Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

КАК ДОБЫТЬ КАНИСТРУ

Из соседнего двора неслось: «Во-о-вик!» Немного погодя: «Вов-у-у-ля!» – тянуло уже два голоса. К бабушке подключилась Вовулина мама. Это ежечасное «Вовви-ик!» рождало наши насмешки и издевательства, которые мы выкрикивали в щели забора. Подразумевалось, что под забором сидит толстый Вовуля и выслушивает их.

Я сделал гримасу поужаснее и толкнул калитку Коротковых. Бабка Вовули, жалостливая старуха, любила врачевать и вечно пичкала соседских ребят порошками и таблетками. Болезни я себе придумать еще не успел.

Вправо, в затененном углу двора, росли кусты акации. Там, по словам Сашки Воронкова, валялась канистра.

Я поднялся по чисто выскобленному крыльцу.

Мне повезло. Бабки не было, в кухне сидел Вовуля. Он отгонял полотенцем мух и ел творог из большой эмалированной чашки. Ел с таким видом, словно выполнял нудную работу.

– Все работаешь? – сказал я. – Где бабка?

Вовуля отодвинул чашку, застеснявшись меня, и торопливо дожевывал. Щеки у него были как помидоры.

– Вовка, нам нужна канистра. Или сорвется одна… ну, в общем экспедиция. Видишь, как много зависит от тебя? – польстил я толстому.

Наконец он дожевал:

– Видишь ли, Дима, в канистре будут хранить керосин для примуса.

– Эх, ты! Ведь мы идем открывать… В общем мы откроем что-то такое…

Вовуля аккуратно прикрыл газетой чашку и сполз с табурета. Его даже не заинтересовала цель нашей экспедиции. От обиды я едва не проговорился. Меня так и подмывало сказать, что мы идем открывать.

Чтобы задобрить меня, Вовуля предложил показать мне набор слесарных инструментов, который подарил ему отец.

– Не надо никаких наборов! Дашь канистру? Хочешь… ну, хочешь, мы возьмем тебя в поисковый отряд? Ты будешь у нас начальником снабжения!

– Как мой папа? И ехать с вами не надо?

– Ну конечно!

Но Вовуля, подумав, отрицательно замотал головой.

За воротами бродили, поджидая меня, Яшка и Шпаковский. Я позвал их.

– Каррамба! – заорал Шпаковский. – И он отказался?

– С чего ты вдруг предложил ему участвовать в экспедиции? – сказал мне Яшка. – За главного в экспедиции я. Ты только участник…

Я вбежал во двор. Шпаковский следом за мной. Канистра стояла в тени, под акацией. Я поднял ее и перекинул через забор. На крыльце с разинутым ртом стоял Вовуля.

В воротах показалась Вовулина бабка. Она тащила авоську, полную помидоров, и под мышкой арбуз. Мы с Сережкой боком-боком к воротам и побежали.

ГОРДЫЙ КОНЬ МАША

Мое предложение взять в экспедицию Машу превратило ее в наших глазах из дряхлой своенравной кобылы в гордого коня.

Мы отправились в сарай, где Маша доживала свой век. Она обернулась к нам, пошлепала губами и попробовала выйти из сарая. Я грозно сказал:

– Куда? Назад!

– Куда? Назад! – повторил Яшка.

Маша схватила его зубами за рукав и дернула. Яшка вырвался и отбежал в угол. Я вышел во двор вслед за Машей.

– Гордый конь, угроз не выносит! – сказал Яшка. – Но ничего! Я найду с ней этот… как его… общий язык.

Кобыла Маша жила в сарае райфинотделовского двора. Тут же, в сарае, Яшка устроил музей для своего археологического утильсырья. Райфинотдел купил «Москвича», кучер Павел Иванович ушел на пенсию, а за Машей должна была присматривать Шутина мать, потому что семья Шути жила при райфинотделе. Но у матери Шути не было времени, и кормил кобылу, выводил ее гулять обычно я, потому что Шуте тоже было некогда.

Маша была плюгавая и костлявая, как селедка, кобыла с шишковатыми мосластыми ногами. Ноги у нее всегда почему-то подрагивали. Кобыла была, как говорится, себе на уме. Ее поступков не понимал даже бывший кучер Павел Иванович, а мы с Яшкой ее просто побаивались.

Однажды Маша забрела на базар и шаталась там меж зеленых рядов, хватая с прилавков редиску, огурцы, и даже сунула морду в ведро со сметаной. Ее отвели в милицию. Там вздумали было возить на ней воду. На третий день два милиционера долго выпинывали Машку с какой-то улицы. Маше понравилось стоять посреди улицы и мешать уличному движению. Когда кобыла видела ишака, она мотала головой и приближалась к нему, скрипя сухожилиями и пошлепывая серыми тряпичными губами. Будто ухмылялась. А потом неожиданно лягала или кусала его.

В общем возить воду на Маше отказались, и она вновь поселилась в райфинотделовском сарае.

ВПЕРЕД!

Городок остался за спиной.

Эй вы, жители! Живите, как жили. Ешьте, спите, ходите на базар. Вовуля! Ешь свой творог и гоняй полотенцем мух!..

Рюкзак я нес за плечами. Мешок с канистрой, кастрюлей и картошкой мы привязали кобыле на спину. Маша трясла головой, мешок сползал ей под живот и немного погодя падал. Я шел позади и наблюдал, чтобы Маша его окончательно не потеряла.

Впереди – степь, во все стороны – степь. Наша ветхая кобыла Маша остановилась и закрыла глаза. Она спала на ходу.

Яшка Страмболя подергал узду, приставил к глазам бинокль и сказал:

– Осталось сто пятьдесят километров.

Я ничего не ответил и пнул Машу. Она очнулась и попыталась меня лягнуть. Яшка не удержался. На Яшку свалился наш тяжеленный несуразный мешок.

Яшка пощупал поясницу и сказал, что он этого Машке никогда не простит. Он сам не знает, что с ней сделает!

Когда Яшка, наконец, закрыл рот, я вздохнул и оглянулся. Нас догонял худенький ишачонок. Он понуро тащил две корзины.

Было жарко до невозможности. Шел четвертый час экспедиции.

Я вскарабкался кобыле на спину. Кобыла тронулась с места. Я шлепнулся на землю. Маша пошла, ускоряя ход, совсем не туда, куда следовало. Мы бежали за ней, ругали ее, дергали за веревочную узду. Наконец проклятая кобыла забралась в густой тальник и встала.

И тут-то я опять оказался на ее деревянной спине. Усталый Яшка приволок мешок, в котором от частых падений все перемешалось. Слышно, как о дно кастрюльки звякали ложки и нож. Яшка тяжело дышал. Он пнул кобылу в ляжку и дернул за узду. Я поддал ей пятками в бока. Экспедиция продолжалась.

Яшка то отставал, то уходил далеко вперед, потому что Маша то вдруг прибавляла шагу, то плелась, как на похоронах. Я сполз на землю, стащил за собой мешок. Мне опротивело придерживать этот мешок, вихлять и подпрыгивать на Машкином гофрированном хребте.

Когда Яшка сел вместо меня и наподдал пятками Маше бока, она сбросила его и потрусила, вихляя задом, в дальние талы по ответвлению от нашей дороги.

– Машенька! Скотина! Чтоб ты сдохла! Иди сюда! – кричал он.

После наших попыток проучить кобылу и оседлать ее она снова удрала в талы. Стемнело. Пустившись вслед за самодуристой кобылой, мы перебирались через влажную травянистую ложбину.

И тут я споткнулся, упал и скатился на дно выбоины, которую, должно быть, вырыла весенняя вода. Левая нога оказалась подо мной, за ступню меня словно рванули. На лбу выступила испарина.

Когда я прихромал на Яшкин голос, он растерянно пробормотал:

– Эта старая дуреха потеряла мешок… Ты что?

– Так… споткнулся.

Мешок мы нашли в лохматом кусте.

Высыпали звезды. Я молча взял кобылу за повод и поковылял вслед за Яшкой. Мы вышли к дороге. Яшка, хотя он и натер ногу, порывался идти дальше всю ночь, «несмотря ни на что». Я еле уговорил его передохнуть.

Яшка разжег костер, чтобы сварить суп. Я свернулся калачиком и сунул нос в воротник телогрейки. Где-то рядом, в темноте, за кустом хрустела травой кобыла. Яшка привязал ее веревкой к своей ноге.

Утро было зябкое, прозрачное и росистое. Мы лязгали зубами и, полосатые от холода, пытались поехидничать друг над другом.

Выбрались мы на дорогу по высокой траве. Наши штаны почернели от росы. Компасом пользоваться было незачем: до города было рукой подать. Проклятая кобыла! Когда я взобрался Маше на спину, городок виднелся кучкой белых домиков. Посередине каланча, похожая на шахматную туру.

– От нашего дома до каланчи два квартала, – сказал Яшка, будто я сам этого не знал. – Все еще спят…

Солнце из багрового, негреющего становилось желтым и горячим. Синеющие кусты тальника посветлели, ожили и вдруг заискрились, стали золотисто-зеленые.

Яшка часто отставал – переобувался и щупал свои мозоли. На кобыле ехали попеременно, как и вчера: полкилометра Яшка, полкилометра я. Считали по телеграфным столбам.

– Десять столбов! – кричал Яшка.

Я натягивал узду:

– Тпру-у!

Разозлясь на Машины капризы, я вздул ее веревкой. Теперь она опасливо косилась, когда я принимался на нее орать. Орал я изо всех сил, поэтому к полудню вконец осип.

Затем мы волокли кобылу к ближним тальникам, заводили ее в кусты погуще, и я подсаживал Яшку. В нашей войне с кобылой кусты были нейтральной территорией: взобраться себе на спину Маша позволяла только в густых кустах. Боялась она кустов, что ли, только стояла там смирно.

Я выводил лошадь с Яшкой и мешком на спине к дороге и хромал позади, потому что нога болеть не перестала. Я гримасничал от боли, а Яшке это было видеть незачем.

Мы решили идти прямо на север. Пусть пойдем по бездорожью, зато сократим путь.

…Жара степная – душная и густая. Хоть бы ветерок! Хоть бы в тень присесть! Речка крадется где-то там, у отрогов. Вокруг ни кустика. А впереди, ох, как много шагов!

Проклятая нога! От нее ломит в спине и гудит голова.

Подошли к Кара-Бутаку, брошенной скважине. Скважина оказалась пустой.

Жутковато. Мы послонялись по выбитой, черной от впитавшегося мазута площадке, постучали по бетону еще не затянувшегося песком колодца. Начали осыпаться края котлована, в который сливали негодный глинистый раствор; по его звонкому, в струпьях, дну ползли черные трещины.

Невдалеке вылез из норы суслик, встал столбиком, поглядел на нас, не спеша отбежал и сел на край цементированной стенки отстойника. Я схватил комок глины и с непонятной мне яростью швырнул в зверька, затем, поморщившись от боли, надел рюкзак. Яшка погрузил на кобылу мешок… Мы торопливо уходили прочь. Страшно – земля, брошенная людьми.

От жары я сомлел. Слегка тошнило. Пить уже не хочется… Полежать бы. Но я приказывал себе: «Шагай, Димка, шагай!..» Перед глазами качаются мосластые ноги кобылы и ее пыльный хвост. Степь покачивается, зыбкая, желтая…

Шагай, Димка, шагай… Тебе еще далеко шагать!

«Ты вырастешь и уйдешь в дальние маршруты… по пескам пустынь, по буранной тундре. Тебе надо стать сильным! Тебе много понадобится воли и настойчивости, сын!» – так говорил мне отец.

Шагай, Димка, шагай… Болит нога? Ничего, Димка… Заживет…

Степь растекается в зыбком мареве. Качается горизонт, Яшкина спина, ноги кобылы. Разомлевший Яшка забыл, что костлявую лошадиную спину пора уступить мне. Я не напоминаю. Яшка оборачивается, сонно подсчитывает:

– Идем часов десять… Если по три с половиной километра в час… Тридцать пять километров прошли. А?

Я согласно мотаю головой. Степь источает горячий, дурманистый от нагретого разнотравья воздух. Горячий пот щиплет лицо, шею, спину, сбегает струйками в глаза, слипаются мокрые ресницы. В глазах – резь от солнца.

Разве это трудности, Димка?.. Ты же геолог!

«Я потерплю, – отвечал я себе. – Что мне стоит?»

Нагнулся за травинкой. В глазах завертелись красно-бело-синие круги. Отмерил травинку и вставил ее между пальцев правой руки, потоптался – следил, чтобы встать вернее. Определил время: пять часов.

Яшка слез с лошади, объявил:

– Скоро Сазда будет. Постой! Но до Сазды пятьдесят километров? А?

– Мы пятьдесят давно уже прошли, – подсчитал я. – Вчера километров пятнадцать. И сегодня за десять часов – километров сорок.

Молчим. Потихоньку наблюдаем друг за другом.

– Надо было по дороге идти… – говорит Яшка.

– «По дороге-е», – передразнил я его. – Дорога-то свернула на запад, на Кара-Тюбе! А нам резко на север. Сам же говорил!

Километра два волокли Машу за узду. Попеременно подхлестывали ее. Затем свернули к тальникам. Десяток слабеньких кустов казались нам рощей. Проклятая кобыла! Тошно было смотреть на нее.

Яшка ехал на кобыле, поминутно доставал компас и проверял: идем ли «резко на север». После словно забытого разговора о пройденных километрах и пропавшей речке Сазде мы поугрюмели и приумолкли. На душе у меня тревожно. Я твердо знал: партия Яшкиной матери находилась на севере от городка, почти на одной прямой с ним. Шофер «газика» Федор Павлович дорогу знал, машину он вел по бездорожью, и – как он ответил Яшке – полуторка спускалась прямо на юг, без всяких «зюйд» и «вест».

До сих пор мы шли на север. Я несколько раз проверял по компасу. Снова подсчитываю часы. И так и сяк, а шестьдесят километров отшагали. Тогда где же Сазда?

– Страмболя, давай карту! – не выдержал я.

Яшка сел под ноги кобыле. Я сверху наблюдал, как он бестолково роется в планшете. Наконец вытащил карту, привстал и подал ее мне.

Сто один раз я зарекался в сборах не надеяться на Яшку. Карта наспех выдрана из принадлежавшего Яшкиной соседке учебника географии. На ней значились Европа, Африка, обе Америки – словом, все материки и океаны. Речки Сазды на карте не значилось. Я прочел на уголке карты – М 1: 120 000 000 и швырнул ее на землю. Маша потянулась к ней губами. Яшка выдернул огрызок карты из Машиных зубов и запихал его в рюкзак. Мы долго молчали. Яшка сосредоточенно разглядывал свои мозоли, я – закат.

Солнце садилось за горбатые спины отрогов. Их палевые вершины повисли в сиреневом воздухе.

Мы заблудились. Это было ясно. Маша ни с того ни с сего вдруг тронулась с места. Она едва не наступила на Яшку. Мы от души и дружно налупцевали вредную кобылу. Я – веревкой, Яшка – кулаком. Покончив с наказанием, взглянули друг на друга. Яшка неуверенно рассмеялся, я его поддержал. Мы долго смеялись и зачем-то пожали друг другу руки.

Переночевали в травянистой холодной низине. Злющие комары ели нас поедом. Спали мы, прижавшись друг к другу и натянув кепки до носов.

Утром, чтобы согреться, поиграли в «петуха», яростно наскакивая друг на друга. Пожевали сухарей. Стало всходить солнышко. Мы обрадовались ему, как доброму знакомому. Даже тревоги поубавилось. Яшка крикнул солнышку:

– Э-эй, здравствуй!

Отвязали Машу: она была прочно привязана на ночь за куст.

– Я читал, если отпустить лошадь на все четыре стороны, она сама найдет дорогу к жилью. Клянусь! – сказал Яшка.

Я вспомнил, что тоже про таких лошадей читал.

Мы с надеждой уставились на Машу, которой прежде говорили, что она «утиль», «придурок» и что она давно «выжила из ума». Я осторожно опустил на землю конец веревки, то есть узды, и попятился, чтобы не спугнуть Машу.

Кобыла стояла как вкопанная, с понурой головой.

– Чего-то не двигается… – сообщил Яшка.

– Думает, наверное…

– В «замри» она играет, что ли?..

– Пусть стоит! Значит, мы здорово заблудились. Вот она и растерялась.

Маша сделала несколько шагов от нас, мотнула головой, оглянулась и опять встала.

– Кыш! – сказал я.

– Не мешай ей! На экзаменах и то дают на подготовку пятнадцать минут.

Я оглянулся – вокруг однообразно и пустынно. И чего она стоит? Я подошел и толкнул кобылу в ребристый бок, пошлепал ее по тощей ляжке:

– Ну, давай, Машенька, думай…

Маша опять мотнула головой, звякнула удилами, нехотя сделала круг, потопталась у нас за спиной и побрела. Совсем не на север!

– Знаешь, я что-то ей не верю. В книжках лошади как лошади, а это ж… недоразумение.

– Я тоже… У-у, дура!

И снова только солнце да степь, степь да солнце. Однообразное, надоевшее. Нога у меня пуще прежнего разболелась. Прямо-таки невозможно на нее ступить.

– Будем идти по компасу на север. Мугоджары по левой руке. Значит, идем верно…

Яшка мне поддакнул. Немного погодя неуверенно напомнил:

– До Сазды-то от города… пятьдесят… Сашка Воронков божился, что точно знает… А мы уже километров восемьдесят или девяносто прошли… Ты здорово веришь, что мы найдем нефть?

Я молчал. Как не верить! Я бы сейчас с удовольствием умер… так я устал. Только вот маму жалко…

ИВАШЕВ

– Одиннадцать часов! – определив время, Яшка отбросил стебелек и покосился в мою сторону.

Я поддал пятками Машины бока, поторапливая ее, хотя отлично знал, что ее и оглобля не поторопит.

– Километров сто отшагали, – продолжал Яшка и, ойкнув, крикнул, что у него лопнула мозоль.

Я оглянулся, помедлил, сполз с лошадиной спины и блаженно растянулся на земле, раскинув руки и глядя в небо. Одно облако было похоже на кита – вытянутое на полнеба, горбатое, оно неподвижно висело в сини. Может быть, мама сейчас взглянула на небо и тоже рассматривает диковинное облако?

Мне подумалось: пушистая ковылина повисла над моей головой и колышется оттого, что она такая тонкая. Даже кузнечиков не слыхать, и ничегошеньки не движется. Все сомлело и дремлет, все замерло. И страшновато мне от такой тишины и от сознания своей затерянности…

– В лесу лучше, – сказал я. – Птицы поют, деревья шумят…

– В лесу не заблудишься, – протянул Яшка. Он лежал на боку и жевал травину. – Какая сторона дерева мохом обросла, та показывает север. Пожалуйста, иди на север. А вот еще по звездам…

– И в степи звезды есть.

Яшка продолжал:

– Смотри, какое облачко… На кита похоже. А?

– Вижу…

– Как ты думаешь, его видно из нашего двора? А?

– Чего? Домой захотел? Вовуля ты, что ли? – грубо оборвал я его.

– И ничуть, совсем не захотел! – торопливо оправдывался Яшка. – А Вовулю я презираю. Клянусь!

Мне стало стыдно: ведь я и сам только что думал о доме, о маме.

– Вставай! Раз, два! И садись на кобылу, – и тут я испустил обычный вопль: – Маша! Маша!

Кобыла трусила шагах в двадцати. Тальников вокруг не видать. А нам – разморенным и усталым – с этой ведьмой о четырех ногах без кустов не справиться.

Я тащу Машу за повод. Яшка плетется за мной.

Печет вовсю. Иссохшиеся губы слиплись, у обоих кровоточат. И снова степь, степь, степь плывет перед глазами, и минутами мерещится она мне желтым байковым одеялом, которым накрывали меня во время недавней болезни.

Солнце нещадно поливает задохнувшуюся в жаре степь. Солнце стало для нас чем-то живым. По утрам, выкатываясь веселым малиновым шаром, оно доброе и согревающее. Степь по утрам румяная в его лучах. Стоят столбиками у своих нор суслики, уставившись на восходящее солнце. Медлительные беркуты не спешат забраться в прохладную высь. Они мирно, размахивая коричневыми, в белых стрелах крыльями, полетывают над степью, медля расстаться с землей. Снуют кобчики, пугая птах разбойничьим посвистом тонких крыльев.

Но вот солнце забирается все выше, выше. Оно тычет в глаза лучами, слепит. Солнечные лучи гуще, плотнее, теперь они жгут. Птицы жмутся в скупую тень кустов, изредка какая-нибудь пичуга подает голос – вяло и неохотно. Редкий зверек в такую жару высунется из норы. Воздух текуч и зыбок. Марево искажает горизонт.

Но вот день идет к концу, и солнце ложится, остывая, на палевые спины отрогов и добродушно выглядывает оттуда оранжевым зрачком. И вдруг закричат тупокрылые и несуразные птицы – чибисы. Откуда они взялись? Примостившись на хлипкой веточке тальника, посвистывает одинокая пичужка. Степь погружается в сумрак и прохладу.

Пробую облизать шершавые, потрескавшиеся губы. Язык липнет к ним – как липнет зимой к накаленному морозом железу, когда по дурости вздумаешь его лизнуть.

Ноги словно не твои. Так бывает во сне. Хочешь бежать, а ноги непослушны.

Чувствуешь себя как на сковородке, и не видать конца этому пеклу. Хоть бы кустик! Хоть какой-нибудь кустишко…

День в разгаре. Яшка совсем раскис. Он ковыляет где-то позади. Я останавливаюсь, поджидаю его. Кобыла тычется мордой мне в спину и замирает, низко опустив голову и расставив ноги. Подходит Яшка, поднимает на меня мутные глаза, отирает рукавом пот с распаренного лица и молча садится на землю.

Дело плохо. Надо идти вперед, искать тень и воду.

– Вставай, – толкаю его.

Он мотает головой – дескать, больше не могу. С Яшкиной шеи свисает на шнурке до смешного бесполезный сейчас свисток. Яшка равнодушно уставился в землю, прикрывшись от солнца кепкой, и для него сейчас хоть трава не расти!

Я присаживаюсь рядом и злым голосом говорю Маше:

– Только и забот нам, что волочить тебя за собой, дармоедку! – Потом говорю Яшке: – Помнишь, у индейца с Огненной Земли «В детях капитана Гранта» был конь? Стоит индейцу свистнуть, конь тут как тут. Если и нам Машу так приучить?

В Яшкиных глазах оживление. Он смотрит на задремавшую кабылу. Я поднимаюсь, волоку Машу на десять шагов в сторону и оттуда командую:

– Свисти!

Яшка свистит. Я подтаскиваю упирающуюся Машу вплотную к нему и сую ей черствый кусок хлеба.

Яшка сердито говорит мне:

– Не так! Не умеешь! Я вот Жулика быстро научил. Помнишь?

Я киваю. Я помню, что пес Жулик так и остался дурак дураком, но соглашаюсь с Яшкой и отдаю ему повод. Яшка тычет меня в спину и сердится:

– Отойди! Дальше! Дальше! Теперь свисти. Да сильнее же!

Я и сам не рад своей затее.

Если бы я не отобрал у Яшки рюкзак, он скормил бы кобыле весь наш хлеб. Теперь Яшка ожил, и я командую:

– Айда!

И снова шаги, шаги. Яшка плетется позади. Непонятно, откуда у меня берутся силы переставлять ноги…

И вдруг дикий вопль Яшки:

– Сазда! Ура! Димка-а, Сазда!

Мы до рези щурим глаза, всматриваясь в марево. Сквозь мутный текучий воздух вдали маячат минареты осокорей. За эти желтые душные дни я стосковался по людям, по зелени, по воде. Мы побежали. Так бегут только к матери. Маша, оробевшая от наших хриплых вскриков, трусила следом.

Зеленый костер пылал в степи ярко и радостно. Выскочили на малоезженую дорогу. Откуда она здесь? А-а, до нее ли сейчас!

Мы ворвались сквозь свежо шелестевшие ветки в сырую тень, в тополиный дух, повалились на землю – на-черную влажную землю, не рыжую и горячую, как там, за спиной, на землю с мягкими запахами лиственного тлена.

И заснули. Тут же заснули!

– А-а!

Я открыл глаза. Рядом, раскинув руки, мычал во сне Яшка. Над нами стоял высокий дядя в брюках с закатанными штанами, в голубой застиранной майке. В одной руке он держал лопату, в другой – повод.

– Кобыла-то ваша? Чего скотину распускаете?

Я растолкал Яшку. Мы растирали розовые отметины на своих щеках от устилавших землю мелких черненьких сучков и разглядывали дядьку. Он был остроносый, с впалыми щеками, загорелый, в очках и глядел на нас сердито.

Дядька сказал, что Машу он обнаружил возле арыка, где она жевала саженцы.

– Вы из совхоза? – спросил он.

– Нет. Из поселка.

Дядька уважительно помолчал. Потом качнул головой в сторону глухо бормотавшего движка.

– Айда ко мне в гости, ребята!

Я подтолкнул Яшку – дескать, неужели не догадываешься? Ведь это Ивашев. Знаменитый Ивашев!

Отец однажды привез мне десяток яблок из степи. Он рассказал о саде, выращенном там, в степи, и в саду том были яблоки, вишни, крыжовник, малина. Чего там только не было!

Тесно посаженные карагачи сплетались в решетчатый плетень и не пускали солнце на дорогу. Отсюда, из прохлады, из сумрака, степь – ярко-желтая, налитая до краев сухим зноем – видится, как из окна дома, укрывшего тебя.

Вышли к арыку. Арык в густой тени – обсажен акацией. За поворотом открылась глинистая, накаленная солнцем площадка, где стояла казахская арба. Возле арбы два бурых быка жевали несвежую траву, брошенную охапкой у колес. Из дверей саманной хатки тянуло прохладной сыростью.

– Ну, чего у порога встали? Я тут один живу. Не стесняйтесь, – сказал Ивашев.

Он устало потер поясницу, нагнулся к шкафчику, достал хлеб и десяток помидоров, налил две пол-литровые банки молока. Мы бросились к бачку с водой, стоявшему на табурете в полутемных сенях.

Теплая вода пахла жестью. Я сытыми глотками тянул ее из эмалированной кружки. В животе образовывалась приятная тяжесть. Яшка наклонил бачок, почерпывая пятую кружку, бачок мягко опрокинулся на свой жестяной бок и неслышно выплеснул воду на черный, политый для прохлады пол. Дядька только и сказал:

– Ладно, чего уж там… Садитесь ешьте, ребята.

Я подцепил бачок пальцем за дужку и, шугнув брехливую собачонку, пошел к движку.

Эти дни, проведенные в зное и жажде, бесконечные, выматывавшие шаги вспоминались сейчас, как сон. Я долго сидел над арыком под тенистой акацией и смотрел на воду. Чуть шевелились, перекатываясь, желтые песчинки на дне. Плыла соринка – так, соломинка какая-то. Я ее выловил. Это было очень приятно. Мне казалось, ничего нет чудеснее этой тенистой страны – питомника. Я вскочил, я едва не бросился назад, к землянке, – так мне хотелось сказать что-то очень хорошее этому сутулому, неразговорчивому дядьке за то, что он вырастил в степи сад.

За стеной колючей серебристой джиды я натолкнулся на Ивашева. Он нес охапку зеленых стеблей с сухими комышками земли на корнях.

– И это вы все один сажаете? Растите?

– Нас тут десять семей! А к движку тут ближе подойти.

– А где остальные рабочие?

– Делом занимаются! Осенью к нам приедут из степных колхозов и совхозов за саженцами. Наш питомник в районе пока единственный. Вот как! – добавил Ивашев, поднимая с земли мотыгу. – А ты иди спи. Я к дубкам. Это не близко. – Он усмехнулся. – Хорошо здесь? Вот побывал бы ты у нас на Урале… Я ведь сам оттуда… Леса, тишь… Благодать… Кедрач такой стеной стоит, что гордость за него берет, как взглянешь. А опять же в березняк зайдешь – и не выманить тебя оттуда. Ягода всякая… Слыхал, есть такая ягода брусника? В бору под осень ее – как половик красный под ногами расстелен. Ступать жалко… А по утрам какая благодать! Выйдешь на крыльцо, а лес звенит… Перещелк птичий. Синица, знаешь, как свистит? Фыо-фью-юу… У нас их «пин-пин-тарара» зовут. Несерьезная птица. А вот зимой в лесу щегол на березе устроится и такую трель выведет – замрешь. Велика ли пичужка – чечетка? Незаметная. Вроде воробья. Только голова красным покрашена. А певунья, певунья! Снегири на елках. Лапа у елки густая, в снегу. А на ней – красавец, грузный, важный, грудь красная… Их жуланами еще зовут.

– А почему вы на Урал к себе не едете?

– Потому и не еду… Там лес, а здесь его совсем нету. Тоскливо смотреть на эту степь, будь она проклята… Дома работал в лесничестве, елки сторожил. Приехал сюда к брату – он у меня геолог, – гляжу, городишко без единого деревца. Так вот и остался тут. Каждый год собираюсь домой, да вот не соберусь… Почвы здешние соленые – гибнет зелень. Потому питомник и пришлось разбивать тут, на самом безлюдье.

…Так, говоришь, идете в степь по делу? По геологическому, догадываюсь?

– А… как вы догадались?

– Ко мне геологи частенько заглядывают… Вот как вы сегодня.

Подкупило ли меня то, что назвал он меня «геологом», то ли признал я своего в этом жилистом дядьке, но я рассказал ему все. Про озеро с явными признаками нефти, про канитель с упрямой кобылой, про то, как необходимо найти в Джаманкайском георайоне нефть. И что мы с 3-й Геологической.

В степи темнеет медленно. Идем по компасу. Зеленый фосфорический ромбик ведет нас на север. Мы решили идти всю ночь. Высчитали: к полудню будем на месте. Соберем кизяк и к вечеру сварим себе ужин. Из упрямства! Не зря же тащим с собой кастрюлю!

Яшка с мешком на плече шел где-то позади. Я не заметил, как кобыла повернула. Наверно, задремал. Стало зябко. Утро близилось. Маша вдруг нагнулась, упершись передними ногами, я соскользнул по ее вытянутой шее, плюхнулся в кусты реденького тальника и долго шумел ветками – катился вниз. Рюкзак меня не догнал.

– Ди-и-имка-а! Где ты-ы?

Овраг был глубокий. Из оврага я выбрался, прихрамывая, с болью в разбереженной ноге. Искать рюкзак в кустах ночью – без толку.

Поймали Машу, по разику стукнули ее. Яшка, сердито сопя, как всегда на ночь, привязал ее к своей ноге. Мы обнялись, чтобы согреться, и заснули.

На заре сквозь туман разглядели высокий склон, плотно заросший тальником. Внизу под горушкой, на которую мы непонятно как забрели ночью, дымилась речка. Надо же такое! Вокруг ровная степь, только одна эта горушка и торчит, и нас на нее занесло.

– Дима, а это ведь Сазда.

Рюкзак не отыскался. А в нем была вся наша провизия. На ногу ступать по-прежнему больно. Но от боли я как-то отупел и теперь не кривился. Попробовали забраться на кобылу сразу вдвоем. Да держать ее при посадке было некому, и тут не помогали даже тальники. Кобыла все чаще принималась дурить. Очевидно, мы вконец ей опротивели, как и она нам. Маша отнеслась к наказанию почти равнодушно, попытавшись, однако, меня лягнуть. Мы сказали ей, что были бы рады оставить ее на съедение волкам, если только на нее, злодейку, они позарятся. Маша в ответ на наши угрозы сбросила мешок и пошла куда-то в сторону.

– Не туда, Маша!

– Куда же ты прешься?..

Мы едва не ревели. Яшка снял сапоги и нес их в охапке вместе с мешком. Он часто ронял их, страшно ойкал, когда в ступню впивалась колючка, и зло грозил кобыле. Я скакал за кобылой на здоровой ноге.