало ей по праву.

Квадратная яма, вырытая на краю огромной площади, напомнила Душе по имени Сосо другую – почти такого же размера, которую она увидела, появившись впервые среди зеленых холмов, окружавших неизвестное ей до того селение. Эту яму, предназначенную, очевидно, под погреб, копала во дворе небольшого обветшалого дома молодая женщина, закутанная, несмотря на жару, в длинный черный платок, концы которого были обвязаны вокруг талии. Никто вокруг – ни сама эта женщина, ни ее родственники и соседи, да и вообще никто в целом мире не догадывался о том, что за событие должно было вскоре здесь произойти. Никто, кроме Души по имени Сосо. Она клубилась незаметно среди впитавших солнечный жар листьев виноградника, деля пространство с надсадно гудящим шмелем и муравьиным братством, прокладывающим путь сквозь переплетение ветвей к известной только им цели. Впрочем, Душа по имени Сосо старалась не отвлекаться на живописные подробности всего того, что жужжало и копошилось вокруг. Ее внимание было приковано к женщине, занятой устройством погреба, и одновременно к появившемуся невдалеке человеку с неопрятной бородой и заломленной на затылок шапкой. Эта небольшая деталь могла показаться неким жестом, обнаруживающим нарочитую лихость, но покачивающаяся не вполне твердая его походка наводила на мысль о том, что шапка уже не однажды оказывалась на земле и каждый раз, будучи подобранной в придорожной пыли, водружалась на голову без всякой заботы о приличествующем ей положении.

Душа по имени Сосо не знала, откуда возникла в ней уверенность, что именно здесь, в этом укромном уголке, должно было произойти ее слияние с человеческим существом, которого еще не существовало в окружающем мире. Но так было заведено изначально, а значит, не требовало никакого дополнительного осмысления. Оба участника предстоящего события – женщина, со сноровкой и даже некоторым изяществом налегавшая на лопату, и человек, нашаривающий сорванную с петель и прислоненную к изгороди калитку, осознавались Душой по имени Сосо просто как некая данность, не вызывая в ней ни сочувствия, ни осуждения. Когда мужчина неуклюже спрыгнул в яму, а затем, отдышавшись, наклонил голову женщины почти к самому лезвию лопаты и стал привычным движением задирать кверху подол длинной юбки, Душа по имени Сосо ощутила оказавшуюся уже знакомой по прошлым воплощениям вибрацию, нарастающую внутри, отчего очертания предметов вокруг стали рассыпаться на части, растворяясь в гудящем пространстве. Она еще успела заметить, как женщина, когда все было уже кончено, оттолкнула своего партнера с такой силой, что тот едва не упал навзничь, с трудом удержавшись на нетвердых ногах. И последнее, что промелькнуло перед ней: ладная подтянутая фигура будущей матери Иосифа, поправлявшая на голове черный платок, сбившийся на глаза в те минуты, когда она стояла согнувшись и упираясь руками в черную с выступавшими камнями стену недостроенного погреба.

Спустя какое-то время Душа по имени Сосо ощутила себя в тесном замкнутом пространстве, куда вскоре должна была проникнуть самая стойкая частица, несущая в себе будущую жизнь и опередившая в жесточайшей гонке за главный приз огромное количество своих потенциальных братьев и сестер, лишив их тем самым единственной возможности реализовать дарованную Провидением попытку. В преддверии этой встречи Душа по имени Сосо испытала целую гамму чувств – здесь было и горестное сожаление об утраченной свободе, ибо все предстоящее воспринималось ею как вынужденная, а потому сковавшая ее волю миссия, и азарт игрока, пытавшегося определить, кто на долгую или короткую жизнь станет тем человеком, с которым ей предстояло слиться, чтобы по истечении земного срока свидетельствовать о нем перед Всевышним. Но когда микроскопическая частичка, заряженная невероятным стремлением выжить, впервые возникла перед ней, она не испытала ни разочарования, ни радости. Вся информация о ее будущем заключалась пока в возникшем откуда-то из сокровенных глубин имени – Иосиф. Впрочем, этого было достаточно, чтобы Душа по имени Сосо исполнила весь ритуал, необходимый для обозначения себя перед первым прикосновением.

То, что стало происходить потом, она вспоминать не любила. Похоже, что организм молодой женщины объявил настоящую войну хрупкому зародышу, пытавшемуся закрепиться в ее лоне. Но будущий Иосиф буквально вцепился в материнскую ткань, ввинтился в нее, как штопор, так что место теперь уже их долгого, на многие дни, недели и месяцы нерасторжимого единства превратилось в подобие небольшого кровавого озера. В эту красную пучину, до предела насыщаясь ею, Иосиф окунулся со всей своей непреодолимой жаждой проникнуть в будущее, в то время как организм матери все еще пытался затянуть рану, нанесенную им, изъять, исторгнуть его из себя. Это потом уже, когда Душа по имени Сосо пыталась анализировать те первые самые нелегкие дни, она все чаще и чаще вспоминала тяжеловесную и, как казалось ей, неуклюжую фразу из Кодекса Высших Законов Бытия: «попытка индивидуального уничтожения часто скрывает попытку коллективного сохранения». Смысл этой фразы дошел до нее окончательно, пожалуй, только лишь в годы большого террора, развязанного ее подопечным. Тогда она поняла, каким полем битвы стал организм, вынашивавший этот плод, когда, с одной стороны, тайные его силы, предвидевшие все трагические последствия явления Иосифа миру, пытались поставить на его пути непреодолимый заслон, а с другой стороны, за него боролось материнское сердце, уже принадлежащее будущему ребенку, и эта любовь в конечном счете решила судьбу противостояния.

В страшные тридцатые годы Душа по имени Сосо, которой оставалось лишь вести скрупулезный подсчет числу все увеличивающихся злодеяний Иосифа, поняла, что в глубине своего Я он продолжал хранить воспоминание о том, как, будучи еще в положении зародыша, сверх всякой меры терзал организм собственной матери, а тот, в свою очередь, не прекращал попыток изгнать его прочь и разом освободиться от всех мучительных ощущений. Но кому могла объяснить она, что для того, чтобы хоть как-то преодолеть в себе эту кровавую трагедию, Иосиф не скупился потом на выдумки, истребляя своих соплеменников, перенося на них все ужасы и зверства собственной внутриутробной войны. Кто бы ей поверил?! А если бы и поверил, кому от этого стало бы легче?!

Когда-то давным-давно определенные ожидания, что все могло еще повернуться к лучшему, она связала с появившейся в жизни Иосифа девушкой, да и не девушкой даже, а почти еще ребенком с какой-то сокровенно солнечной, как она отметила про себя, ангельской сутью. Иосиф, в тот год только что вернувшийся из ссылки, зашел в дом к своему товарищу, увидел его дочь, инстинктивно потянулся к ней и не отпускал от себя на протяжении целого вечера. Когда шестнадцатилетняя гимназистка по имени Надежда ушла к нему из дома своих родителей, Душа по имени Сосо начала всерьез надеяться, что трогательная нежность, излучаемая молодой женой, способна хоть как-то уравновесить внутреннюю драму Иосифа. Какой же легкомысленной была она, оказывается, в ту пору. Да и как любовь хрупкой женщины могла противостоять парализующему яду изощренного садизма, который он извергал в окружающее пространство. Отравленная этим ядом, Надежда нашла единственно возможный способ избавления от него. Выстрел, прозвучавший в кремлевской спальне, означал, что иного выхода, кроме побега в небытие, Иосиф ей не оставил.

Этот выстрел изменил все дальнейшее существование Души по имени Сосо. Она впала в такие глубины тоскливого одиночества, что допустила непростительную, с точки зрения Кодекса Высших Законов, ошибку. В самом дальнем, самом таинственном своем уголке, куда во время земного бытия ей под угрозой отсечения корня заглядывать категорически запрещалось, она соприкоснулась с видением, которому было уже более двух тысяч лет. В этом видении владыка Иудеи, чужеземный пришелец, прозванный сатрапами Иродом Великим, в одном из покоев дворца умерщвлял свою молодую, нежно любимую им жену Мариам. Он разделался с ней из маниакальной боязни предательства, заподозрив в связях со своими личными врагами, не зная тогда, конечно, что по прошествии нескольких тысячелетий кремлевский правитель подхватит эстафету его страхов и, не сумев обуздать их, подтолкнет свою единственную любовь к роковому для нее рубежу.

В этот самый момент Душа по имени Сосо с горечью осознала, какая трагическая миссия предназначалась ей Книгой Судеб. По чьей-то непреклонной воле она вынуждена была переходить от одного тирана к другому, чтобы, содрогаясь от ужаса и отвращения, искать в себе силы свидетельствовать о них перед Всевышним.

Кара за нарушение предписанных норм последовала незамедлительно. Душе по имени Сосо велено было свернуться в кокон, предоставив Иосифа самому себе. Но даже в состоянии полнейшей изоляции она продолжала ощущать гнетущую тоску, от которой некуда было укрыться и которая ни на мгновение не прекращала свою безжалостную пытку.

Так продолжалось до последних дней Иосифа, когда она вдруг нашла его лежащим в зловонной луже на полу одной из комнат загородной дачи. Душе по имени Сосо стало ясно: раз она получила возможность освободиться от намертво сжимавшего ее кокона, значит, в их с Иосифом судьбе назрел решающий момент. Она наблюдала, как нервничали охранники, не понимая, почему Хозяин так долго не выходит из своей комнаты, видела, как обреченно суетились врачи, угадывала, как трусливые соратники молили небо, чтобы глаза Вожака их стаи закрылись теперь уже навсегда.

Он умирал три дня. Душа по имени Сосо знала, в какие видения погружен был Иосиф, и она выполнила все, что полагалось во время приближения его к последнему рубежу, – бесстрастно фиксировала каждый момент запредельного ужаса, кромсающего его мозг. Занятие было не из простых, тем более что приходилось всячески удерживать рвущееся наружу ликование по поводу близкой уже развязки.

Впрочем, она ошиблась и на этот раз.

От этих непростых для нее воспоминаний Душа по имени Сосо отвлеклась только тогда, когда послышались звуки, напоминающие одиночные выстрелы. Каждый из присутствующих при погребении, подойдя к самому краю могилы, кидал вниз комья земли, и они, смерзшиеся от ночного мороза, ударяясь о крышку заколоченного гроба, отзывались в окружающем пространстве глухим и дробным эхом.

В эти мгновения Душа по имени Сосо позволила себе подумать о том, что уже больше никогда не увидит Иосифа, не услышит его голос, характерное покашливание, медленные чуть шаркающие шаги, не ощутит запах табака, пропитавший его одежду, не почувствует страх, который темными струйками сочился из тех, на кого он смотрел своими желтыми рысьими глазами. Хотя нет, страх этот среди собравшихся у его могилы, как ни странно, еще существовал. Она видела, как он пробивался сквозь снежную пелену, и его было гораздо больше, чем единичных всполохов облегчения, ненависти и, что удивило ее, даже безразличия к зарытому в землю бывшему кумиру. Не могла она найти в этой мешанине только одного – чувства сострадания.

И тогда Душа по имени Сосо осознала вдруг то главное, что должна была она проявить в последние минуты прощания. Ее захлестнуло такое безграничное чувство жалости к этому изломанному собственными злодеяниями человеку, чувство, которое никак нельзя было объяснить законами рациональной логики, но которое внутри этой абсолютной нелогичности помогло Душе по имени Сосо разорвать последнее звено цепи, соединяющей ее с Иосифом, и она ощутила, как медленно-медленно стала подниматься

над площадью,

над Мавзолеем,

над неправильным пятиугольником Кремля,

над семью высотками, которые Иосиф возвел как тайный знак своего могущества,

над городом, исчезающим в снежной пелене,

над этой Землей,

над этим Временем,

– туда, где она была уже не Душой по имени Сосо, но чистым безразличным ко всему сгустком, готовым в любой момент вернуться, чтобы, содрогаясь от боли и ужаса, исполнить свое предназначение.

3

Когда я закончил печатать, за окном было уже темно. Моя Любимая приготовила ужин, растопила камин и поставила на журнальном столике зажженную свечу. Я ничего не стал ей читать в тот вечер. Мы просто сидели рядом, ощущая тепло друг друга.

Мартовские колокола

Мусоргский Модест Петрович.

Портрет. 59х63. Холст. Масло.

Художник И. Е. Репин. Приобретено

Третьяковым в 1881 году.

Из каталога

Художник верит в будущее,

потому что живет в нем

Мусоргский из письма к В. В. Стасову

I

…Он стоял – одинокий человек на одинокой земле. Солнце обжигало его, но он не чувствовал жара. Дожди обрушивались на него, но он не чувствовал влаги. Снег засыпал его хлопьями, мороз выжигал глаза, ветер проникал внутрь, останавливал кровь, перехватывал дыхание. Но он стоял высохший и почерневший, выбеленный морозом и облитый дождями, а земля, привязанная к его ногам, раскачивалась, как маятник, и голова его медленно перемещалась по окружности Млечного Пути: сначала в одну сторону, потом так же медленно в другую. А вокруг стояла тишина. И в тишине этой был страх. И была боль. И Бог тоже был…

Очнувшись от ночного забытья, Мусоргский с трудом разомкнул отяжелевшие веки и осторожно оглянулся. Комната, затемненная плотными шторами, почти не пропускала уличный свет, и только в одном месте, где шторы чуть разошлись, пробивалась узкая серая полоса.

Всю ночь Модест Петрович просидел, не раздеваясь, в кресле, боясь лечь в приготовленную для него постель. Страх перед постелью был новым, ранее неведомым ему. Лечь и не встать никогда больше – вот что такое был этот страх.

Модест Петрович с трудом поднялся и долго стоял, опершись на спинку кресла. Потом наконец сделал большой шаг к окну и, отдернув штору, прижался лбом к холодному, слегка запотевшему стеклу.

Утро в Петербурге было туманным. Февральский снег мелкими хлопьями сыпал прямо из плотного, белесого воздуха. Мусоргский попытался проследить за полетом снежинок, но взгляд его беспомощно уткнулся в искусственный сугроб из серой ваты, которым утепляли проем между оконными рамами. От новогодней звездочки из серебристой фольги, лежащей посреди ватного холмика, резко, до головокружения заломило в висках. Его обдало удушливой тошнотворной волной, к которой снова примешался никуда не ушедший ночной страх.

В соседней комнате кто-то мелкими шагами подошел к двери и остановился, прислушиваясь.

Модест Петрович оторвался от окна, неверными движениями кое-как оправил измявшийся за ночь костюм и, стараясь твердо держаться на почти не гнущихся ногах, вышел в столовую. Хозяйка квартиры, Дарья Михайловна Леонова, приветливо кивнула ему, и в то же мгновение комната резко повернулась вокруг невидимой оси, приподняла Мусоргского, а затем, обрушивая на него потолок и стены, повалила на пол, на правый бок, неестественно вывернув руку, пытавшуюся ухватиться хоть за какую-нибудь опору.

ЗАПИСКА (второпях нацарапанная кем-то из прислуги): «Модест Петрович Мусоргский очень больны, с ним сделался удар находятца они в настоящее время у Дарии Михайловне Леоновой. Адрис у Кокушкина моста д. № 70-й кв. № 6-й»

Записка была адресована близким друзьям Мусоргского. Через несколько часов в квартире Леоновой сделалось многолюдно.

Модест Петрович, перенесенный уже на постель, кивал склонившимся над ним. Из дымки фиолетового тумана высвечивалась белоснежная борода Стасова, а следом поблескивали запотевшие очки Римского-Корсакова. Он долго что-то шептал, но что именно, Мусоргский, как ни силился, разобрать не смог. За спиной Римского-Корсакова выступал Бородин, приехавший в парадной форме, золотое ее шитье ослепило Мусоргского, и он вновь утопал в беспамятстве.

Срочно приглашенный врач установил диагноз – воспаление спинного мозга. Он настаивал на незамедлительной отправке больного в лечебницу под неусыпный медицинский контроль. Иначе…

В этот час ни Стасов, ни Бородин, ни Римский-Корсаков, ни Леонова еще не подозревали, что во всей столице трудно, почти невозможно будет отыскать больничную койку с соответствующим уходом для одинокого 42-летнего композитора.

За дело взялся Александр Порфирьевич Бородин, близко знакомый со всероссийской знаменитостью доктором Боткиным. Весь остаток дня кружил он по Петербургу, разыскивая профессора, переезжающего с консультации на консультацию. Тщетно.

Спустя несколько часов о беде, постигшей Мусоргского, узнала жена Цезаря Кюи – Мальвина Рафаиловна.

Ей удалось почти невозможное. Муж ее подруги, ординатор Бертенсон, имел свою палату в Николаевском военном госпитале. Бертенсон был согласен поместить туда Мусоргского. Но неизвестно еще, как посмотрит на этот поступок начальник госпиталя господин Вильчковский. Мальвина Рафаиловна сама набросила на плечи ординатора шинель. Скорее к Вильчковскому. Скорее!