Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

БРИГАНТИНА «СТАРЫЙ МОРЖ»

На фанерных подставках-стапелях стояла Яшкина бригантина. Яшка становился мастером, когда дело доходило до стамески и напильников. Год назад его парусная модель завоевала приз.

Над бригантиной Яшка корпел день и ночь без малого недели три.

Я стоял рядом и слушал, как Яшка и Журавлев толковали о такелаже, рангоутах и фор брам-стеньгах.

– Бушприт надо укрепить потуже и фок-мачту тоже, – твердил Яшка.

– Фок-мачта стоит крепко. Поставишь косые паруса, и бушприт сядет намертво. Бом-кливер только натяни как следует. Красотища, а, Димка?

Я кивнул. Яшку распирало от гордости. Он был на седьмом небе от похвалы Журавлева.

– Назову бригантину «Старый морж».

– На флагштоке – пиратский Роджерс? – у Журавлева глазки спрятались в морщинках. – Грот-трисель-эрнст-бак-штаги вяжи потолще. Поверь, так красивее будет.

Яшка яростно возражал – по-моему, только из тщеславного желания блеснуть знаниями парусных судов. Оба – и Журавлев и Яшка – прямо-таки млели от удовольствия, выговаривая друг перед другом названия длиной с километр: крейс-бом-брам-топенанты… Я робко дивился такой памяти.

– Стой! – сказал Журавлев. – У тебя же не бригантина! Это барк! Две передние мачты с прямым вооружением. Бизань-то у тебя сухая! У шхуны у той бизань несет косое вооружение.

Яшка возразил, но Журавлев с запальчивостью пятиклассника стал размахивать руками, клясться, Яшка скис.

– Дружище, чего горюешь? Завтра выпилю марс для бизань-мачты, иначе куда посадишь впередсмотрящего? Такелаж натянем, и делу конец.

Яшку позвали. Он вздрогнул, отозвался и шепнул нам:

– Пусть бригантина здесь стоит.

Он вернулся с тазиком, сел рядом на ступеньку, опустил ноги в тазик и продолжал обсуждать с Журавлевым модель парусного судна собственной конструкции с каким-то хитро придуманным – по их словам – бегучим такелажем. Журавлев, задевая меня локтями, чертил в своем блокноте линии, совал блокнот под нос Яшке и гудел:

– Рангоуты, главное, продумать. Ты меня слушай, дружище! Никто тебе такого не скажет, слушай!

Из темноты возникла тетя Вера, молча взяла Яшку за руку, другой рукой подхватила бригантину, буркнула неразборчивое, и мы остались вдвоем.

– Тетя, видать, не из романтиков? – сказал Журавлев.

– Куда ей!

– Ночевать я, Дим, к тебе пришел. Квартира моя пустая. Жена на лето уехала к своим. Чай пить не станем. Я едва на ногах стою.

Заснули мы не скоро. Журавлев расхаживал по комнате в одних трусах, большой, костлявый, и басил – рассказывал мне о своем друге, который уехал на Кольский холодный полуостров и вывел там до зарезу необходимую траву для коров. Я сидел на кровати, клевал носом, слушал про подвиг агронома и выбирал время поподробнее расспросить Журавлева о случае в Афганистане, рассказанном мне когда-то отцом.

Журавлев и двое немцев-геологов возвращались на вертолете из поисковой партии. С вертолетом что-то произошло, и они приземлились в горах. Один из немцев при приземлении был ранен, другой предложил Журавлеву бросить раненого, иначе погибнут все трое. Немец – здоровый – ушел один. Журавлев с раненым добрались до людей. Негодяя нашли мертвым.

– …Ты меня слышишь? Где взял? – Журавлев сунул мне под нос свою ручищу, на которой лежал обломок фосфоритной плиты. Этим обломком я забивал гвоздь в ботинке в дни злосчастного маршрута на Барса-Кельмес.

– На Барса-Кельмес.

– Место помнишь?

– Сплошные балки да увалы…

– Погоди… Южнее среднего течения Песчанки?

– Юго-восточнее.

– Верно, верно!

– Чему тут радоваться? – усмехнулся. – Мы заблудились. К тому же холмы на Барса-Кельмес – сплошная неразбериха. Петляли, как зайцы. Да и стоит ли тащиться туда из-за обломка плиты? Отец говорил: он десятками насчитывает в нашем районе места с выходом пластовых фосфоритов.

– А я – сотнями. Расслышал? Сотнями!

– Не пойду на Барса-Кельмес, – сказал я. – Шутка сказать: найти там балочку. Массив по территории равен Нидерландам, если не Бельгии.

– Прекрати ныть! Скисли небось сегодня? Приволокли рюкзак песчаника, герои…

– Я с ними не ходил! Им я тоже не советовал таскаться на тот Карагач.

– Однако тебя, Коршунов, не узнать!

В середине ночи нас разбудил стук в дверь и шум во дворе. Визгливый голос тети Веры взбеленил собак даже на соседних улицах. Поспать Деткины любили, их пушкой не разбудишь! Что же произошло?

В дверь забарабанили изо всей мочи. На ночь у нас в доме не запираются. Я крикнул:

– Входите!

В дверь продолжали колотить. Журавлев зажег свет и следом за мной прошлепал в сени.

На крыльце с бригантиной в руках стоял Яшка. За ним поодаль Деткины.

– Не дури, Яков! – кротко сказала тетя Вера. – Отправляйся спать.

– Я к вам не вернусь! – плачущим голосом выкрикнул Яшка. – Я здесь останусь! Навсегда!

Яшка прошел в комнату, неся бригантину, как больного ребенка. Сломанная фок-мачта болталась на канатиках, корпус модели искривила широкая трещина. Он сел на диван и бессмысленно пытался приладить мачту на место. Руки его не слушались. Журавлев взял у него бригантину и положил на стол.

В окно постучали. Раздался голос тети Веры:

– Яков, не мешай людям спать, полуночник!

– Я стал в сарае такелаж на бизань плести… Подкралась… Кричит: «Ненормальный!..» Как бросит ее на землю!

Яшка вздрагивал. На нем были одни трусы. Я подал ему рубашку.

Журавлев, закусив губу, вышел на крыльцо. После недолгих переговоров ворчанье тети Веры сменилось грубыми выкриками.

Вошел Журавлев, хлопнул дверью, закрыл ее на щеколду, сказал:

– Ставь чайник, Димка. А ты чего скис, Яша? Враги разбежались, поле боя за нами.

– Мне не терпелось поставить вооружение на бизань… Я тихо встал, пошел в сарай… – бубнил Яшка.

– Постой! Чего ты оправдываешься? Мы ж с тобой одной породы!

– Любопытно было взглянуть, как получится, – заметно успокоился Яшка.

– Во-во, лю-бо-пыт-но! – с удовольствием выговорил Журавлев. – Слушайтесь, парни, своего любопытства. Любопытство – первое качество командора. Что дальше? Как дальше? Как там – за горизонтом? В соседней галактике? В глубине атома? В несработавшей схеме машины? В негусто всходящем семени? Разобраться, парни, как это «что», «отчего», «почему» двигает человеческую мысль. Словом, мы с тобой, Яшка, и жмем тебе руку…

В дверь постучали. Я пошел открывать и вернулся с Николаем. Журавлев продолжал рассуждать. Николай присел на стул, послушал-послушал и вежливо сказал:

– А по-моему, если человек невеликих личных данных пытается совершить нечто необыкновенное, он смешон. Ни на чем не основанные фантазии, кроме как на упрямстве и стремлении к необыкновенному, мешают человеку организованно жить, приносить пользу обществу. Короче, человек должен накопить знания, опыт и только тогда собираться в синие дали. Кстати, Шпаковские и Яков сегодня получили урок. Дима относится к этим походам теперь серьезнее, по-взрослому.

Я покраснел под взглядом Журавлева.

– Давайте не путаться в словах. Я понял вас так: не всякому дано совершить необыкновенное, – сказал Журавлев.

– Да. Тем более, – Николай кивнул на меня, затем на Яшку, – в их возрасте, когда знают только таблицу умножения. Нечего им трепыхаться!

– Яснее некуда. Следовательно, им надо подождать! Когда выйдут с дипломами в руках из институтов, и вот тогда-а… А тогда будет поздно! Человека формирует мечта, дерзание! Иначе он – даже с накопленными знаниями и дипломом – счетная машина, робот, только исполнитель. А качество дерзать закладывается и мужает в вашем возрасте. Окружающая вас советская жизнь предоставляет вам не одну возможность проявить это качество. Пионерия, комсомолия созданы именно для воспитания вас дерзающими. Вся история советской власти с первого ее часа – история дерзания. Парни, вдумайтесь! У нас каждому дано совершить необыкновенное! Не будьте щепочкой в ручье. Станете дальше спорить, Николай Деткин?

– Может, в общем вы правы. На словах… А не скажете ли, где нам дерзать? В чем? И что из того получится? – Николай взглянул на меня.

Журавлев быстро ответил:

– Кстати, о балке. Вот вам случай дерзнуть, если не боитесь заблудиться в степи. Пошарьте в соседних балках. Весенняя вода местами обнажает отложения…

– Подумаешь, дерзание! – пожал плечами Николай.

– А вы попытайтесь! – настаивал Журавлев.

Николаю ничего не оставалось, как вяло пообещать найти балку с фосфоритной плитой.

– Яков, идем домой. Не мешай людям спать, – сказал он.

На пороге появился Деткин-старший.

– Ночью надо спать. Завтра трудовой день, – высказал он унылую истину. – А вы, товарищ Журавлев, не должны настраивать племянника против родственников. Непедагогично!

– Я останусь здесь, – твердо сказал Яшка.

Деткины переглянулись и вышли.

Мы до рассвета пили чай, разговаривали о всякой всячине. На столе между сахарницей и хлебницей стояла бригантина «Старый морж».

СМЕРТЬ СОМАМ!

Затея высмеять Николая – я узнал об этом позже – принадлежала Шуте и Журавлеву. Им было на что опереться. Первые недели после появления Николая в поселке они с Яшкой – тот гордился старшим братом – расхаживали по улицам, осматривались… На вопросы «откуда приехал?» Яшка отвечал неизменное: «Он с Волги». Благодаря безудержному вранью Яшки Николая прозвали волгарем. Николай только что белуг в Волге не ловил.

Однажды Николай с отцом отправились на Каргалу по-сидеть вечерок с удочками. В поселке Деткиных поджидала толпа ребят с Шутей во главе. Ребята нахально совали носы в ведерко и, увидев на дне сиротливо лежавшего голавлика, хихикали и отпускали в адрес рыбаков ехидные замечания. Наутро на наших воротах висел кусок фанеры с надписью: «Здесь живет волгарь Николай Деткин, который ловил в Волге балык».

Дальнейшее я передаю со слов братьев Шпаковских, грешных присочинить для яркости.

Спектакль начался удачно подстроенной встречей Сашки Найденова с Николаем и Яшкой, которые возвращались из бани.

– На рыбалку не собираетесь? – добрым голосом спросил Найденов. – Некого здесь ловить, – грустно согласился он. – Вообще-то некоторые ловят… Шпаковские, например, сомов, как пескарей, таскают. Места надо знать… В этом все дело. В иных местах только забрасывай – с разгона хватают, – шепотом добавил Найденов, оглянувшись. – Главное – знать наживку!

Подошел Шутя.

– Чего ты с ними шепчешься? – спросил он. – Да они синьгушку не поймают! Слушаешь басни?

Тут из-за угла показалась процессия: братья Шпаковские, Толька Веревкин и несколько чижиков – младшеклассников. Братья несли ведро, из него торчали хвосты морских окуней, купленных в замороженном виде в нашем «Гастрономе». Толька Веревкин забежал впереди братьев и заныл:

– Не скажете, где такие сомы клюют? А? Не скажете? А почему не скажете?

Шутя остолбенел, разинул рот, а потом закричал:

– Вот это сомы! Вот это улов!

Братья Шпаковские прошли мимо и даже глазом не повели. Все шло как по маслу.

Николай улыбнулся:

– С рыбалки?

– С луны!

– Сомы?

– Сомы! Второго едва выволокли. Сильный, как лошадь. – Братья оттаивали под дружелюбным тоном Николая. – Жаль, наживки не хватило. Да и куда рыбу девать? – сердито спросил старший у младшего.

– Некуда! – мотнул головой младший брат. – Мать ругается. Весь двор, говорит, рыбой провонял.

– А вот мы на Волге… – начал Яшка.

Николай отмахнулся от него и негромко спросил:

– А места далеко?

Братья насмешливо переглянулись: мол, ишь, чего захотел!

Подошли к воротам Шпаковских. Братья сели на скамейку, поставили рядом ведро с рыбой, отогнали двух измазанных повидлом любопытных девчонок в пестрых трусиках. Шутя глядел свирепо на братьев и бормотал угрозы предателям.

Николай потрогал ногой ведро.

– Славные рыбки. Любопытно узнать, сколько они весят?

Старший Шпаковский прикрыл один глаз: дескать, я вас понял. Поднялся.

– Пойдем взвесим!

Братья Шпаковские вошли во двор. Николай захлопнул калитку перед Шутей и остальными непрошеными гостями.

– Друзья, странно мне… Не дружно мы держимся, – начал Николай. – Давайте утрем нос Шуте и компании? Растем вместе на одной улице…

Растроганный речью Николая, старший брат не выдержал:

– Да мы тебе скажем, где сомы ловятся! Скажем!

– А за это я вам фонарик дам, – пообещал Николай.

– С батарейками? Один? – спросили братья. – Не пойдет! Давай два!

Николай согласился.

Николай и Яшка дали братьям клятву место никому не открывать.

– Там яма – во! – махали руками братья. – Глубина!

– А на что здешние сомы клюют? – спросил Николай.

– Сомы-то? – переспросил старший. – На это…

– На это, – сказал младший, – на мясо…

– На какое мясо?

– На птичье!

– На какое птичье? – недоумевал Николай.

– Неужели не знаешь! – рассердились братья. – На воробьиное…

– А на куриное тоже?

– Ага!

– А на чье лучше? – наседал Яшка. – На мясо петуха или курицы?

– На петуха лучше, – уточнил младший. – На петуха аж с разгона хватают.

…Вечером того дня Николай попросил у меня удочки и пригласил с собой на рыбалку.

– Только никаких Шутей! – предупредил он.

В двадцати шагах от околицы экспедиция «Смерть сомам» выглядела так: впереди старший Шпаковский на Николаевом велосипеде с моторчиком. Старший заявил: у него растяжение жил и пешком он не пойдет. Отставший младший Шпаковский хромал и кричал брату, чтобы тот отдал велосипед ему. Хромать он начал, нагло смотря Николаю в глаза, на десятой минуте пути. Рюкзак, снасти и сумку братьев мы распределили между собой. В кармане Яшкиного рюкзака лежали трупы двух воробьев. Вчера Шпаковские и Яшка – Николаю, девятикласснику, стыдно бегать по дворам – лазили по крышам с рогатками, разбили окно у Деткиных, у Поскребетьевых подранили курицу. Поскребетьевы ходили жаловаться на нас в милицию и вдобавок заявили, будто именно Шпаковские выбили глаз коту начальника милиции. А всем известно: кот родился кривым.

Хромавший позади младший Шпаковский нес мешок с трепыхавшимся в нем петухом, купленным вчера Николаем на базаре, и ныл:

– Несите сами! С меня хватит! Этот зверь сквозь мешковину клюется.

Николай, наконец, рассердился:

– Неужели и петуха взвалите на меня?

– Я петуха зарежу, чтобы не трепыхался, – предложил младший.

– А если он протухнет?

– Пусть только попробует!

Старший брат давал кругаля далеко в стороне, под ним весело постукивал моторчик велосипеда.

Когда подходили к мостику через Бутак, он подъехал к нам и крикнул:

– Петя сбежал!

– Куда? – устало спросил Николай.

До него не сразу дошел смысл сказанного.

– Домой, наверно!..

Николай пробормотал что-то про психолечебницу и, погромыхивая неплотно уложенным рюкзаком, побежал следом за нами обратно. Возле крайнего домика поселка нагнали младшего брата. Он топтался на месте и заглядывал в пустой, испачканный петухом мешок. В руке он держал перочинный нож.

– Где он? – спросил Николай.

Шпаковский ткнул ножиком в сторону ближнего огорода.

– Плевал я на петуха! – сказал Николай.

– Без петуха там делать нечего.

– Вернемся домой, – предложил Николай.

– Опозорят! вздохнул Шпаковский.

Я кивнул, соглашаясь. «Фокусы Шпаковских, – думал я, – неспроста. К чему они клонят?»

Старший Шпаковский по-прежнему кружил за околицей, кричал нам про петуха, торопил.

– Обойдемся без курятины, – уже твердо сказал Николай.

– Что ты! – испугался младший брат и замахал на Николая руками. – Воробьев хватит только на две насадки. А насадку в том месте из рук рвут. А вы с Яшкой что станете ловить? Пескаришек, ельцов? Да?

Николай сдался.

– Ждите здесь! – сказал он и позвал меня с собой.

Николай долго уговаривал тетю Веру отдать нам завалящего петушишку, которому все равно собирались покупать заместителя. Я поддакивал Николаю. Тетя Вера, хоть и была жадина, во всем уступала сыну. Она сдалась. Мы загнали петуха в сарай, укутали его в ковбойку.

Яшка и младший Шпаковский лежали в холодке, облокотившись на рюкзаки, и щелкали семечки. К домику стоял прислоненный велосипед с моторчиком.

– Петушишка-то инкубаторский, сразу видно, – заметил Шпаковский. – А сомы инкубаторских не любят!

– Где старший? – нервно спросил Николай. – Уже третий час из поселка не выберемся!

Из соседнего огорода послышались крики. Мы сунули головы через плетень. По меже шел старший брат с беглым петухом под мышкой. На другом конце межи стояла толстая тетка, похожая на самовар, и кричала:

– Моду взяли – петухов распускать! Только кур пугаете! Я гляжу, куры не несутся!

Петухов сунули в мешок, мешок попробовали опять всучить младшему Шпаковскому, но он мертвой хваткой вцепился в руль велосипеда. Петухов пришлось тащить Николаю и мне поочередно. Братья остались на окраине, отдирая велосипед друг от друга.

Солнце покатилось на запад. Я подумал, что братья чудят с непонятным для меня умыслом и что нам не успеть прийти на место до темноты. А кизяку не насобираем – ночью застучим зубами громче велосипедного моторчика.

Николай заметно устал. Выносливости у него, видать, не было.

Мимо пронеслись братья. Велосипед под ними стонал, как раненый конь. Они прокричали Николаю:

– Главное, место никому не выдать!

Шагах в десяти от нас они влетели в колдобину и повалились с велосипеда, задирая в небо ноги.

В сумерках мы заплутали в тополином подросте. Сквозь кусты блестели крохотные плесы. Мы пришли на небольшой приток Каргалы – Сазду. Отставший Николай тащил по кустам велосипед, сдержанно ругался и время от времени спрашивал:

– Скоро?

– Скоро! – отвечали нестройно братья. – Главное, мясо не растеряйте.

Они с подозрительной уверенностью шли впереди и горланили песни. Мы с Яшкой, надрываясь, волокли поклажу.

Днем братья все-таки прикончили одного из петухов, битый час его потрошили, отбиваясь от меня и Николая. Нас бесила эта бестолковая, затянувшаяся дорога. Затем братья раскромсали петуха и роздали нам по куску мяса. Мне попала петушиная нога. Оказывается, сомы жадно берут на тухлое мясо. Я петушиную ногу выбросил. Яшка приладил доставшийся ему петушиный бок на кепку, держал голову к солнцу, каждые десять минут нюхал его и совал под нос Николаю. Тот было недоверчиво отнесся к затее братьев, но пример заразителен: доставшийся ему куриный огузок он пристроил на багажник велосипеда. Я видел, как время от времени он принюхивался к огузку.

Братья нас торопили:

– Скорее надо, мокрые вы курицы!

– Хватит дурить! – сказал я. – Поняли?

Братья переглянулись.

– Так мы уже пришли! Правда, Петька?

– Что ты меня спрашиваешь? Сам не видишь?

Следом за Шпаковским и мы пробились к воде. Они долго ликовали, расхваливали омут, бросились к сумке со снастями, стали лихорадочно разматывать живушки, путаться в лесках и ссориться из-за жареного воробья. Наконец они нацепили воробья на крючок, но по дороге к омуту воробей потерялся. Братья ползали в кустах и ругали друг друга. Николай снисходительно на них прикрикнул, довольный тем, что не надо дальше брести по кустам в темноте.

Воробья братья не нашли. Мы заразились от них спешкой, желанием немедленно забросить удочки, размотали живушки и бросились следом к воде.

Омутище таинственно темнел глубиной, зажатый меж хилых перекатов. Братья то и дело шипели на нас:

– Тише! Куда бросаешь! Там же моя поставлена!

– Ну вот! Так мы и знали! Зацепил! – набросились они на Николая.

Он виновато оправдывался:

– У меня же никакого опыта рыбалки на здешних речках!

– Опыта у него нет, – подтвердил Яшка.

Стало холодно. Мы торопливо побросали свои живушки в омут и разошлись – по команде Николая – собирать хворост.

Разница возрастов сказывалась. Мы подчинились ему, как старшему.

Когда мы с Николаем, продрогшие, вернулись на берег, у воды суетились Шпаковские. Размахивая руками, они обвиняли друг друга в ротозействе. Младший приглаживал рукой мокрые волосы, брат сердито кричал на него:

– Простудишься! – и застегивал ему ворот рубашки.

Оказывается, только что вода у берега забурлила, видно, попался сом. Младший ухватился за лесу, и его кинуло в воду, как котенка.

– Ух, глубина! Иду, иду вниз – страшно!

– А дальше?

Вместо ответа старший брат сунул под нос Николаю обрывок лесы. Николай спустился к воде, нашаривал в темноте лесы и дергал их. На остальных удочках сомов не было.

Сварить кашу поручили Николаю. Он негромко спросил у меня, кладут ли крупу в горячую воду или ставят на огонь кастрюлю с водой и крупой. Взять с собой манную крупу предложили братья. Я кивнул на них. Они тоже не знали, как варить, и предложили решить дело голосованием. Николай пожал плечами и высыпал крупу в воду. Вскоре из котелка сосульками поползла каша, костер зашипел. Братья обломками дощечки яростно выгребали кашу из котелка и разбрасывали ее вокруг.

Каша не убывала. Братья обругали нас с Николаем «маменькиными сынками», развернули газету, вытряхнули в нее варево и с кастрюлей понеслись к воде. Покуда они там ссорились неизвестно из-за чего, Николай держал в руках горячий комок и переживал обидные слова братьев. Те с бодрым воем вернулись к костру, повесили кастрюлю с водой над огнем, выхватили у Николая варево и бухнули его в кастрюлю.

Кастрюля долго ворочалась и плевала на нас серой гадостью. Братья сняли ее с огня и роздали ложки.

– Каша что надо! Молодец, Николай! – сказал младший брат, – Только вот несоленая.

– И отравиться можно, – добавил второй.

Я смотрел на братьев волком. Меня бесила беспомощность умного, всезнающего Николая.

Братья предложили:

– Николай, зарежем второго петуха? Чего его домой тащить?

– Насадим его на крючок!

Николай устал. Он равнодушно пожал плечами.

– Хорошо.

– Мы петуха поджарим и насадим на твою живушку. Иди, Николай, режь его.

Николай зябко запахнулся в куртку – костер догорал и ответил:

– Я боюсь крови.

Братья переглянулись и подмигнули мне. Николай отвернулся, понимая, как смешна его беспомощность.

Мы с Яшкой пошли собирать ветки. Небо посерело, ночь шла к концу. Братья тем временем отрубили петуху голову, ободрали перья и смастерили вертел.

Николай стал рассказывать о самых нефтеносных районах земного шара, о нефтедобыче…

– …В Советском Союзе на одного гражданина добывается три килограмма нефти в день.

– Горишь, – заметил ему старший брат.

– Что? – переспросил Николай.

– Горишь… Минут десять, как горишь!

Николай схватился за обгоревший край куртки и бросился к воде. Вернулся угрюмым и больше не пытался поделиться с братьями своими знаниями.

Братья кончили жарить петуха и отправились насаживать его на крючок. Николай и Яшка стучали от холода зубами. Я разбросал костер и уснул на горячем песке.

Разбудили меня крики Шпаковских. Братья расталкивали Николая и Яшку, звали проверять живушки.

Я подошел к берегу последним и встал рядом с Николаем. На желтеньком песчаном дне – глубина тут ниже колен – лежали наши перепутанные живушки. На крючках белели кусочки мяса.

– Смотри, Петька! – закричал старший Шпаковский. – Леса натянута. На целого петуха клюнуло!

– У-у, зверь! Под тот берег забился!

– Тащи! Тащи, говорят! А ты не верил, что клюнет с ходу!

– Кто? Я не верил? Я верил!

Пока братья кричали, Яшка ухватил натянутую лесу и вытащил на берег кастрюлю, с кашей. Братья онемели и стояли как пни.

– Не ожидал такого от сомов! А ты?

– А я, думаешь, ожидал? – обиделся старший.

– Главное, ребята, это место никому не открывать, как договаривались! – сказали разом Шпаковские.

Николай повернулся и пошел прочь от берега. Я видел, как по дороге он поддел ногой чисто обглоданную петушиную кость.