Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

КОЗЕЛ, ЯШКА И Я

Бежал козел изо всех сил и потому успел убежать далеко. Я догнал его на крутом изгибе реки. Глупый козел, вместо того чтобы прорваться сквозь полосу тальников и удрать в степь, бежал вдоль берега по песчаной полосе, утыканной корягами, то и дело цеплялся за них украденным у «знаменитого геолога» шалашом. Яшка надумал привязать козла к шалашу, и чтобы было надежнее, к его макушке. Вот козел и уволок шалаш. Половину шалаша он растерял в тальниках, а другую упрямо волочил неизвестно куда. Причина его бешеной скачки выяснилась позже. На изгибе реки берег обвалился, обнажились толстенные корни давным-давно умерших осокорей. И тут козел застрял.

У меня кололо в боку. В глазах скакали пятнами кусты, желтые полосы песков. Яшка давно отстал. Моего совета он не послушался, ботинки не надел и изранил ногу, когда начались колкие галечники. Он не хуже меня знал, что по тальникам и галечникам без ботинок далеко не убежишь, но всегда делал наоборот, считая это проявлением самостоятельности. Так было всегда, сколько я его знал. С того дня, когда он появился на 3-й Геологической и объявил, что приехал из Ленинграда и что он потомственный интеллигент.

За изгибом реки открывался мелкий плес. К плесу спускался пологий песчаный берег, рябой от следов сотен копыт: к плесу из степи гоняли на водопой отару.

Бечевка, гибкие ветки тальника, упругие корни, торчавшие из земли, сплелись в кромешный узел. Подергав за веревку и покричав на козла, я махнул рукой. Решил отдохнуть и только потом его высвобождать.

На горизонте появился Яшка. Двигался он прыжками. Я лежал, опершись локтями, нахлобучил кепку на глаза. Яшка пропрыгал мимо меня к козлу и мигом высвободил своего парнокопытного, своего единственного друга.

– Вот и обошлось, – немного погодя сказал Яшка. – Его и ловить не надо было!

– Конечно! Он бежал мне навстречу: принял меня за тебя.

Я посмотрел на солнце. Оно перевалило зенит. Отыскал тоненькую палочку, отмерил ее мизинцем, определил время: три часа.

– Я пойду на остров за рюкзаком. Мне надо к вечеру быть дома. Может, помочь тебе отвести козла на место? – последние слова я добавил просто так, из вежливости. Но во что они мне обошлись!

Яшка кивнул, будто делая мне одолжение:

– Ладно… Вырежь палку.

Впрочем, я всегда знал, что Яшка парень остроумный. Я подошел к козлу, он вылупил на меня свои дикие глаза и всхрипнул. Я подергал его за рога. Козел стоял как вкопанный. Яшка хихикнул.

– Где ты взял это отродье? – сказал я и дал козлу пинка.

Яшка не отвечал. Он обвязался бечевкой вокруг пояса – другой конец ее был привязан к рогу, – зашел к козлу сзади, уперся руками в его пыльный мохнатый зад и скомандовал:

– Раз-два!

Козел долго бездействовал, но, когда ему опротивели наши тычки, вдруг рванулся. Я повалился на песок, и он удрал бы, если бы Яшка не повис на нем, как бульдог.

И тут до меня дошел смысл Яшкиной ухмылки. Я понесся следом и тоже повис на козле. Козел саданул Яшку рогом в плечо, Яшка повалился на землю, застонал и принялся вдохновенно ругать козла. Я с удовольствием два раза пнул вредное животное, приговаривая:

– Или ты не знаешь, что ты едва не зашиб лучшего своего друга?

– Не бей его! – заступился Яшка.

Всего не расскажешь, что мы пережили в тот день.

Козел сбивал нас с ног, тащил Яшку волоком, бил нас о землю, бодал, наступал на руки и на ноги острыми копытами…

Позади нас перепаханный берег. Местами, где мы буксовали, вырыты ямы. За полдня продвинулись метров на сто.

Я сидел верхом на козле и отдувался. На рубашке осталась одна пуговица. Рядом на песке животом кверху валялся Яшка, крепко привязанный к козлу. Выяснилось, почему козел отчаянно удирал с острова: горящая ветка стрельнула в него угольком и уголек запалил шкуру.

Яшка мрачно бормотал:

– Скоро отара пройдет. Знаешь, как овцы галдят? Тут его не удержишь!

– Так вот ты откуда его взял…

– Я нашел его в кустах. Он отравился, что ли… Кашлял, тошнило его. Два дня с ним возился…

– Какая неблагодарность! – сказал я. – Если так дело и дальше пойдет, к началу учебного года приволокем его на остров. Тащи его сам! Мне надо выходить к дороге, ловить машину.

Я лукавил. Не то чтобы возня с козлом мне нравилась, но я соскучился по речке, и домой мне не хотелось. Отец оставил маме записку…

…Героически пройдены еще сотни метров. Яшка суетился, ругал козла почем зря и поглядывал в степь. В отдалении нарастало многоголосое козлиное и овечье блеяние. Отара приближалась. Я тоже начал нервничать. А козел воспрянул духом и принялся орать.

Яшка оторвал полоску от майки, и мы крепко забинтовали козлу морду. Он мотал головой в злом бессилии.

Вот отара рядом. Галдят овцы, кричат чабаны. Козел рвался как бешеный, но мы висели на нем, вцепившись что было сил. Еще немного, и козел удерет, оставив Яшку Чернова, по прозвищу Страмболя, в одиночестве.

– Отвязывай веревку! – крикнул я.

Яшка бросил мне конец веревки. Я связал козлу задние ноги. Теперь оставалось затащить его в кусты и переждать отару. Яшка залез под козла, встал на четвереньки, поднатужился. Ноги козла оторвались от земли. Секунд пять Яшка шатался из стороны в сторону, а потом рухнул на песок. Из-под козла торчала Яшкина нога.

– Разве так поступают с лучшим другом? – укоризненно спросил я у Яшки.

Отара приближалась.

– Э-эй! – кричал пастух.

Мы ухватили козла за рога, волоком затащили его поглубже в кусты, повалились около него, едва живые, взглянули друг на друга и заулыбались.

Честное слово, хороший парень Яшка! Уверен, он то же самое подумал обо мне.

– У тебя есть хлеб?

– Есть.

– Я два дня хлеба не ел. Только пескарей. Жарил их на палочках над костром.

– Яшка, может, отпустим козла? В отаре он быстрей выздоровеет!

– Нет! Позднее верну его казахам!.. Когда вылечу до конца!

Я кивнул.

– Он не лучше Машки, да?

– Помнишь, как мы ее затаскивали в кусты?

– А помнишь…

Мы хохотали. Мы хлопали друг друга по спинам и давились от смеха, стоило нам взглянуть на козла.

Вдруг из кустов показалась козлиная голова. Мы онемели. У козла была длинная грязно-желтая борода.

– Пш-ел! – прошипел я.

Голова дернулась и скрылась. В кустах блеяло, мычало, шуршало – проходила отара. Я привстал и увидел недалеко от себя старого казаха. Он выгонял коз и овец из кустов.

– Крр-эй-тт! Крр-эй-т! – кричал казах.

Мы лежали на нашем козле. Он дрыгал забинтованной ногой. На бинт Яшка истратил полрубашки.

Отара была длинной, наверное с километр. Над нами стояла густая и колючая пыль. Мы задыхались. Овечье и козлиное блеяние слилось в какофонию. Козел вдруг так мотнул головой, что повязка слетела, и он тоже принялся орать. Яшка переживал так, будто наступает конец света.

Отара перешла речушку Жаман-Каргалу, выбралась на противоположный берег и побрела по степи к подножью горы. Должно быть, там кошары.

После ухода отары козел упал духом, и волочить его к острову стало легче. Он ничуть не хромал. Я был уверен, что рана на его ноге пустяковая. Я несколько раз сказал об этом Яшке. Но он и слышать о том не хотел.

Переволокли козла через протоку, привязали к тополю возле разоренного шалаша.

– Есть будешь?

– Потом! – Яшка поманил меня за собой.

В глубине тальников, под навесом из сплетенных верхушек кустов, на подстилке из травы лежала овечка и косила на нас лиловым глазом. Когда мы присели возле нее на корточки, она привстала на тонкие ножки и заблеяла. Под навесом было прохладно. Овечка часто дышала. Яшка провел рукой по ее опавшему животу. Шерсть на задних ногах была замарана.

– Что с ней?

– Наверное, тоже отравилась. Козел оправился, а она все болеет. Но сейчас ей уже лучше. На ноги встает.

Яшка почмокал губами. Овечка опустила голову и выдернула травинку из охапки несвежей травы. Яшка осторожно поднял ее на руки. Он стал багровым от натуги, но мне не пришло в голову, как обычно, сострить над ним. Я шел впереди, раздвигая кусты.

Мы выбрались к воде. Яшка осторожно опустил овечку на ноги. Она потеребила розовыми ноздрями и повела мордочкой по поверхности воды.

Так вот почему Яшка сидит без хлеба! Скормил козлу и овечке.

Обратно овечку нес я.

День клонился к вечеру.

– Пойдем пескарей надергаем, уху сварим, – предложил я. – Ночевать останусь здесь.

Яшка мотнул головой.

– Сначала травы надо нарвать.

Мы допоздна ползали на коленках по берегу – трава тут посочнее, – щипали ее пальцами, с трудом набрали две небольшие кучки и кормили наш мелкий рогатый скот.

Яшка собрался ночевать возле разломанного шалаша, но я настоял на своем: мы вернулись к моему кострищу.

Я набрал горсть волчьих ягод, встал с удочкой над ямкой, которую вода вырыла за перекатом. Когда Яшка закричал мне, что вода закипела, я выдернул шестого крупного подуса. Подус хорошо берет поздним вечером, когда вода темнеет и останавливается течение.

Мы лежали у костра и смотрели на огонь. Мы были сыты, укрыты фуфайкой, костер отпугивал комаров, мы благодушно щурились на огонь и разговаривали.

– Животные твои выздоровеют… А что потом?

Яшка зевнул и потянулся.

– Ох, как хорошо-о! Тогда я незаметно верну их чабанам. И никто не узнает, кто их спас.

В голосе Яшки были обычные горделивые нотки, часто, как мне было известно, переходящие в хвастливые.

– Ох, как хорошо-о! – повторил Яшка. – Тепло… Хлеб есть… Ты пришел… Я знаешь как хотел, чтобы ты пришел!

Ты побудь со мной еще день, ладно? – Яшка просительно заглянул мне в глаза.

– Ладно.

– А послезавтра вернешься… Только не говори, где я живу. А маме с тобой пошлю записку.

Я не ожидал от Яшки такой твердости характера. Было ясно, он и мысли не допускает о возвращении домой.

На следующий день с утра стирали бинты козла, перевязывали его, скармливали овечке остатки хлеба и носили ее на солнышко.

Я бродил по речке с удочкой, поставил несколько живушек. Яшка как тень слонялся за мной и говорил, говорил. Его будто прорвало. Видно, соскучился он по людям, все никак не мог наговориться.

Потом я валялся на песке, обвязав голову рубашкой, и пел всякую всячину. Домой я пока не собирался.

Благодать летом в степи! Безлюдье, талы ходят под ветром волнами; осокори шумят в вышине. Вдруг сорвется с осокоря горлинка, затрещит крыльями и унесется куда-то вдоль реки. По песку суетливо бегали тонконогие кулички и тоненько посвистывали. Чайки шумно, с плесками бросались в воду. Летает чайка над плесом и вдруг замрет над мелью, замельтешит крыльями и… камнем в воду. Взметнется вверх, в лапах блестит рыбешка.

Днем все живое прячется от солнца. Даже – во-он – красненькая черепашка забилась в тень лопуха. Я тронул ее пальцем. Черепашка опрокинулась на спину и притворилась мертвой.

Дома меня веревкой не привязывают. Но только здесь – на безлюдье, на просторе – настоящая свобода. Идешь, идешь по берегу, вдруг повалишься на песок и лежишь сколько тебе влезет и поешь во все горло. Вскочишь, разгонишься и со всего маху в воду.

Я бродил по перекатам с удочкой, ловил пескаришек, сажал их в консервную банку, Затем проверял живушки, менял живцов. Голавлишки жадные – и днем берут. Схватит пескаришку, а заглотать не может. Хвост пескариный из пасти торчит. Вытащишь голавлишку, а он одеревенелый – подавился.

Подойдешь к месту, где поставлена живушка, сядешь около нее, а вытягивать не торопишься. Леска уходит в зеленую глубину, исполосованную солнечными лучами. Лучи медленно тают в глубине, освещают проносимое течением. Вот проплыли, медленно разворачиваясь, сплетенные в клубок водоросли. Прошмыгнул елец – вильнул кисточкой хвоста, исчез в густеющей струе.

Я глядел в воду и выдумывал странные истории: будто в реке живет водяной царь. У него в осоке тихий зеленый дом. Сейчас он сидит на дне и глядит на меня добрыми выпученными глазами. Что-то темное пронеслось в высвеченной солнцем глубине и метнулось в тень виснувшего над водой куста. Водяной царь схватил щуку, посадил ее на мою живушку и лениво поплыл дальше по реке. Шуганул стаю сингушек. Сингушки суматошно поскакали из воды. А может быть, сингушек испугал щуренок?..

…Пообедав ухой из голавлишек и последних картофелин, мы пошли в степь ловить кузнечиков. На них иногда берет днем крупный голавль.

Выбрались из тальника в степь, вспугнули кузнеца с розовыми-с изнанки крыльями. Кузнечики снопами вырывались у нас из-под ног, но мы упрямо догоняли того, с розовыми крыльями, и носились за ним, тяжело дыша и ругаясь.

Кузнец ткнулся недалеко от меня в куст желтой травы и затаился. Я подкрался, Яшка за мной следом– страхует на случай, если я промахнусь. Кузнец взбирался по травинке, ерошил крылья, готовился взлететь. Я прыгнул и не успел прихлопнуть его кепкой, кузнец затрещал крыльями и умчался.

– Размазня! – сказал я себе и обернулся.

Яшка смотрел куда-то в степь. Он совсем не слышал меня.

Далеко в степи катит беленький клубок, тянет за собой ниточку. Пылит машина.

– Куда она едет?

– Машина? А кто ее знает… Степь большая, – пожал я плечами.

Яшка побрел по берегу, вскоре примчался ко мне со всех ног.

– Исчезла удочка!

– Какая?

– Та, с переката! Кто-то стащил. Откуда здесь люди?

– Какие там люди?.. Должно быть, я плохо воткнул удилище в песок.

Яшка замахал руками.

– Там следы!

Яшка притащил меня на берег, и на песчаной полоске у переката, где стояла удочка, показал следы босой ноги.

Я зевнул.

– Это наши следы…

Яшка замотал головой. Его не переубедишь. Ему всюду мерещатся люди. Он скучает по ним.

Яшка несколько раз заговаривал о наших ребятах. Однажды он спросил: «Шутя говорил с тобой… обо мне? Не хочешь – не отвечай». Я отмолчался. Я просто не знал, как мне быть. О чем бы мы теперь ни заговаривали, разговор неизменно сводился к Шуте, Сашке Воронкову или братьям Шпаковским…

Яшка был обижен, растерян, но понимал, что ребята поступили с ним справедливо.

Вечером я застал Яшку с дневником в руках. Он попросил у меня нож – починить карандаш.

ГОВОРЯТ, СХИМНИКИ ЕЛИ КУЗНЕЧИКОВ…

Под утро загудели под ветром осокори. По небу метались молнии, тучи по темному небу ходили как черные неуклюжие рыбы, за горами грохотали громы, стлались под ветром тальники. В шалаше, который построил Яшка, отсидеться невозможно. Я клял себя за беспечность: прошлые ночи спали на песке у костра, о шалаше ни разу не вспомнил!

Я растолкал Яшку. Он сел, зевая, натянул фуфайку.

– Закрой рот! – сердито крикнул я ему и стал торопливо собирать в кастрюльку ложки и кружки, брошенные после ночного чаепития.

На гальке расползлось черное пятнышко. Звонко ударило в дно кастрюльки. Началось!

Яшка бросился со всех ног в кусты, я кое-как догнал его, схватил за руку и потащил по берегу. Он что-то кричал, упирался, пока я не дал ему тумака.

– Скорее!

Очертания горы стерлись. Речка закипела. Хлынуло!

Мы перетащили козла и овцу в кусты погуще. Ливень хлестал с яростью, тальники бились под ветром, глаза слепило. Пока я привязывал козла к кусту, Яшка укутал ярочку в фуфайку, обвязал ее бечевкой. Уложив животных на землю, Яшка что-то крикнул мне и скрылся в темных кустах, в ливне. Вернулся с небольшим плетнем – где он его взял? – прикрыл им животных. Яшка порывался опять бежать куда-то, я схватил его за руку и потащил за собой.

– Куда? Под берег? Везде льет!

Я продолжал его тащить. Остановился около перевернутой вагонетки. Яшка, наконец, понял. Мы взялись за скользкий край вагонетки, раз-два – рывком подняли ее – я живо подпер ее обломком выдернутой из плетня палки.

– Убери ногу, придавит!

Яшка пододвинулся ко мне. Я, привстав, подпирал рукой и спиной бок вагонетки.

– Убирай палку!

Вагонетка, тяжело проскрежетав по галечнику, села. Стало темно и тихо. Я сунул руки в рукава рубашки, Яшка придвинулся ближе ко мне: так теплее.

Мне за воротник капнуло. Я поднял голову. В дне кузова вагонетки – оно у нас за потолок – два отверстия. Очевидно, для болтов. Я нашарил в рюкзаке ножик, выстругал из палки две пробки, заткнул отверстия. За стеной гудит ливень. Нас с Яшкой бьет дрожь. Одежда прилипла к телу.

– Х-хх-олод-но… – говорю я.

– Мм-не нн-ичего… Я за-каленный! – бормочет в ответ Яшка.

В вагонетке тесно. Острая галька не дает долго сидеть на одном месте. Яшка, ворочаясь, пробовал привстать и треснулся лбом. Гроза не унимается. Мы еще теснее прижались друг к другу – мало-помалу согрелись. Яшка всхрапнул и тихонько засопел мне в ухо.

– Димка…

Я открыл глаза. Темнотища.

– Помоги, что ли… Не могу я один приподнять эту железяку.

Я пошевелился. По рукам и ногам забегали колкие мурашки. Яшка, ворочаясь, задел меня локтем по носу.

– Не вертись!

Я нашарил стенку вагонетки, попробовал выцарапать из-под нее несколько галек. Кое-как втиснул ладонь под край вагонетки, обдирая кожу. Мы закряхтели:

– Ыы-ы… Ыы-ых…

Вагонетка не дрогнула.

– Еще раз! – я привстал, стукнулся макушкой и обмяк.

– Больно?

Я выдернул деревянные пробки. Через отверстия брызнул свет – два расширяющихся книзу луча. Один лег на Яшкину взъерошенную макушку, другой – на плоскую, в серых крапинках гальку.

– Начнем?

– Давай!

– Н-у-у! Ы-ыы!..

– О господи! Ыы-ых!.. Давай, давай! Чувствуешь? Пошла!

– Никуда она не пошла!

– Давай! Чувствуешь, пошла?

– Не чувствую!..

– Погоди, надо сил набраться. Поесть бы! – почему-то рассердился Яшка.

Я взял рюкзак за углы, вытряхнул себе на колени его содержимое. Две живушки, намотанные на палочки. Коробочка спичек в целлофане, компас, обломок сухаря и бумажный кулечек с крючками.

Пожевав сухарь, мы попытались еще и еще раз приподнять вагонетку. Мы тяжело дышали. Ломило спины. Вагонетку мы не смогли приподнять даже на миллиметр. Она как будто вросла в землю. Беда была еще в том, что мы не могли выпрямиться: стояли-то на коленях!

С речки донесся всплеск, вскрик чайки и утихающий шум крыльев. Приставил глаз к отверстию и увидел в глубине неба крестик неслышного самолета. Под летчиком бескрайняя желтая степь. Ниточкой – речка Бутак, которой нет ни на одной карте. В речку Бутак впадает Жаман-Каргала. Сверху это не речка, а недоразумение. В месте ее впадения – крохотный островок. На нем в тальниках лежит перевернутая вагонетка, которую сразу не найдешь. Под вагонеткой – мы…

Безлюдье!

– Давай попытаемся! – уныло говорит Яшка.

– Надо рывком, понял? – отвечаю я.

Вагонетка под нашими отчаянными рывками даже не дрогнула.

– Начнем, Димка, подкапывать.

– Начнем.

Галька как спрессованная, но то не беда: под слоем гальки – камень. Это конец.

– Сколько человек может пробыть без еды?

– Десять-тринадцать дней.

– Правильно…

– А мы только что съели сухарь…

– Помнишь матросов, которых унесло на барже в Америку?

Я отмалчиваюсь, облизываю ободранные пальцы. Ногти сломаны. Через отверстие в нашу темноту проникают два горячих солнечных луча. Сейчас вторая половина дня. Жара – нестерпимая. Яшка снял рубашку и теперь сидит, как приклеенный. Трудно усидеть скрюченным в три погибели. Яшка ворочается и, касаясь голыми плечами раскаленных стенок, равнодушно ругается.

– Надень рубаху, – сказал я. – Не мешай мне думать.

Яшка обиженно засопел. Посопев, он стал глодать злополучную палку от плетня, которой мы подпирали вагонетку, делая вид, что это не так уж противно.

– Димка, когда через тысячу лет археологи найдут наши кости под вагонеткой, хоть лопни, не догадаются, что произошло.

Обглодав половину палки, Яшка сунул ее мне.

– На! Оставил тебе. Матросы, которых унесло в Америку, гармошку съели… – он повертел в руках кожаный футлярчик компаса. – В следующий раз пойду искать с баяном.

Мы угрюмо молчали. Была моя очередь отдыхать. Я развалился на всей площади, Яшка сидел между моих ног на корточках, положив голову на колени, и колупал стену ногтем. Мы не ели и не пили со вчерашнего вечера. За долгий душный день чувство голода притупилось. Отупевшие, обессиленные, мы сидели в безразличной и равнодушной дремоте. Иногда до нас доносилось блеяние. То блеяли крепко-накрепко привязанные в кустах козел и овечка.

– Зачем ты их так крепко привязал? – жалобно сказал Яшка, прислушиваясь. – Им есть нечего… Надо было привязать так, чтобы они в конце концов оторвались.

Я из штанов соорудил что-то вроде подушки, надел на голову и прислонился к стенке вагонетки. Мягко… Яшка совсем упал духом.

– Хорошо бы сюда твоего козла. Съели бы…

Яшкин палец перестал скрести ржавое железо в стенке.

– Не болтай!

– Я тоже не стал бы его есть! Он вонючий…

Под вагонеткой потемнело. В степи наступили сумерки. Впереди холодная ночь. Надо постараться уснуть. Земля остывала, дышалось легче. Что толку слушать бурчание в животе?

Сколько мы тут высидим без еды?.. Наше спасение невероятно. Кто наткнется на вагонетку, которая лежит на островке посреди речушки, каких впадает в Бутак десятки? Кому в голову придет искать под вагонеткой двух дуралеев?

Тоненько проблеяла овечка, козел вторил ей. Блеял он грустно и басом…

Зашумел перекат. Ночью он затихал. Запищали кулички, забегали по песку. Выкрикнула гортанное «иаа!» невидимая чайка. Наступило утро. Вскоре снова будет душно под вагонеткой, от духоты заломит в затылке, а у Яшки пойдет из носа кровь. Мы лежим в железном гробу, и надеяться нам не на что.

– Силы надо беречь, – сказал Яшка. – Спать побольше!

– Да уж куда больше!

И опять, не веря ни во что, мы с Яшкой копали под стенками вагонетки. Сверху тонкий слой гальки, нанесенный водой, ниже – камень.

– Сплошная каменная платформа. Рядом горы. Мы сидим на массиве, – определил Яшка.

Оттого, что Яшка научно все обосновал, легче не стало.

– Кузнечик, – тихо сказал Яшка. – Не шевелись. Смотри, кузнечик.

Я повернул голову. В отверстии сидел кузнечик. Голову высунул наружу и водил усиками. Яшка осторожно ухватил его за ломкие крылышки, и мы стали жадно рассматривать его, будто кузнечик бог весть какая невидаль.

– Смотри не выпусти.

У кузнечика нежный зеленый животик из колечек, глаза-бусинки, крылья в прожилках, голубые с изнанки. Я слишком осторожно держал его. Кузнечик вырвался, упал между галек, я неловко прикрыл его ладонью и придавил.

– Ну вот… Вечно ты так!

Мне самому жаль кузнечика.

– Ладно, – грубо сказал я, – нечего его жалеть! Не девчонки! На, – сунул я кузнечика Яшке. – Высохнет – съешь. В старину некоторые люди уходили в пустыни. Они назывались схимниками и питались сухими кузнечиками.

– Значит, я схимник? Разве… – Яшка отвернулся и припал лбом к стенке.

«Разве можно так? – ругал я себя. – Яшке и без того сейчас не сладко. По его вине мы, как взаправдашние схимники, прятались от людей и делали это так старательно, что сейчас нам и помочь некому. Без людей нельзя…»

Яшка, отвернувшись, не шевелился.

Солнечные лучики упирались в землю круглыми зайчиками. Значит, полдень.

Зайчики проползли по полу, наткнулись на стенку. Солнце плыло к закату.

За все это время мы не перекинулись ни одним словом. Говорить было не о чем.

Солнечные зайчики забрались на стенку и поползли по ней.

Где-то на том берегу, в топольках, куковала кукушка. Наступал вечер. Хотелось пить. Язык распух.

Мне стало страшно наше безразличие.

– Яшка, – сказал я, – Яшка, когда я шел к тебе, я свернул с дороги и сел под куст отдохнуть. Вдруг вижу: на песке тень, приземляется ракета. Села неслышно. Из ракеты вышли странные существа в шлемах и прямо ко мне. Подошли, окружили и показывают рукой на дверь ракеты – дескать, полетим с нами. Я, конечно, отказался. Мол, иду искать Яшку. Наверное, это были марсиане… Теперь твоя очередь…

Яшка отвел глаза, сонно рассматривая стенку.

– Ну вот, – немного погодя вяло начал он, – однажды мне пришлось служить в королевской гвардии у короля Людовика Четырнадцатого. Во время войны между французами и испанцами я оказался в графстве Тулуза, которое находится на берегу Средиземного моря. С помощью своих гвардейцев я захватил власть в Тулузе и основал свободное государство. Там не было ни богатых, ни бедных. Я построил электростанцию, несколько кораблей с дальнобойными орудиями и принялся истреблять графов… – голос у Яшки угасал, – маркизов… – Яшка отвернулся. – Скажи, – вдруг тихо спросил он, – я виноват?

Яшка достал из кармана штанов тетрадь. Я узнал – это был его дневник. Яшка прочел мне первые страницы, где рассказывалось о планах на жизнь великого отшельника и геолога.

Я смотрел в стенку. Мы сидели лицом к лицу. Яшка казнил себя.

– «Никого мне не надо, – твердым голосом читал Яшка. – Человек может быть один. Люди сами по себе, а я буду сам по себе. Надо стать сильным, тогда наплевать на всякую человеческую помощь. Никогда не попрошу помощи от других. Проживу один! Говорят, будто один человек ничего не может. Чепуха это на постном масле!..»

Губы у Яшки потрескались от жары. Я знаю, как больно шевелить такими губами.

– Перестань, Яшка!

– Нет, слушай!

Я дернул из его рук тетрадку. Яшка оттолкнул меня и стал яростно рвать ее.

– Я!.. Я один виноват!.. Нас некому выручить! И ты со мной…

– Перестань, – тихо сказал я.

Яшка повернулся ко мне спиной.

К концу второго дня мы так ослабели, что не могли говорить. Сквозь болезненную дрему я слышал блеяние.

…Нас спасли. Я слышал, как повизгивала собака. Под ногами человека заскрипела галька. Раздался голос:

– Не iзден журei мына жерде, Майлыаяк?.. [2]2
  Что ты здесь ищешь, Мальчик? (казах.)


[Закрыть]