Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

ЮРТА ПОД ГОРОЙ

Из тучи пыли, которая двигалась по степи к загонам, доносилось мычание коров, ржание лошадей, блеяние отары, собачий лай.

Отара была видна мне через обрешетку юрты. Край юрты оголен, кошмы сняты. Окоем, днем терявшийся в мареве, очерчен тоненькой сизой линией. Вечера в степи ясные и чистые.

Яшка спит рядом, обнимая большую цветастую подушку. Мы проспали с ним сутки без остановки. Все кости болят, нет сил двигаться.

Шум отары приближался. Я вышел из юрты. Возле кучки кизяка глиняная печка с железной трубой, на печке чугунный казан. Я заглянул в казан, где варилось мясо. Сглотнул слюну.

Юрта стоит у подножия гряды невысоких гор. Гряда уходит в степь и теряется в вечерней дымке.

Слева от входа в юрту – небольшая кошма. На ней стопка фарфоровых пиалушек. На коновязь, собранной из двух жердей и поперечины, наброшены наши фуфайки.

Я все окончательно вспомнил.

Вытащил нас из-под вагонетки, едва живых, пожилой казах в старой кепке со сломанным козырьком. Он сел в седло, Яшку держал впереди себя. Меня, нагнувшись с лошади, подхватил под мышки, посадил за спину и велел крепче держаться. Затем я свалился. Он оставил меня у воды и что-то сказал волкодаву, который, свесив набок язык-лопату, наблюдал за нами. Волкодав остался со мной. Как меня забрали с острова – я не помню.

Потом нас кормили и поили старуха казашка и девчонка, наша сверстница. Вокруг нас вертелся парнишка в школьной гимнастерке и тюбетейке. Что мы ели и пили? Начали с кумыса в пиалах. За кумысом пили кислое молоко из большой деревянной чашки, затем ели баурсаки – шарики из теста, жаренные в масле иримшек – сушеный творог; пили шурпу – мясной бульон. Мяса нам не дали. Боялись, как бы мы не объелись. Казахи нас ни о чем не расспрашивали. После еды ата Жанибек кивнул на кошмы: ложитесь, мол, спать. Я заснул среди чашек и пиал.

Я присаживаюсь на корточки перед печкой, подбрасываю в нее кизяк и наблюдаю, как отара медленно заполняет ложбину. Вечернее безветрие. Голубой кизячный дым из низкой трубы стелется над землей. Пощипывает глаза. Я щурюсь и блаженно улыбаюсь. Мне нравится этот легкий сладковатый запах кизячного дыма, запах степных костров. Не сосчитать, сколько дней провел я в степи! Отец это одобряет. Мама называет меня бродягой.

Из-за юрты вышла пожилая казашка в сельде. Она улыбнулась мне, присела рядом на корточки, достала из полосатого мешочка, который лежал на коврике среди чашек, кусок курта – сушеного кислого молока – и протянула мне. Дескать, замори червячка до ужина. Она налила мне также немного кумыса и пошла будить Яшку.

Из юрты вышел Яшка, растягивая в зевках рот до ушей.

– Ты чего жуешь? Дай мне!

…Дядя Жанибек и его сын Булат – наш сверстник – говорят по-русски. Но, удивительное дело, они не расспрашивают, как нас угораздило забраться под вагонетку. Дядя Жанибек только спросил, как мы спасли козла и овцу. Яшка верно догадался: они объелись чего-то очень вредного.

Я кивнул на Яшку. Тот оттопырил нижнюю губу и важно сказал:

– Чепуха!

Казах уважительно взглянул на него и покачал головой. Булат улыбался, вертел стриженой головой.

– Чепуха? О-о-о! Сами баран фуфайка накрыли… Любишь баран?

Булат нам сказал: через три года он кончит среднюю школу в ауле, приедет учиться в поселок, будет жить в интернате.

Откармливались мы у казахов двое суток. Утром третьего дня после плотного бишбармака (блюдо из теста и мяса), вздремнув на кошмах, я заявил Яшке:

– Сегодня суббота. Мне надо домой. Не век же нам откармливаться у доброй тети Раушан?

Яшка молчал, и я продолжил:

– Вот часок еще поваляемся и двинем к дороге. Поймаем машину – к вечеру будем в поселке.

– Пожалуйста, иди… – буркнул Яшка.

– А ты?

Яшка повернулся на другой бок, спиной ко мне. Я решил бесполезных разговоров больше не заводить. Отыскал свой рюкзак, фуфайку.

Тетя Раушан доила кобылицу. Возле вертелся жеребенок, привязанный волосяным арканом с таким расчетом, чтобы он не смог дотянуться до сосков матери.

Тетя Раушан протянула мне чашку с кумысом:

– Жаксы, пей…

– Спасибо, сыт. Ухожу домой… Мен… – кое-как перевел я по-казахски.

Тетя Раушан поняла; отставила ведерко, отобрала у меня рюкзак и пошла в юрту.

Мы долго прощались с тетей Раушан. По дороге сделали крюк: зашли попрощаться с дядей Жанебеком и Булатом. Булат предложил нам лошадей, сказал, что проводит до дороги.

Лошади Булата быстрые, неровня нашей Маше. Яшка так решительно отказался от лошадей, что я вслед за ним кивнул:

– Спасибо, Булат! Дорога близко!

Степь у гор ковыльная, чистая. Машину видно далеко. Два часа ходьбы, и мы на дороге. Яшка остановился, оглянулся. За спиной у нас тянется на юго-запад темная ниточка тальников, окружающих Бутак. Чего он оглядывается?

Я взял его за плечо и подтолкнул вперед, кивнул на дорогу. Яшка прошел несколько шагов и остановился.

– Дальше не пойду. Зайди к нам домой. Успокой маму. Прямо не знаю, чего и передать. Скажи, жив-здоров.

Я покрепче ухватил его за руку, потянул за собой. Он упирался, сопел, и, когда начал бороздить ногами по земле, я обернулся и пнул его коленкой. Я был сильнее Яшки, но, протащив его метров двадцать, изнемог и в бессилии еще раз поддал ему коленкой. Отпустив Яшку, я пошел дальше не оглядываясь. Раньше такое на него действовало. Я рассчитывал, что он, постояв, потащится следом за мной. Так было прежде.

Но шагов за спиной не слышно. Я не выдержал и оглянулся. Мало, оказывается, я знал Яшку. Он уходил от меня в степь.

Я сидел на земле и смотрел ему вслед. Он ни разу не обернулся. Вот-вот Яшка затеряется в ковылях. Я встал, забросил на плечи рюкзак и бросился его догонять.

– Яшка-а!

Он остановился. Я подбежал, сел на землю у его ног.

– Ты куда?

– Пока на островок.

– Домой не вернешься?

– Не вернусь.

Я не видел его лица, но чувствовал: Яшка не вернется в поселок, хоть режь его на куски. Этого Яшку я не знал.

– Все равно ты вернешься к людям.

– Не вернусь!

Я не знал, что еще ему сказать. Я подтолкнул ногой рюкзак.

– Возьми! Там еды дня на три… – Встал и пошел к дороге.

Яшка остался стоять на прежнем месте. Рюкзак лежал у его ног.

Вечером на машине я приехал в поселок. Ужинали мы вместе с отцом. Он вернулся накануне.

После ужина я вышел на крыльцо. На перилах и на ступеньках сидели Шпаковские – оба в новых тюбетейках, – Сашка Воронков, Шутя.

– Долго ты пробыл, – сказал младший Шпаковский. – Как там Страмболя?

Шутя, сидевший на ступеньке, добавил:

– Страмболенок все чирикает?

– К Яшкиной матери надо сходить. Яшка не вернется, – ответил я.

ЯШКА – БОРЕЦ С ОГНЕМ

Яшка вернулся. На третий день после моего возвращения.

Он ворвался во двор к Шуте. Мы, сложив из кизяков ворота, пасовали наш мяч с латаной-перелатанной покрышкой.

За Яшкой – так же тяжело – вбежал Сашка Воронков, размахивая сандалией. Другая была на ноге. Следом прибежали близнецы-чижики.

– Чего вы за мной увязались? – сердито крикнул Яшка. – Ты, Сашка, зови Шпаковских! Чижики, зовите всех, кого встретите по дороге!

Шутя хмыкнул: дескать, с каких это пор трепача Страмболя стали слушаться на 3-й Геологической?

Я во все глаза смотрел на Яшку.

Яшка не заметил моего остолбенения и Шутиного хмыканья.

– В степи пожар! – крикнул Яшка. – Горит хлеб… совхоза имени Семилетки. Возле вышек! Где отец Петьки Боровского ищет уголь!..

– У вас столбняк? – спросил Шутя у Сашки и чижиков. – Вас куда послал Яшка?

По дороге к дому я заскочил во двор управления. Может быть, наткнусь на кого-нибудь из ребят.

В углу котлована было пусто: мы узнали о пожаре едва ли не последними.

Пробегая мимо раскрытого окна кабинета Климова – Танькиного отца, управляющего Жаманкайской промышленной разведкой, – я остановился. Климов кричал в трубку:

– Посланы на пожар семь тракторов! Три бульдозера! Все, что я могу! Людей дал!

Собственно, оповещать о сборах было некого. Все взрослые усаживались на машины, что вереницей выстроились возле управления. Колонна тронулась, покуда мы бегали по дворам и собирали лопаты. Я не очень-то был уверен, что нас возьмут с собой. Пожар, скажут, не игрушки.

Сборами командовали я и Шутя. Не хватало двух штыковых лопат. Я послал Сашку Воронкова попросить лопату у бабки Зеленчихи, а за второй побежал домой. У ворот меня догнали братья Шпаковские.

– Димк! Постой!

– Ведра брать?

– Я там не был! У Яшки спросите, есть ли вода на пожаре.

– Нашел у кого спрашивать! У Страмболя!

– Спросите у Яшки! Он был на пожаре! Он приехал за нами!

– Ну и что?

– Идите к Яшке! – заорал я.

Шпаковские повернули обратно. Я смотрел им вслед.

Я-то знал: нелегко Яшке было вернуться в поселок. Я передал ребятам его «не вернусь». По дороге в поселок он наверняка кусал губы, знал – скажут: Страмболя, как всегда, не сдержал слова!

А Яшке – ох, я-то его знаю! – хотелось геройствовать на пожаре. Да так, чтобы мы после узнали обо всем и сказали: «Страмболя не слюнтяй!»

Я представил себе, как Яшка шел к поселку, а навстречу ему машины и бульдозеры. Как бегал он по дворам, собирая мальчишек, которые после его возвращения из экспедиции N не ставили его ни в грош и звали трепачом и предателем. А мне хотелось сейчас, чтобы Яшку поняли и поверили в него, как поверил я.

Когда я прибежал к углу 3-й Геологической и улицы Ферсмана, там возле кучи лопат, готовые в дорогу, толпились ребята. Яшка сидел под забором чуть в стороне. Шпаковские рядом с ним примостились на перевернутых ведрах и расспрашивали о пожаре. Я был рад за Яшку.

На углу воткнут в землю флаг с длинным древком. Такие флаги наставлены по улице до самого элеватора. По этой дороге должны были везти целинный хлеб.

Только бы поймать машину! До совхоза 30 километров.

…Вечером огромный лиловый шар долго висел над отрогами. Горькие запахи пожара стелются над желтой, в черных полосах пала степью. Дымы, как пряжа, свиваются в гигантские жгуты, поднимаются в небо и там расплетаются. Небо грязное и страшное.

Вчера худой и длинный, как жердь, дядька в старом кителе, соскочивший с «газика», остановил машину, на которой мы добирались до совхоза.

– Слезайте, ребята! Кто у вас главный?

Ребята показали на меня.

– Ты? Как фамилия? Вот что, Коршунов. Расставь своих ребят вдоль дороги. Наломайте веток, они вам вместо оружия. Если огонь, не дай бог, прорвется на эти поля, – дядька махнул рукой на поле слева от дороги, – вам тут стоять насмерть! Не пускать огонь на ту сторону! – дядька кивнул на пшеницу, которая росла справа от дороги. – Вот так! Надеюсь, – просительно добавил дядька.

Он вскочил в «газик» и уже оттуда прокричал:

– Трактор сейчас пришлю! Еды с собой взяли? Молодцы!

Вскоре со стороны совхоза появился трактор «ЧТЗ». Он тянул за собой плуги. Трактор шел рядом с дорогой, подминая гусеницами стену пшеницы. За трактором оставалась черная вспаханная полоса.

В другое время огонь был бы бессилен переметнуться через эту полосу, но сейчас над степью неслись суховеи. Зной высушил степь до травинки.

Мы с Шутей расставили ребят вдоль вспаханной полосы. Дальше мелькали белые платки женщин. Их тоже расставили вдоль полосы.

Пал шел с запада. В сумерках далеко видно горевшую степь. Огонь приближался.

Под утро прискакавший на лошади казах сказал, что на востоке пал перекинулся на поля по эту сторону дороги – не успели вспахать полосу.

На рассвете прошел грузовик, свернул к вышке. Тут бурение не глубокое, искали уголь. Угля в нашем районе много. Даже поселок стоит на угольном пласте. Кружево вышки виднелось в пшенице в километре от дороги. Вторая вышка разведочного бурения стояла на стыке наших постов с совхозными.

На этой вышке – скважина: буровики брали воду с низких горизонтов. Наши ребята бегали туда с ведрами за водой.

В полдень началось страшное. Суховей дул не переставая. Огонь охватил поля западнее от дороги.

Прискакал верхом вчерашний дядька, прокричал:

– Надеюсь на вас, ребята! Подбросить бы вам сюда людей, да некого! Вся степь горит, будь она проклята!

В полдень огонь дошел до нас. Пшеница горела с треском, жарко. Ветер подхватывал рои легких искр и нес их над землей. Каждый из нас натянул на себя все, что взял. Искры забирались в рукава, за воротники. Легкие, как пушинки, искры неслись через полосу. Мы метались вдоль края поля и хлестали ветками маленькие пожары, тушили фуфайками, мешками – всем, что приготовили. Огонь крался через дорогу пушистыми лисами. Вспыхнула вышка, стоявшая в пшенице слева от дороги.

Там, где пшеница занялась как следует, вырывать стебли руками бесполезно. Помогли ведра, захваченные с собой Шпаковскими, и два бачка из-под бензина, обнаруженные на четвертой вышке.

У насоса на скважине старался Витька Мальцев. С выпученными глазами, тяжело ухая, он изо всей силы налегал на рычаг. Подбежали Яшка и Шутя. Ведра я роздал самым расторопным. Яшке не дал. Яшка и Шутя бросились помогать Витьке.

Я подхватил полное ведро и помчал обратно. Пробегая мимо вагончика, услышал гудок: радиотелефон! Я поднял трубку.

– Четвертая буровая, отвечайте, бурмастер у вас? Четвертая буровая, отвечайте!

– Бурмастера нет! – закричал я.

– Четвертая буровая, отвечайте! – кричал злой, невнятный от хрипоты голос. – Четвертая буровая! Четвертая буровая! С третьей буровой не захватили ящик с кернами. Четвертая буровая, вы слышите меня?

Наконец я догадался нажать рычажок на трубке и повторил:

– Бурмастера нет! – и вернул рычажок в положение «прием»..

– А ты кто?

Я перекинул рычажок.

– Мы – ребята из поселка, на пожар приехали.

– Так вот! Отбери самых надежных пацанов, пусть ящики с образцами керна вытащат! Вышка-то еще не горит? Понял? Самых надежных!

– Ладно! Отберем самых надежных! – прокричал я.

За моей спиной оказались Яшка, Шутя и Витька Мальцев.

– Я пойду! – Яшка стал лихорадочно снимать рубашку, потом сунул ее в ведро, выжал, стал обматывать голову.

– Пойду я. Горит ведь буровая! – Шутя сунул в ведро с водой свою рубашку.

Яшка опустил руки. Намоченная рубашка шлепнулась с головы на пол вагончика. Я поднял ее.

Шутя сказал:

– Димка, со мной пойдешь ты! – и, продолжая выкручивать свою рубашку, добавил: – Рви, Димка, свою рубаху. Будет вместо рукавиц.

– С тобой пойдет Яшка! – ответил я так, чтобы Шутя понял: я верю – Яшка не подведет.

Я знал: Яшке во что бы то ни стало надо было поверить!

Шутя быстро сунул рубашку Витьке.

– На, обматывайся! – и взглянул на меня: как ты, дескать, не понимаешь? Это же Страмболя! А там серьезное дело.

– Пойдет Яшка! – закричал я. – Скорее! – и подтолкнул Яшку.

Мы побежали к дороге. Я нес ведро, поэтому отстал.

Шутя вслед за Яшкой бросился через дорогу в мохнатое, черное, с золотой россыпью искр пожарище.

…Шутя и Яшка вытащили из огня все ящики с керном, которые стоили огромных денег. Вышка рухнула у нас на глазах.

ЗЕМЛЯ БАРСА-КЕЛЬМЕС [3]3
  …Барса-Кельмес в переводе с казахского означает: пойдешь – не воротишься…


[Закрыть]

ЗА КОНЯ – ПОЛКОРОЛЕВСТВА

На повороте балки ткнулся в высыпку гальки, ослабевшие ноги разъехались, я повалился навзничь и остался лежать. Гладкий камень жег щеку. Из-под кепки выкатилась горячая горошина пота, сбежала по виску, остановилась в уголке губ. Во рту посолонело. Галечник был крупный, окатанный, странного цвета; встречалась галька кварца и обломки гравелита. Одна галечка попалась любопытной формы – витая окаменевшая ракушка. Я повертел ее в пальцах.

Рядом торчал угол мощной плиты желто-серого песчаника. Я уперся ногой, подтянулся – голова оказалась в тени плиты.

Отставшие братья Шпаковские и Яшка не появлялись.

Я снял ботинок, дотянулся до лежавшего поодаль остроугольного обломка плиты, заколотил гвоздь. Обломок был не тяжел. Сунул его в нагрудный карман: проклятый гвоздь вылезет через час ходьбы.

Чего ребята застряли? Солнце слепит. Глаза воспалены, больно шевелить веками. Я рад отдыху. Спиной оперся на рюкзак, лежать удобно и невыразимо приятно. Ноют уставшие ноги, тянет в дрему.

Я с усилием открыл глаза. На склоне, полосатом от дорожек степного пожара, сидел хорек, глазенки – бусинки.

Братья Шпаковские и Яшка застряли в противоположном углу балки. Что могло случиться? Ребята они выносливые.

Хорек сидел как завороженный и меня рассматривал. Я подобрал гальку в форме витой ракушки и швырнул в зверька. Хорек не пошевелился.

Надо идти дальше, а ноги не слушаются. «Ну ты, слабак! Раз-два!» Качнулась кривая линия увалов, пронзительно стрельнуло в затылке. Зажмурился, выждал, покуда не перестанут мельтешить в глазах красно-сине-зеленые кружки. Это от утомления, от жары и ничего хорошего не обещает, если не отлежаться в тени. Станешь вялым, как осенний дождевой червяк. А до дороги многие километры.

Хорек оставался сидеть чучелом из кабинета зоологии. Видать, впервые видит человека.

Карабкаться на склон не было сил. Я еще раз обозвал себя слабаком и полез наверх. Хорек не стал ждать, пока я подойду и пну его. Мелькнул в норе огненный, с черной кисточкой хвост. Носком ботинка я разворошил выгреб. Норы суслики и хорьки роют глубиной до двух с половиной метров. По выгребу иной раз можно определить отложения.

В выгребе было множество мелкой серой гальки, которая попадалась и в отвале на дне балки. Ничего интересного… Я стал было спускаться, когда увидел в разворошенной куче окаменевшую витую ракушку. Я вернулся, подобрал гальку, сунул ее в карман. Спускаясь, глядел под ноги. Близнеца гальки не нашел.

Братья Шпаковские не появлялись. Я решил отыскать тень погуще – может быть, и на воду наткнусь – и там дожидаться их.

Балка сузилась и вдруг уперлась в облизанный ветрами голый шершавый склон увала. Меня взяла оторопь. Изо всех сил толкаясь ногами, я быстро полез по глинистому желобу, выбитому в склоне вешней водой. Нога поехала в рыхлой глине, но я успел схватиться за куст чилижника и выскочил наверх.

Как же так?..

На все четыре стороны ровная солончаковая степь – без морщин балок, без единого кустика. На горизонте горбятся увалы – костяк мертвой земли Барса-Кельмес. Русло пропало. И было ли оно, русло? Кончилась цепь балок и оврагов, которую мы принимали за русло Песчанки, единственной речушки на Барса-Кельмес.

Я понял: мы даже приблизительно не представляем, куда нас занесло. Я с размаху швырнул рюкзак, он перевернулся, из него вылетела фляга и покатилась, мелькая металлическим боком и позвякивая пробкой.

Шпаковские оказались правы: Песчанка пошла той веткой балок, что повернула на северо-запад от нашего маршрута. Повернули по левой ветке балок по моему настоянию. Виноват я. По нашим расчетам, к сегодняшнему утру мы должны выйти к дороге на Благодарное… Мы с настойчивостью дураков забирались в сторону от Песчанки и теперь находимся неизвестно где. Каждый про себя второй день удивляется: где же дорога? Километров пятьдесят отшагали, если не шестьдесят…

Надо идти навстречу ребятам. Голова гудит. Я смочил из фляги подкладку кепки, натянул кепку до ушей, сунул флягу в рюкзак и стал спускаться в балку.

…Солнце стоит над головой. Узкие тени пересекаются в том месте, где щель оврага врезается в балку.

Спиной ко мне сидит старший Шпаковский. Я узнал его издали по голубой футболке. Он хотел футболку непременно со шнуровкой на груди. В магазине его размера не оказалось, он заявил: ему наплевать на размер, лишь бы со шнуровкой. Старший Шпаковский худущий, длиннорукий и самый высокий в нашем 7-м «А». Футболка ему до колен и смахивает на нижнюю рубашку. Младший Шпаковский в скорбной позе сидит боком ко мне, подперев рукой щеку, и разглядывает ноги лежавшего в тени Яшки.

На 3-й Геологической и в школе младшего Шпаковского обходили стороной. Родной брат его сторонился, когда он начинал дурачиться. Братья до того дружны, что старший остался в седьмом классе на второй год, чтобы учиться вместе с младшим. На руке у старшего часы. Младшему часы, должно быть, купят, когда он останется на второй год. Братья – знаменитые голубятники и проводят жизнь на крыше своего дома, откуда мать не может их достать. Скачут по этой крыше, закинув подбородки в небо, и свистят так, что у соседей куры не несутся, а петухи заикаются. У бабки Зеленчихи курица стала вдруг нести яйца без скорлупы. Это тоже было делом рук братьев Шпаковских. Отец Шпаковских – буровик – все лето в степи. Мать у них толстая и добрая; зайдешь, обязательно накормит борщом. Двор Шпаковских широкий и голый, как аэродром. На воротах прибит обруч от бочки, в него бросают мяч, как в баскетбольную корзину. Их веселой собачке Жучке каждый нравится с первого взгляда. По этому проходному двору-аэродрому шляются ребята всех возрастов. Словом, двор Шпаковских – пуп 3-й Геологической.

У Яшки мутные глаза, испарина. Он сидит, привалившись спиной к глинистой стене оврага. Он виновато теснится – дескать, садись рядом, в тень – к моим ногам бегут комышки сухой глины. Нечего тут объясняться. Яшка сдал. Его мутит, у него головокружение… Вероятно, солнечный удар. Я кивнул – помогите. Мы живо – в шесть рук – сняли с него рубашку, расстегнули пояс самодельных джинсов Я, не жалея воды, намочил пестрый шейный платок, который Яшка носил по примеру вымерших пиратов, и сделал ему компресс.

– Слушай, Яшка, в каком году основали нахимовские училища? – спросил младший.

– В 1942-м, – прохрипел Яшка.

– Пора их закрыть! – старший понимал младшего с полуслова. – Если туда начали принимать последних дохляков… Защитник Родины, елки-палки…

– В училище уделяется большое внимание физкультуре и спорту… – захрипел Яшка.

Я махнул рукой – помолчи. Мы ежедневно по всякому случайному поводу выслушивали рассказы о порядках в нахимовском училище и наперед знали, что он силится рассказать.

– Мне не очень-то хочется в Ленинград… Ну его, училище… – сказал Яшка.

Это он сказал в порыве признательности нам, которые вечно возились с ним, с неудачливым Страмболя.

Завтра Яшка уезжает в Ленинград, сопровождает его какой-то тип. Яшкина тетка Вера Степановна Деткина клянется, что на уговоры этого типа затратила столько сил, души и времени, сколько сроду бы не нашлось у нее для единственного сына Николая.

Я и старший Шпаковский сели в сторонке.

– Который час?

Шпаковский оттянул рукав футболки.

– Двадцать семь минут второго.

– Если опоздаем к поезду, будет крепкий бемс. Тетя Вера живьем Яшку съест. Она целую неделю ревела, как корова, и откармливала его на прощание. А тут на тебе – не уехал.

– Не клевещи! – лениво заступился я за тетю Веру.

– К чему им Яшка? А тут вариант подходящий – отправили его в нахимовское: и Яшка рад, и люди добрые плохого не скажут о Деткиных, и тетя Вера – благодетельница.

Все Шпаковские слыли крамольниками, отличались житейской трезвостью, приводили нас в смущение характеристиками, которые они давали взрослым. Мы пытались подражать им, но безуспешно: мы не проходили школу мамы Шпаковской.

Мама Шпаковская, женщина жалостливая и сентиментальная, завидев Яшку, твердила братьям, здоровякам и шалопаям, что Яшка теперь несчастный сирота и никто о нем не заботится. И выходило, что Яшку опекать было некому, кроме братьев Шпаковских. Братья уверовали в свое предназначение. Они ходили за Яшкой по пятам, нянчились с ним, как с девчонкой. При мне они отлупили одного из своих друзей, толкнувшего Яшку. На этот раз они оказались в степи из того же стремления опекать Яшку, которого я уговорил на прощание перед отъездом в Ленинград пройти маршрутом по руслу Песчанки.

Где мы сейчас находимся? Я подсчитал: если отсюда до дороги километров тридцать пять – сорок, Яшка к поезду успеет.

Шпаковский, натянув на голову футболку, что-то припоминал. В темноте легче сосредоточиться, по себе знаю.

– Не страшно, если балки шли параллельно руслу Песчанки… – начал я.

Шпаковский засопел, сердито дрыгнул ногой: дескать, не мешай. Я слазил в рюкзак за планшеткой, выдернул из держателя карандаш. Шпаковский кивнул: дескать, рисуй.

Я провел по диагонали листа линию – дорогу из поселка в глубинные совхозы. Допустим, нас высадила машина здесь… Я отчетливо помню: спускаясь к Песчанке, шли на юго-восток. Километров тридцать, не меньше! До русла Песчанки добирались, значит, день. В высоких глинистых, местами обвалившихся берегах чернели брошенные гнезда стрижей, поверху звенели на ветру сухие щетки бурьяна. С переката на перекат перебиралась хиленькая речушка. Песчанка летом местами пересыхает на многие километры. Раньше никто из нас не бывал в ее верховьях. По моему разумению выходило так: мы пройдем по руслу Песчанки до ее впадения в Жаман-Каргалу. Собираясь в этот маршрут, я подсчитал: день хода до Песчанки, полтора дня – по ее руслу до устья. Рядом с устьем – дорога. Сегодня утром мы должны были вернуться в поселок.

Провел линию с юго-востока на северо-запад: грубо изобразил русло Песчанки. Значит, нам следовало два последних дня идти на запад или северо-запад…

Рука Шпаковского отобрала у меня карандаш и уверенно провела толстую неровную линию в низ планшета.

– На юго-запад мы шли, дундуки. Я вспомнил: Яшка брал у меня часы, показывал Ваське, как определяться по солнцу и по часам…

Я лежу на спине и дергаю зубами ворот рубашки – привычка в минуты растерянности. Поднимаюсь, иду к рюкзакам. Яшка лежит с закрытыми глазами. Младший Шпаковский жует хлеб и запивает его водой из фляжки.

– Тебе вчера Яшка показывал, как определяться по часам? Как мы шли?

– Показывал. Два раза, утром и вечером.

– Постой… Утром на юг и вечером на юго-запад?.. А кто из нас осел, этого Яшка не показывал?

– Он вчера не знал.

Подходит старший Шпаковский, отбирает у брата кусок хлеба и начинает жевать. Младший кивает ему на часы: мол, сколько времени?

Я хватаю Яшку за плечи, рывком ставлю на ноги.

– Идти можешь?

– Могу… – Яшка нащупывает рукой стену оврага, наваливается на нее спиной. Его тошнит. Потому ли, что он белобрыс, и уши у него нежны, и взлохмаченная голова на длинной шее, как цветок на вялом стебле, рядом с широкоплечими и смуглыми Шпаковскими он кажется девочкой.

– Ничего, пойдешь! Станешь висеть на мне!

– Тошнит, – тихо говорит Яшка. – В голове шум…

– А-а, иди ты! – я бросаюсь бежать.

Пробегаю овраг, карабкаюсь по склону балки и, задыхаясь, выскакиваю в степь. Она распахнута на все четыре стороны. Это останавливает меня: в какую сторону броситься? Я перехожу на шаг и немного погодя бесхарактерно валюсь на землю. Что я могу сейчас изменить? Я не бог и не конек-горбунок!

«Ну и пусть! – твержу я про себя. – Пусть я виноват и Яшка опоздает к поезду! Для тебя что юг, что север – одинаково, осел. Это раз. Превращаешь серьезный маршрут в прогулку. Это два. Мало? Что ты искал по руслу Песчанки? Хорошо, если принесем Яшку домой живым. Ты хотел смотреть обнажения по берегам Песчанки? Ну какой из тебя геолог! В минералогии ты ни уха, ни рыла! Может быть, ты искал железо и хромиты? С твоими знаниями разведывать только глину для саманов. Алмазов по Песчанке ты не искал? А почему бы тебе не открыть на Песчанке алмазы? Если геологов посылают на маршрут, они знают, где и что искать. А ты знаешь? Ты пижон! Пижон и размазня. И невежда!»

В самом деле, я вечно выдумываю маршруты в верховья Каргалки, уговариваю ребят съездить за 50 километров на Сазду, к отрогам Мугоджар, собираюсь когда-нибудь на Сихотэ-Алинь. И за всем этим стоит мечта «открыть что-то такое»… А что я могу, кроме того, как выдумывать несбыточные маршруты? Только посредственно выполнять домашние задания. Знать наизусть все архипелаги Полинезии. И съедать по просьбе мамы полную тарелку борща.

Яшке хуже. Мы кладем ему на лоб мокрый платок, уговариваем съесть немного хлеба и сыру. Он мотает головой и тихонько стонет. Мы все-таки заставили его съесть кусочек сыру.

Братья Шпаковские держались молодцами: шутят, хлопочут вокруг Яшки, то и дело спрашивают меня то о том, то о другом. Я стал было сердиться на эти: «Димка, как быть?..», «Димка, а не двинуть ли нам вот так?..», но остановил себя: у кого же им спрашивать? За главного-то я! А не тетя Феня…

Решено было вернуться до третьей – считая отсюда – ямы с водой. К вечеру будем там. А дальше? Я не знал, как быть дальше.

Подняли Яшку с земли, подсадили на спину старшему Шпаковскому. Голову и спину Яшке закрыли футболкой.

Тронулись. Шагов через десять Шпаковский высвободил из-под Яшкиного зада руку, взглянул на часы и сказал:

– Пол королевства за коня!

Младший подхлестнул его рубашкой, рассмеялся:

– За тебя – полкоролевства?

Так далеко не уйдем. Жара…

Ночевали у глубокой, наполненной водой ямы. Яма эта питалась ключиком и летом не высыхала. Десятка полтора ям, расположенных реденькой цепочкой по низинам балок, я принимал за русло местами пересыхающей к середине мая Песчанки.

Яшку тащили трудно. Вымотались. Глаза у нас ошалелые, руки, ноги дрожат. Про Яшку и говорить нечего: бредит парень.

Осталось два куска хлеба и четыре кусочка сахару. Разыскивая нож, я наткнулся в рюкзаке на что-то влажное. Это был закисающий помидор. Вымыл его, пристроил на обрывок газеты.

Кизяку мы собрали курам на смех – горстей пять заячьих и сайгачьих шариков. Скоту на Барса-Кельмес делать нечего – сплошь камни, балки да увалы.

Хотелось только спать. Но поесть надо было непременно: впереди день ходьбы с Яшкой на руках. Я снял майку, завязал ее мешком и предложил младшему Шпаковскому помочь мне пошарить в ямке. Он валялся на спине и лениво врал брату, который расщеплял на костер дощечку от живушки (братья на всякий случай взяли с собой удочки), как однажды он сел на ишака и обогнал на нем пожарную машину.

Мы обшарили яму вдоль и поперек и в конце концов обнаружили в майке шесть малохольных ельцов и одного пескаришку. Рыбок занесло сюда вешней водой.

Развели мы крохотный костер, насадили на палочки рыбешек, поджарили. После ужина перетащили Яшку повыше – в низине ночью холодно. Братья укутали его в наши куртки. Мы считали – он согрелся и уснул, как внезапно Яшка сказал:

– Очень жалко с вами расставаться! Но ведь мне прислали вызов из училища.

Я отошел в сторону, пристроил под голову рюкзак, закрыл глаза и замер. Яшка о чем-то просил, Шпаковские, вторя друг другу, обещали.

Подошел старший Шпаковский, встал надо мной. Притворяться дальше было бессмысленно.

– Как пойдем? – спросил Шпаковский.

– Старой дорогой – по балкам до Песчанки.

– Нет! Срежем угол, – он ткнул рукой в темноту.

– А куда мы выйдем? Что в той стороне? А вода будет на дороге?

– Мы все понимаем…

– С Яшкой?..

– Понимаем!

– Так чего вы от меня хотите? – заорал я. – Не знаю дороги! Не знаю!

Младший Шпаковский сузил глаза.

– Ты вел, ты и…

– Погоди! – перебил его брат. – Димка, ты ходил по степи больше всех нас, вместе взятых. У тебя память на местность все знают какая… Нельзя Яшке в поселке оставаться! Ему все напоминает о смерти матери… Отчего у него сыпь за ухом и на руках? Скажи?

– Да, скажи! Это экзема на нервной почве. Наша мать врач, она знает. Яшка очень чувствительный, нервный.