Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

ДЕЛА ВЗРОСЛЫХ

Отец вернулся из степи с попутной машиной. Он сидит на крыльце и грызет спичку. Он не брит и не спешит мыться.

Прежде он возвращался из степи шумно. Скрипели ворота, во двор вползала машина, ломала аллейки, кусты травы кохии. Отец и его товарищи мылись у колонки, гоготали, спрашивали, какое сегодня кино, шутили. По двору разбегались ручьи мыльной воды. Мама на скорую руку готовила завтрак – яичницу из тридцати яиц! На крыльце сваливались в кучу сумки, рубашки, брюки, ботинки.

Сегодня отец вернулся из степи с попутной машиной. Я, в трусах, сонный, сунул руки под мышки, скорчился, вздрагиваю и стараюсь не стучать зубами, сижу рядом с ним на холодной, сырой от росы ступеньке. Из сеней тянет парным теплом.

Скрипит дверь Деткиных. Появляется тетя Вера в халате нараспашку, с рожками бигуди на голове. Отец продолжает угрюмо насвистывать. Я, скосив глаз, вижу обожженную солнцем шею и тяжелую волосатую руку – он сидит, подперев щеку ладонью.

Отец смотрит поверх моей головы и грызет горелую спичку. Это значит: у него кончились папиросы. Я поднимаюсь, иду в кухню, отыскиваю среди коробков завалявшуюся папиросу.

Вертит папиросу в руках. За спичками надо идти в дом. Я жду, когда он попросит меня сходить за ними. Отец молчит. Он знает: стоит ему раскрыть рот, прорвутся мои вопросы.

Папироса летит на землю. Мимо бредет курица Деткиных, изувеченная сине-красной раскраской, чтобы соседи не спутали ее со своими. Курица целится в папиросу, наконец, клюет ее, дернув раскрашенной шеей.

Отец тихонько насвистывает «Жура-жура-журавель…».

Мы сидим час, второй. Я упрямо не иду в дом за рубашкой, продолжаю дрожать. Он делает вид, что не видит моих синих коленок и гусиной кожи.

Радио играет гимн. Восемь часов. Во дворе появляется Деткин в полосатой пижаме. Он зевает, почесывает под пижамой живот. Замечает нас, подсаживается рядом, закуривает, Кашляет.

– Догадываешься, зачем тебя вызвали?

Отец кивает.

– Я тебе десять раз говорил: выполняй только свой план, выполняй только порученный тебе объем работ и не поддерживай Журавлева. Ему терять нечего – у него идея-фикс. У тебя же семья, дом, годы безупречной работы. – Деткин поднимается и, уходя, хлопает меня по плечу. – Видишь, парень, взрослые знают: я прав. Так что не горячись, не спорь. Мотай на ус ошибки взрослых и слушайся советов умных людей. Проживешь без ненужных осложнений.

– Что случилось? – Я трясу отца за плечо.

– Готовь завтрак, воды мне вскипяти… бриться стану…

…Мы полдня слонялись друг за другом по дому. Странно, отцу некуда было спешить. Затем оделись. Он на четверть часа зашел в управление, я ждал его у ворот.

Забрели на базар, походили меж рядов, купили у узбеков два килограмма винограда. Оба виноград не любили, потому не съели и половины. Попали в кино на детский сеанс. В фойе – ни души. Отец пил пиво у стойки и смотрел в окно. Очевидно, самые потерянные люди те, которых «освободили», как говорит Деткин, от работы: человек лишний.

Вечером отец рассеянно расхаживал по комнате и насвистывал «Журу». Я валялся на диване. Он затих, я поднял голову. Он вертел в пальцах подобранный мною в балке обломок плиты.

– Фосфоритная плита… Где взял?

– На Барса-Кельмес.

– Любопытно…

– Возьми меня с собой – покажу. Вам те балки не отыскать.

Отец как-то угас, бросил образец на подоконник.

– Без толку, Димка… Столько километров просмотрено! Фосгальки да желваков этих самых, – он щелчком отбросил гальку в форме витой ракушки, – сколько хочешь. Эта из выгреба? Бедные, видать, здесь фосфориты. Правда, по мысли Журавлева, на севере района должны оказаться мощные пласты. Да ведь не идти же за семь верст киселя хлебать, гнать маршруты из-за каждого камешка! Слезай с дивана, я поваляюсь.

Я сидел за столом с книгой и второй час читал двадцать четвертую страницу. Отец дремал: завтра ему возвращаться в партию.

Я решился, спросил, наконец, что произошло в партии. Деткин утром мне сказал: отец шел на поводу у своего старшего геолога, у Журавлева. Отец вел непредусмотренные управлением маршруты, искал фосфориты? Отец ответил сонно и нехотя:

– Фосфориты в нашем районе рассеянно залегают. Таково давнее представление. Журавлеву принадлежит теория залегания местных пластовых фосфоритов. На словах все было гладко. На деле – отвечает моя шея.

– Ты осуждаешь Журавлева? Он со сломанной рукой вернулся в партию. Если он так верит – значит он прав.

– Хватит болтать! Дай мне вздремнуть!

– Дерзать, конечно, надо. Вопрос – когда следует начинать, – сказал Николай. – Мой отец, может быть, огрубляет с прямотой пожившего человека, но в главном он прав: надо много знать, прежде чем заявлять о своем праве на поиски, и не рисковать попусту. Во всем нужна система, осторожность, уменье. Уменье приходит с возрастом. Всякий риск – отец прав – несет хлопоты, неудобства и бесполезную ответственность.

Тогда, ночью в степи, возле больного Яшки и злых Шпаковских, которым я кричал свои доводы в спину, я открыл понятие «ответственность» и был напуган. Позже-то понял, что в череде открытий это не самое горькое. Николай, как обычно, прав. Я старался слушать его внимательно. Я пришел к нему с разговором – много ли ныне людей из породы первооткрывателей, и каждому ли из них выпадет планида.

– Все понятно, – рассеянно прервал я Николая. – А Магеллан, Дежнев, Менделеев, конструкторы наших межпланетных кораблей?..

– Опять ты за свое! Сколько раз я клал тебя на лопатки! Времена Магеллана, Колумба, Дежнева – словом, землепроходцев– прошли. То была потребность времени. Оставались на земле «белые пятна», и какие-то люди волей-неволей наталкивались на них. Колумб, например, открывая Америку, думал, что открывает Индию. Эдисон сделал простое открытие – нить накаливания. Через лет пять подобное открытие сделал бы какой-нибудь француз или англичанин, накопивший знаний не менее Эдисона и живший в год назревшего открытия. Был такой скульптор – Микеланджело. Тоже считается первооткрывателем. Этот итальянец не превзошел древних греков, которые жили две тысячи лет назад. Видишь, роль личных качеств ничтожно мала!

– Значит, нам сидеть и ждать времени, когда у младшего Шпаковского случайно получится самолет новой конструкции, а я нечаянно открою месторождение? А если мы не дождемся? И случайно не станем первооткрывателями?

– Станете ли? Тебя опередят! Все твои старания безрезультатны! Надежды лопнут, как пузыри. Вокруг миллионы – вдумайся, миллионы! – образованных людей. Например, твой отец… Волевой, опытный работник. Но ошибочно выбрал цель… Разве не так?

– Я не знаю…

Отец, бывалый геолог, самоуверенный человек, и тот сдается. Значит, Николай и его отец, Деткин-старший, правы – выше обстоятельств не прыгнешь! Всему свое время… Что сможешь ты, пацан, если сдает даже сильный человек – твой отец?.. Может, прав Деткин? Ему-то, главному геологу Жаманкайской комплексной экспедиции, можно верить!

Мама говорит, что не встречала до сих пор столь организованного и собранного парня, как Николай Деткин.

По утрам – 15 минут – Николай делает гимнастику. Затем завтракает. Жует он медленно: от плохо разжеванной пищи портится желудок. Затем читает или фотографирует – кур, забор, тетю Веру, Яшку…

Николая зачислили в 9-й класс «Б» нашей школы. Тете Вере сказали, будто 9-й «Б» считается самым хулиганским среди старших классов школы, и потому Николай не пытался сойтись поближе с кем-либо из однокашников.

После обеда Николай лежит с книжкой на диване или просматривает свои альбомы с марками. По настоянию Николая я завел такой же альбом. Яшке альбом подарила тетя Вера. Николай выделил нам по сотне марок, которые мы расклеили по темам. Николай выписал для Яшки марки из московских магазинов, и тут Яшкин альбом пропал. Яшка ходил за каждым по пятам и просил помочь отыскать его альбом. Неделей позже зоркая тетя Вера обнаружила альбом в яме уборной, куда хитрюга Яшка сунул его в минуту ненависти ко всякому системному коллекционированию. Я не вернул Николаю его марки из боязни обидеть его, и потому, по совету и с помощью Яшки, привязав к своему альбому кирпич, прочно утопил его в той же яме.

Свой велосипед с моторчиком Николай ежедневно по утрам протирает с помощью десятка разноцветных тряпочек. Мне, признаться, ездить на велосипеде с моторчиком кажется унизительным. Мой бывалый «конь» – с погнутой рамой, с «восьмеркой» на переднем и с «дыней» на заднем колесе – вечно валяется в самых неподходящих местах и мокнет под дождем. На этом ветеране мы катаемся вчетвером – на руль садится обычно младший Шпаковский.

Николай дивится долготерпению моего велосипеда и моей беззаботности.

– …Какой ты, Дима, разбросанный! – сказал он однажды. – Давай отремонтируем твой велосипед, и ты станешь ухаживать за ним. Это же вещь, чудачок!..

Я собрался было засучить рукава и с помощью Николая разобрать велосипед. Он возразил: сами мы толком не сделаем, нечего и браться. Через полчаса мы стояли в сумрачном гараже экспедиции перед белозубым слесарем, который согласился перебрать и отремонтировать велосипед.

На следующий день я привел велосипед домой. Николай, хмурясь, осмотрел его и сказал выглянувшей из кухни тете Вере:

– Жулик этот слесарь! Переднее колесо сменил.

– Все они жулье, – с готовностью подтвердила тетя Вера.

– Наверняка это колесо с трещиной во втулке или в ободе, – сказал Николай.

– …Вот ведь люди вокруг какие! – закричала тетя Вера. – Так и норовят тебя надуть.

– Почему надуть? – возразил я. – Колесо новее моего. Разве не видите?

– Мало прожил, людей не знаешь, – усмехнулась тетя Вера. – Часовщики-то что делают? Отнесла я как-то часы в ремонт – в тот год как раз мы ковер купили и Гагарин полетел… Отнесла, значит, часы, отремонтировали их, а они через полгода встали. Ось, подлец, какую-то заменил! Вот что они делают, твои честные люди.

Мне хотелось зло возразить тете Вере, доказать ей, что слесарь честный человек и не собирался меня надуть. Я перевернул велосипед, снял колесо и полчаса возился с ним, осматривая. Тетя Вера и Николай стояли и смотрели.

– Целехонькое колесо, – наконец сказал я. – Зря вы на слесаря.

Веселый слесарь мне понравился.

Деткиных мое возражение взбесило.

– Мы его обливаем грязью? Так по-твоему? – сузил глаза Николай.

– Что ты его защищаешь? Нынче только отцу родному можно верить! – кричала мне вслед тетя Вера. – Непонятный ты парень!

В гараж мы входили вместе с Николаем. Слесарь сидел на верстаке, болтал ногами и рассказывал товарищу про зайца, которому взбрело на ум посвататься к лисе.

Николай положил колесо на верстак. Слесарь замолк и с удивлением спросил:

– Авария?

Николай молчал – выжидал, когда слесарь выдаст себя. Я не сводил глаз со слесаря. Тот повертел колесо, как руль автомашины, пропел:

– Еду-еду я по свету…

– Паясничает, – шепнул мне Николай.

– Так в чем дело, ребятки?

– Разве не понимаете?

– Колесо как колесо.

– Нет, вы все-таки взгляните внимательнее.

Николай давал понять, что подозревает слесаря. У меня от стыда заполыхали уши.

– Не мое колесо, – враждебно сказал я.

Слесарь присвистнул, почесал согнутым пальцем за ухом.

– Перепутал, стало быть.

– А где наше колесо? – наседал Николай.

– Стало быть, на другом велосипеде.

– Так верните его.

– «Верните»?.. Я с того мужика деньги получил. Уехал он на бахчу на вашем колесе. Завтра отберу… Так вот, лиса зайцу отвечает…

На улице Николай спросил:

– Ты заметил, как он юлил? То-то. На пол-литра за твое колесо получил, я уверен.

Я плелся следом за Николаем до самых наших ворот и клял себя за свое слабохарактерное «да, заметил». Слесарь просто перепутал колеса, в гараже-то полумрак… Эта разноголосица злила.

– Слесарь не лжет! – крикнул я. – Он перепутал колеса!

– Вот именно – перепутал! – Николай снисходительно посмотрел на меня сверху вниз. – Вот именно – пе-ре-пу-тал, наивный ты человек. Постой, куда ты?

– В гараж. Пусть у меня остается это колесо. Какое вам дело? Велосипед-то мой!

– Грубиян ты, Дима, – огорченно сказал Николай мне вслед.

ПРОЩАНИЕ С ЯШКОЙ

Мы с Яшкой сидим на перилах крыльца. Час назад на нашу крышу плюхнулся массивный дымяк с наполовину связанными крыльями: видно, был продан – возвращается к старому хозяину. Он дико косил на преследовавших его братьев Шпаковских. Раскаленный шифер жег братьям пятки, они переругивались.

– Отдай мне сачок, дубина! Я его отсюда достану!

– Отстань, трепач…

Голубь приседал, готовясь сорваться, но он был измотан, зоб у него ходил ходуном, и, отступая, судорожно карабкался по скату, срывался, скреб шифер коготками.

– Дим, Журавля с работы гонят. От Шути знаю, – сказал старший.

Прошлым летом он свалился с крыши трехэтажной школы, но уцелел – попал на кучу песка, привезенного ремонтной бригадой. С тех пор он был за осторожное передвижение по крышам; сейчас он то и дело объявлял голубю-чужаку перемирие. Младшего злила его осторожность.

– От Шути? – удивился я.

– Шутя сегодня вернулся с Жилянки.

– Не пускай его на тот край, размазня! За крышу держись! – закричал младший.

Охота на голубя продолжалась.

Завтра утром Яшка уезжает в Ленинград.

– В восемь сорок поезд… Чемодан я собрал. Послезавтра буду в Ленинграде, – сказал Яшка.

Спроси я сейчас что-либо относящееся к поезду, сборам, училищу, Яшка в сто первый раз расскажет, как год назад он приехал в Ленинград и в вестибюле нахимовского училища старшина первой статьи остановил его и велел застегнуть верхнюю пуговицу рубашки, как назавтра тот же старшина повел роту в госпиталь на медосмотр и как Яшка якобы на «отлично» сдал русский и арифметику – это уж совсем невероятно! – как его зачислили во вторую роту и отправили в лагерь.

– Доеду с тобой до сто второго разъезда, оттуда вернусь на товарняке или пешком, – сказал я.

– Как в прошлом году? Да?.. Вы уж в седьмой перешли. А у меня год пропал…

Я клял себя за болтливость. Яшка осень и зиму просидел возле больной матери, после ее смерти серьезно заболел и в Ленинград уже не вернулся.

– Шутя идет, – сказал сверху старший Шпаковский.

Шутя работал водовозом в кос-истекской партии у моего отца. За два месяца в степи он высох, почернел, вытянулся. Среди нас он самый старший – ему шестнадцатый.

Шутя остановился возле Николая и впился глазами в небо. Николай кончил чистить картошку и вытирал тряпочкой свой перочинный нож. На крыше братья, много раз обманутые Шутей и, однако, неспособные к сопротивлению, тянули шеи вверх – их тени пересекали двор. Яшка не верил Шуте, но по слабоволию сделал ладонь козырьком. Николай не выдержал и тоже поднял голову.

Шутина нога сменила местами ведра с очищенной картошкой и кожурками. Это движение отрезвило меня – я ведь тоже едва сдерживался, чтобы не вскинуть подбородок в небо. Шутя хохотнул и направился к нашему крыльцу.

Николай понял – его дурачили, растерялся, схватил ведро, прошагал к помойному ящику и размахнулся: картофелины градом ударили по доскам и поскакали по земле.

За ними помчались куры. Дождавшись вопля тети Веры, мы отвернулись.

– Журавлева сняли! Знаешь? – сказал мне Шутя зло.

– Чего ты на меня-то? Я-то при чем? – ответил я.

– Эх, не дали Журавлю дело до конца довести! Ведь обнаружить один-два выхода фосфоритов, и стало бы очевидно – Журавель прав.

– И это бы спасло его? – спросил Яшка. – Эх, жаль, я уезжаю.

– Ничего теперь ему не поможет. Во-первых, Яшка уезжает, во-вторых, совещание послезавтра – я от Николая узнал, а он от своего отца.

Шутю задела моя осведомленность.

В это время младший Шпаковский с воплем съехал вниз и непонятно каким образом задержался на краю крыши.

– Снимайте! – потребовал он шепотом.

– Подожди. Ремонт начнется – песок привезут, – ответил я.

– Я знаю точно: фосфориты по Карагачу есть! Вышку там поставила тамдинская партия. Приезжаю на третий день бурения – фосфорит пошел. Работягам что – пошел так пошел. Тут погиб начальник Ленинградской гидрогеологической экспедиции, работяги ушли его искать, вышку бросили, и она сгорела – молния в нее попала… Вторую – вместо сгоревшей– поставили южнее, у речки Карагач, чтобы воду возить не надо было. Я один раз заглядывал к ним, смотрел керны – фосфоритов не было. Фосфориты, сам знаешь, залегают с крутыми углами наклона. Может, я один и помню о фосфоритах под той горой, – сказал Шутя, – и вам дуракам, запросто все выложил.

– Ничего там нет. Пора понять, не маленький! Геологи и те без толку мотаются… Знаешь, что у моего отца партию отнимают?

Шутя сочувственно кивнул.

– Короче, на Акжар утром уходит машина. Подбросит нас до Кара-Бутака, а дальше пешком. – Шутя поднял голову. – Висишь?

– Снимай, говорю! – прошипел в ответ младший Шпаковский.

Кричать он не решался, видимо ощущая крик как резкое движение. Старший попытался дотянуться сачком до брата, поскользнулся и теперь отсиживался на гребне крыши, кричал младшему, что он предупреждал, сердито требовал от нас помощи.

Шутя поставил братьям условие:

– Шпаковские, завтра в степь с нами пойдете?

– Яшка уедет! Таскать на себе будет некого! – дополнил я.

– Нам завтра некогда! – пропищал младший.

– Конечно. Ты будешь лежать в больнице, – сказал Шутя.

– Пацаны, снимайте же… – взмолился старший, ерзая на гребне крыши.

Наконец Шпаковские сдались. Я вынес одеяло, позвал Николая.

Мы крикнули – гоп! – и поймали младшего. Он размял затекшие лопатки и опять полез на крышу.

– Ты знаешь Карагач в том месте, где он подходит к отрогам? – спросил меня Шутя.

– Зря сходите! – отвернулся я.

– Знаешь?

– Без толку!

– Знаешь Карагач, спрашиваю?

– Немного. Колодец возле старых казахских могил. Западнее аул, Карагач называется. Тригопункт насыпан километрах в трех от аула…

– А породы?

Я сходил за тетрадкой, которую третий год брал в степь, прочел:

– «Суглинки бурые, песчанистые, с редкой кварцевой галькой…» Да, фосфориты встречаются… Пластовые. «Вмещающая порода – кремний…»

Шутя кивнул.

– Знаете вы хотя бы, как выглядит фосфоритная плита? Насколько я заметил, вы невежды в минералогии. Она темного, буровато-серого цвета… – вмешался Николай.

– Брось нас учить, – грубо ответил Шутя. – Не спрашивают, так не сплясывай.

Николай взглянул на меня, пожал плечами – дескать, чего с них взять, с твоих друзей, – и ушел.

Во дворе появился Толька Веревкин, доложил Шуте: машина выходит с автобазы в 6.15, сядем у бензоколонки.

Этот неповоротливый Толька Веревкин раньше ходил у Шути в адъютантах. Три года назад Шутя его разжаловал – они было поехали на Кубу, но на какой-то ближней станции за Веревкиным погнался радикулитный милиционер с одышкой и поймал его. Далее Шутя следовал один на товарняках. Ночью ему на телогрейку попала искра – проснулся он в трусах. В таком виде появляться на Кубе Шутя не захотел, потому отдал себя в руки дорожной милиции, выспался на чистых простынях в детской комнате и вернулся домой.

Шутя напомнил Веревкину насчет рюкзака, термоса, темных очков. Я смотрел на них, как взрослый на детей. Ну, будут день идти к горизонту! Ну, пройдут маршрутом с грошовым результатом! Николай говорит: беспочвенные мечтания – та же линия горизонта, она отодвигается по мере того, как к ней приближаешься.

– Дим, а с Акжарской дороги выйдем на Карагач? – спросил Шутя.

– Сойдите с машины в том месте, где дорогу пересекает эмбенский нефтепровод. Километров пять идите вдоль нефтепровода. Повернете влево по гряде. Через пять часов ходьбы увидите тальники. Речка там узкая, глубокая… Скажи ребятам, когда станете расходиться, пусть не возвращаются на Акжарскую дорогу. Пусть выходят на Каргалинскую… Она на восток от вашей точки.

– Чего ты мне разжевываешь? Утром на месте объяснишь.

– В том и дело… – Я было замялся, но встретился глазами с Николаем – он держался как зритель на забавном спектакле, – закончил: – Я не пойду с вами. Людей-то смешить! Что мы умеем? Разве мы поможем Журавлю?.. Даже если его теория и верна… Чего от нас толку?..

Я трусил, ждал, вот сейчас Шутя загогочет и высмеет меня перед Николаем. Шутя беспощаден и неизменно находчив.

Лица братьев Шпаковских выражали непонимание, Шутя причмокнул, Яшка смотрел на меня жалобно.

Еще бы, с некоторых пор он считал меня старшим другом, хвастался мной и подражал мне.

– Ты работал с Журавлем в степи? Мужики, которые были с ним в Афганистане…

– Знаешь, Шутя, моего отца снимают? Он сейчас кается, что поверил в теории Журавля, да поздно.

Я вошел в дом, все пятеро ринулись следом и стали в прихожей. Напрасно я удирал сюда – то, что я усомнился в Журе, потрясло Шутю настолько, что он сейчас не способен был острить. Он схватил меня за плечо.

– Не пойдешь с нами? Журу продаешь!

– Коли так, уходи отсюда!

…Яшка догнал меня за последними домами. Мы спустились в подъяр и легли на траву. Я долго и путано рассказывал ему, отчего не верю в Журавлева и как мне жаль отца. Ведь у него нет высшего образования, и он столько лет работал, прежде чем его назначили начальником партии.

– Все это так, – сказал Яшка, – но ты останешься один. Я сегодня уезжаю. Как ты будешь без Шути, Шпаковских? А? Я знаю, как плохо одному. Это не жизнь… даже в обществе козла… – Яшка вспомнил свою робинзонаду. – Как бы мне жить… если бы ты тогда меня не нашел? Когда ты с друзьями не в ногу, тут что-то не так, – сказал Яшка. – Пойдем, меня тетя Вера ждет, надо собираться.

Тетя Вера накричала на Яшку, обозвала разгильдяем и тычками угнала в дом.

…В 6 утра тетя Вера постучала мне, в окно и спросила, где Яшка. Я ответил – спит, наверное. Тетя Вера закричала, что сил у нее больше нет, что у нее своя семья, и теперь пусть все идет само собой, пусть Яшка сам устраивает свою судьбу, слава богу, он не маленький, она посмотрит, куда он денется, когда ему за опоздание откажут в училище…

За завтраком Николай показал мне Яшкину записку: «Вернусь завтра. Пожалуйста, извините. Яша».

Я встал из-за стола и побрел на улицу. Страшное дело! Яшку со свету сживут, когда он вернется… А он ради меня пошел с Шутей. Сейчас я припомнил наш разговор в подъяре.

Вечером я залез на крышу, долго сидел, глядя, как медленно уходит в темноту степь.

После ужина я сказал Николаю:

– Не попытаться ли разыскать одну балку?.. Там, кажется, фосфоритные плиты…

– Вы в тот раз заблудились… Нелегко балку разыскать!

– Найдем.

– А если и найдете? Если те плиты – песчаник?

– Я принес оттуда обломок фосфоритной плиты.

– Ну, две плиты в двадцати балках выглядывают наружу!.. А песчаника сколько? Кстати, завтра вернутся «первооткрыватели» Карагача. Это будет тебе в науку.

…Они вернулись днем. Младший Шпаковский, встреченный нами на улице, ликовал. Он тащил домой рюкзаки.

Яшка не решился идти домой, дожидался Николая, который заступился бы за него перед тетей Верой, и сидел у Шути.

Он не ожидал от меня такого порыва радости и опешил. А я, как ненормальный, бил его по спине и повторял:

– Где? Рассказывай! Где?

Николай с удивлением наблюдал за мной. Веревкин и Шутя сидели на корточках перед развязанным рюкзаком, из него торчали куски желто-серого пористого камня. Я вытащил образец. Поднял голову, встретился глазами с Яшкой. Он ухмыльнулся. Я не обиделся бы, отбери ребята этот кусок желто-серого камня и прогони меня прочь. Видать, я втайне ждал, что мне снова поверится в мои прикрытые бурьяном и перекати-полем обнажения.

Рука Николая высунулась из-за моего плеча, взяла у меня образец. Повертела и сунула обратно в рюкзак. Подбежавший младший брат сообщил:

– Жура на совещании в кабинете главного геолога!

Прямо с рюкзаками мы ворвались в управление, кинулись в темном коридоре на свет приоткрытой двери и, гомоном подбадривая себя, заполнили кабинет Деткина. Сидевшие вдоль стен геологи уставились на нас, затем перевели глаза на Шутю. Он подошел к столу Деткина и со стуком положил перед ним образец.

– Э-э… Что это значит?.. Вы же мне стекло поломали!.. Безобразие…

– Фосфориты нашли!

– Ну и что?

– Павел Петрович, объясните ему, – повернулся Шутя к сидевшему в углу Журавлеву.

Деткин пожал плечами.

– Чего тут объяснять? Это обыкновенный песчаник! – и вернул образец Шуте.

Стало тихо. Геологи заулыбались. Шутя размахнулся, и – елки-палки, как не промахнулся! – образец вылетел в полураскрытое окно.

Мы долго сидели в углу управленческого двора и угрюмо комочками сухой глины бросали в бродивших вокруг кур.

Вернувшись домой, я прошел к Николаю.

– Ну, мой друг, получил урок?

– Ты знал, что это песчаник?

– Я чуточку лучше любого из вас знаю камешки! – усмехнулся Николай.

– Думаешь, поступил честно, когда молчал?

Николай потянулся – он мыл ноги перед сном – и легонько рассмеялся.