Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

КТО ИЗ НАС ЕЛ МАЛО КАШИ?

Николай до выходки Шпаковских с петухами всерьез на Барса-Кельмес не собирался. Но он не мог забыть, как Шпаковские продемонстрировали нам его беспомощность, и это все решило. Скрепя сердце он позвал с собой Шпаковских: одна голова, мол, хорошо, да пять лучше. Яшку тетя Вера по настоянию Николая тоже отпустила с нами. Женщина, которая согласилась прихватить с собой Яшку в Ленинград, отъезжала только через пять дней.

Итак, мы тронулись в степь. Вдали желтели увалы – северная граница Барса-Кельмес.

Долго рассказывать, как мы спускались до русла Песчанки, повторяя наш первый маршрут, как день шли вверх по течению, как похрустывала под ногами белая горячая галька, как перепрыгивали мы реку Песчанку на одной ноге.

Я соскучился по зною, по ветру, собирал гальку и швырялся в редких чаек. Натолкнулся на высыпку щебенки бурого железняка, полез выше по берегу. Николай рассердился на меня за мои телячьи восторги, накричал.

Балки уходили влево и вправо от русла через каждый километр, похожие одна на другую. Иные более глубокие русла имели ручейки, тогда как Песчанка зачастую пересыхала на целые километры.

Мы шли и во все глаза высматривали «нашу балку» – левый поворот, обманувший нас месяц назад. Когда мы узнали «нашу балку» и прошли по ней километров десять, трое – кроме упрямого Яшки – заявили: «Балка не та». К вечеру вернулись к руслу, переночевали на низком правом берегу, и утром снова пошли, и только в полдень обнаружили «точно нашу балку». Разубедились в этом через пять часов ходьбы, когда ткнулись в забитый глиной проход.

– Сразу видно: точно не наша! – расхохотался старший Шпаковский. – Еще одну балку узнаем, и с меня хватит!

Как я ни отстаивал четвертую балку, как ни клялся и сколько ни бил ногой в узнанный мной камень со скошенным боком, ребята и Николай не поверили, и мне пришлось, ругая их в спины, вернуться за ними к руслу.

Когда «узнали» пятую балку, сомневаться в ее подлинности начали, не пускаясь в странствия. В ход пошли «камни с трещинами», «красные глиняные берега», «ложбины», «бугры», гнезда стрижей, норы хорьков, сусликов, повороты, ямы и прочие приметы, которые помнил один и в глаза не видал другой.

Я предложил поверить мне и сказал, что дальше маршрут поведу я. Николай попросил меня замолчать.

Послушайте меня, – сказал он. – Даже если бы мы отобрали только пять поворотов, то, чтобы проверить их, надо в лучшем случае пройти сто пятьдесят километров. Это невозможно! Как видите, выше себя не прыгнешь. И какие тут выходы фосфоритов, когда балку отыскать не можем? Теперь, если вам скажут: безвыходных положений не бывает, приведите пример поисков «нашей балки»… Причем, заметьте, за два дня наших хождений по ответвлениям балок мы не встретили ни одной фосфоритной плиты. Очевидно, Дима что-то напутал. Или плиты ему померещились позднее под влиянием теории Журавлева. Выход один – возвращаться! Каждый здравомыслящий человек на нашем месте поступил бы так.

Ребята валялись на песке, задрав ноги, и лили друг на друга воду из фляжек.

– Я не лунатик – ходить взад-вперед по руслу, – сказал старший Шпаковский. – Поворачиваем оглобли.

Вместо того чтобы поддержать меня, Николай подталкивал в спину: «Возьми рюкзак и возвращайся домой». Чего легче!

Я опять предложил пойти четвертой по счету выбранной балкой. Николай терпеливо привел прежние доводы: двадцать против одного – я ошибаюсь, ведь остальные балку не признают. А 30 километров тащиться попусту… Плиты – как дважды два – могут оказаться песчаником… А если и фосфоритные… Две плиты на всю Барса-Кельмес…

Все это так, Николай прав. Но… Журавлев однажды рассказал: и другие землепроходцы до Дежнева подходили к восточному мысу Чукотки, но давали слабака. Может быть, им тоже говорили те, кто не надеялся на свое упорство: бабушка надвое сказала, мыс это или край света.

У Дежнева хватило воли и веры сделать последние шаги, и он первым вошел с севера в Тихий океан.

– Журавлев говорит, кроме знаний в голове и продуктов в рюкзаке, надо уметь не скиснуть под конец, – сказал я.

– Опять Журавлев! – пожал плечами Николай. – При чем он здесь-то?

– Не знаю, бывают ли безвыходные положения. Не в том дело. Только, думаю, если мы сейчас сдадим, то, когда вырастем, тоже будем сдаваться в трудных случаях, – стоял я на своем. – Ребята, попытаемся еще раз, а? Я уверен, четвертая балка – та, где скошенный камень под берегом, – наша. Попытаемся, ребята?

– Сам видишь, никто не хочет идти. Яшке надо в дорогу собираться. Шпаковским надоели поиски, к тому же они завтра едут в плодосовхоз за ранетками. Еда у нас кончается. Сам видишь, как все складывается, – Николай положил мне руку на плечо.

Я соглашался и не соглашался с Николаем. Да, он прав: как тут найдешь балку среди близнецов? А если бы Дежнев остался сидеть дома на печи, пасуя перед дальними дорогами? И я опять сказал:

– Ребята, попробуем, а?

Шпаковские даже не пошевелились – их убедили доводы Николая. Яшка развел руками. Настаивать было бесполезно.

Я поднял рюкзак и, пнув попавший под ногу камень, побрел следом за ребятами. Видно, Николай прав. Нечего трепыхаться, как любит говорить Деткин-старший.

– Эх, мало мы каши ели! – крикнул я в спины ребятам.

Вернулись мы в поселок ночью, в дождь. Без Николая.

И вот почему. От Благодарного на машине мы добрались только до карьера, что километрах в десяти от поселка. Темнело, накрапывал дождь. На случайную оказию в это время надеяться смешно, и мы пошли пешком. На повороте малоезженой дороги, в глинистой балочке, куда поселковские хозяева ездят на ишаках за глиной на саман, мы увидели машину с зерном. Склон взбит колесами, в жирной глине лоснятся вырезы колеи. Шофер – паренек лет восемнадцати – обрадовался нам, как родным, попросил хлеба и стал клясть на чем свет стоит машину, погоду, балочку и степь. Шофер сказал, что его зовут Мишей, сам он курский и что хорошо бы наломать тальника.

– Хлеб, мужики, везу на элеватор! Мокнет хлеб! Погода треклятая…

Мы, продрогшие под дождем, мигом промчались километр до ближних тальников. Окостеневшими руками наломали скользкие неподатливые талины и вернулись с большими охапками.

Миша отвел машину по балочке, разогнал ее и попытался с маху взять скользкий, исковерканный колесами склон.

Мы лезли под грузовик, бросали охапки тальника, что-то натужно кричали, толкали машину, она ревела, как стадо коров, и боком опять сползала в балку.

Мы стряхивали с лиц и одежды ошметки глины, летевшие из-под колес. По нашим спинам хлестали толстые, как вожжи, струи ливня.

После шестого штурма склон стал месивом из перепаханной глины и прутьев.

– Достаточно! – сказал Николай, когда мы уселись под машину с подветренной стороны, кутаясь в мокрые, отяжелевшие куртки. – Без толку катать машину туда-сюда.

В конце концов сейчас на элеваторах принимают сырое зерно, научились сушить. Верно, Миша? Завтра утром выйдешь на дорогу, поймаешь машину. Вытащат…

Остальные отмалчивались. Миша пытался насвистывать, звал погреться в кабину, предлагал папиросы – «от курева теплее». Я думал: «Неужели, елки-палки, сдадимся? Ведь у нас двенадцать рук».

Я полез в кабину, потеснил сидевшего рядом с Мишей Яшку.

– Слушайте, а если нам срыть самое крутое место?

– Срыть?.. Не выйдет… Вскопать – дело другое. Да одна лопата, провозимся до Христова дня…

Я подобрал валявшуюся поодаль лопату и побрел, опираясь на черенок, вверх по склону.

Копали поочередно. По пять минут на человека. Копали судорожно и рвали друг у друга лопату. После третьей моей очереди у меня на ладонях вспухли мозоли. Шпаковские опять бегали куда-то за тальником и притащили две огромные связки.

Казалось, на этот раз машина вырвется. Передние колеса сантиметр за сантиметром вылезали за выгиб склона, мы, озверевшие, орущие, как дикари в джунглях, яростно толкали машину в скользкие борта. Под колеса полетели рюкзаки, куртки, и в тот момент, когда Миша крикнул мне:. «Уйди-и! Задавлю-ю!» – и я отскочил, тяжелая машина, утюжа колесами склон, пошла вниз.

Мы с Николаем сели под кузовом, прижавшись плечом к плечу. Вернулись Шпаковские, принесли подобранные в колеях рюкзаки, куртки. Мы устали и не в силах были заставить себя натянуть грязную холодную одежду. Берегли остатки тепла под мокрыми рубашками.

– Повезло нам… – пробурчал Николай. – Давай подзови ребят. Сколько тут ни сиди, теплее не будет. Надо скорее до дому добираться.

– Я не пойду, – мотнул я головой.

– Странный человек! Зерно на элеваторе высушат. Шоферу ничего не сделается, в кабине отсидится. Машина просидит в этой яме до утра. Бессмысленное занятие – бросать под колеса куртки, – уговаривал меня Николай.

Шофер Миша в какой раз отправился вдоль балки искать склон положе. Я катал в бесчувственных пальцах колючий шарик татарника и уже не вздрагивал, когда меж лопаток сбегала струйка.

Миша вернулся. Полез в кабину, где жался в угол Яшка, оттуда сказал:

– Ничего, цуцики, перезимуем. А в том углу балочки дерн крепкий.

– Ну, руки кверху, что ли? – старший Шпаковский хрипло рассмеялся. – Шути на вас нету…

– Одной лопатой много дерна не нарежешь.

– Два ножа есть… Пошли, Николай? Яшку назначим ишаком – станет дерн перевозить.

Где-то в середине ночи Миша, забирая в охапку нарезанные нами куски дерна, крякнул и сказал:

– Шли бы и вы, пацаны, домой.

– Кто ушел?

– Этот… длинный. Николаем звать…

– Васька, подрезай с этой стороны! Да не так! Дай мне лопату! – ни с того ни с сего накричал я на Шпаковского.

Непонятно как, но машина из балки выбралась.

Мы немного посидели, собрали изжеванные колесами куртки, рюкзаки и полезли в кузов.

Вскоре замигали вдали, в мокрой темноте, огоньки поселка. На повороте свет фар выхватил ходуном ходившие под ветром тальники и прижавшегося к обочине Николая. Он ссутулился, жалкий на просторной ветреной дороге. Я затарабанил по крыше кабины, спрыгнул, не ожидая, пока машина остановится, и подбежал к нему.

– Что же ты… так?

– Как? – он усмехнулся. – Перегнали вы меня…

Я вернулся к машине. Меня подняли в кузов четыре руки.

…Видно, самый трудный переход – последний.

– Неужели мой отец потому и сдал, что у него не хватило уверенности и сил до конца оставаться рядом с Журавлевым и закончить разведку наперекор Деткину-старшему?

У ДОРОГИ НА ВОСТОК

Мы сидим у ворот пыльного кос-истекского базарчика, заглатываем куски арбуза и спорим о том, нужен ли военный флот на Аральском море. Год назад я там был – два километра пройдешь от берега, и все тебе по пуп. Яшка после зачисления его в нахимовское училище готов был на каждой луже строить военно-морскую базу.

Этой ночью Яшка уезжает в Ленинград. Ему, здраво рассуждая, следовало бы быть не со мной, а с братьями Шпаковскими и Веревкиным, которые сейчас тряслись на дряхлом автобусе по дороге в поселок.

Яшка остался со мной. Мы толковали сейчас обо всем, что на ум взбредет, одного не трогали – как быть: ведь Яшкин поезд уходит в ночь, а до поселка отсюда 70 километров.

Барса-Кельмес – безводная земля. Скот пасти негде, редкие аулы и небольшие поселки расположены по ее южным границам. Сегодня мы пытались в четвертый раз отыскать балку на Барса-Кельмес.

На этот раз приехали в Кос-Истек – сюда, где сидим сейчас и выковыриваем пальцами арбузную мякоть. Из Кос-Истека вчера ушли в Акжар, полдня просидели на буровой, надеялись поймать машину на Барса-Кельмес. На буровую заглянул начальник акжарской партии Булат Джансугуров – папин друг. Мы пошли его проводить. Ребята уныло плелись следом. Они хотели идти купаться. Я нес молоток, по дороге Яшка потерял темные очки Булата.

– Лет пятнадцать назад на юг Барса-Кельмес заглядывал отряд Журавлева, – сказал нам Булат. – Он бы вашу балочку живо отыскал. Да Журавлеву сейчас некогда. Приехала какая-то комиссия…

Проводили Булата до шурфов, вернулись в Кос-Истек, и ребята уехали.

Разве это разведка – сидеть возле арб с арбузами и плеваться семечками? Степь – вот она, начинается в пятидесяти метрах… Но куда я один пойду?

Арбузной коркой я начертил на песке овал – массив Барса-Кельмес, по территории равный Нидерландам. Западный угол пересек линией – русло Песчанки… Где-то от середины линии отвел аппендикс – цепь балок первого маршрута… На песке все ясно. Я отшвырнул корку.

– Эй, пацаны!

Из кабины «ЗИЛа» выглядывал шофер в тельняшке.

– Пацаны! Оглохли? Сбегайте купите папирос.

Я принес папиросы. Спросил:

– Куда машина идет?

– В степь, – ухмыльнулся шофер, считая: сострил. Он кивнул на дорогу.

Эта дорога – мы знали – шла на восток вдоль южного края Барса-Кельмес.

– Тут, брат, такая сторона, куда ни тронься, все одно не к людям. Скоро разговаривать разучусь.

Машина тронулась.

Яшка схватил мой рюкзак – что он, с ума сошел? – и забросил его в кузов, как баскетбольный мяч в корзину. Затем сильно толкнул меня в спину:

– Лезь! Лезь!..

С его помощью я перевалил через борт, ободрал щеку о джутовый мешок, поднялся и… опомнился.

Яшка Страмболя – мой друг – бежал за машиной, постепенно отставая. До сих пор мне горько и досадно – я не помахал ему. Не встречались мы больше с Яшкой…

Укладываясь на мешках, я не знал, что машина идет на базу Ленинградской гидрогеологической экспедиции, что я встречу на базе Журавлева, Деткина и толстяка из Алма-Аты и что с ними пойду – как в приключенческой повести – по заброшенным колодцам Барса-Кельмес.

КОНЕЦ СКАЗКИ

– Где-то здесь! Ищите! – хрипло сказал Журавлев.

Я следом за Журавлевым, за мной Деткин и шофер побрели в угол балки искать колодец. Толстяк из Алма-Аты остался безразлично сидеть в тени машины.

Обшарили угол балки – колодца нет. Журавлев огляделся, потер покрасневшие от солнца глаза, мотнул головой.

– Здесь!

Колодец нашел Деткин. Он провалился в него ногой, отталкивая с дороги свалявшийся ком перекати-поля.

Под откинутым прочь, сухо зазвеневшим комом оказалась яма, забитая тем же перекати-полем. Из-под ног – я присел на корточки на краю ямы – с шуршанием потекла вниз сухая земля, струйками просачиваясь в темную, пахнувшую прелым глубину клубка.

Колодец расчищал сначала шофер, за ним Журавлев: у них руки длинные. Я сходил к машине за ведром. Связали ремни, принялись поддевать ведром рушившиеся от прикосновения ветви и корни. Подошел толстяк – виновник наших бед, – тяжело сел у края колодца и стал глядеть вниз. Глаза у него жадные. Еще бы! Со вчерашнего дня брели следом за машиной, которую обгонит черепаха, и на пятерых было две фляги воды.

Колодец очистили от тлевшей в нем годами бестолковой степной травы. Свесили вниз головы. Дно жирно поблескивало.

В вытащенном Журавлевым ведре – густая жижа цвета нефти. Он вытряхнул содержимое ведра на землю. В жиже суетятся, кособочат клешнями красные рачки. Они впервые увидели солнце.

– Напрело… Гадость какая! – прохрипел Деткин.

– Мерзость! – подтвердил толстяк, «Соколиный глаз», как вчера его назвал рассвирепевший Журавлев.

– Колодец не чищен лет пятнадцать. Казахи здесь теперь не кочуют, – объяснил Журавлев.

Он велел мне, Деткину и толстяку собирать топливо, шоферу – свежевать тушу сайгака, если она не протухла. Сам сходил к машине, отыскал в своей сумке мешочки для проб.

«Процеживать жижу станет», – догадался я.

Сайгачину варили почти без воды, в собственном жиру. Противно было жевать эту кашу из волокон.

– Ешь через «не хочу»! – рассердился на меня Журавлев. – Совсем скиснешь.

Я едва ворочал вспухшим языком. Полулежавший напротив меня Деткин смотрел в ведро с варевом бессмысленными глазами. У «грозы сайгаков» тоже пустые, равнодушные глаза. Шофер оказался хныкалкой – работает здесь первый год и до смерти боится степи. Жилистый выносливый Журавлев бодр, разговорчив, да и я держусь ничего. Вот, например, насильно толкаю в себя препротивное варево.

– Спать! – скомандовал Журавлев. – Кстати, вот… нацедил, так сказать, воды. Полощите рот. Глотать не советую.

Я держал во рту серую жидкость, не в силах заставить себя выплюнуть ее. Подошел Журавлев, отобрал у меня флягу.

– Выплюнь! Постыдись, дружище… Лет пятнадцать назад, там, восточнее, на Тургае, я отдал бы полжизни за стакан воды. А окажись он, протянул бы его другу. Он – так же. Славно, Димка, жить, ходить по земле, ног не жалеть, в товарищей верить… Ну, ложись вздремни… Меня сытого всегда тянет поговорить.

– А потом?

– Вечером мы с Деткиным пойдем дальше. Машину теперь тащить бессмысленно – впереди воды нет.

– На Песчанку станете выходить?

– Пожалуй, мы сейчас юго-восточнее русла.

– Я с вами! Пусть охотник и шофер останутся, во рту полощут.

– После потолкуем. Иди.

Я забрался под «газик», в тень. Нагретая солнцем машина пышет жаром. Рядом сопит Деткин. Ему, верно, снится, будто вечерком сидит он во дворе и колотит урюковые косточки.

Спал я тревожно, кошмаристо, и мерещилось мне: Журавлев и Деткин без меня ушли.

Проснувшись, я долго приходил в себя. Сон путался с явью. Видно, остальные переносили сайгачину столь же нелегко. Спали тяжело – с хрипом, с бормотанием, шофер плел во сне какую-то чушь. Я повернулся на спину. Лежал, глядя в степь, про себя разговаривал с Журавлевым, убеждал его так же, как и вчера, взять меня с собой.

…Вчера к домику гидрогеологов подкатил «газик». Из «газика» вышли Деткин, Журавлев и веселый толстяк в белом чесучовом костюме.

Журавлев мне не удивился.

– Салют! Добиваешь свой тысячный маршрут?

Я спросил, куда они едут, и попросил Журавлева взять меня с собой.

– Зачем тебе ехать со мной? Я сейчас подсудимый! Деткин везет этого толстяка на Чогур, оттуда на Кара-Су проедем, станут разбирать мои грехи и грехи твоего отца.

И все-таки они взяли меня с собой с намерением высадить по дороге в Ак-Бутаке. По дороге увидели стадо сайгаков. Деткин вытащил двустволку и подал толстяку. Азартный толстяк палил вовсю, убил самца-сайгака, и тут машина влетела в узкий, спрятанный за бугром овраг. Мы отделались испугом и легкими ушибами, но радиатор машине свернуло набок, и вода из трубок вытекла. Шофер и Журавлев кое-как подремонтировали радиатор, дождались темноты – ночью-то свежее – и поехали. Гоняясь за сайгаками, петляли, поэтому шофер отказался вести машину, и за руль сел Журавлев. Журавлев намечал дорогу по звездам. За ночь проехали километров двадцать – мотор быстро нагревался. На следующий день езда была самая смехотворная – полчаса едем, два часа стоим. У первого найденного колодца – степь в том месте горела, и колодец высох – Деткин скис, толстяк перестал шутить, у шофера глаза округлились. Дождались ночи. Журавлев повел машину дальше. И вот – радуйтесь! – нашли колодец, а в нем живут звери с клешнями.

…Мне уговаривать Журавлева не пришлось. Он кивнул:

– Собирайся! – и подсел к толстяку, что-то ему говоря.

Тот смотрел на Журавлева странными глазами. Туземец! Того не знает, что в степи подобные случаи – обычное дело. Будет другой раз знать, как приезжать в степь и мешать людям дурацкими разбирательствами!

Выспаться-то я выспался, но голова по-прежнему тяжелая, во рту противно от съеденной сайгачины, разговаривать трудно.

– Мальчика зачем с собой тащите? – спросил равнодушно толстяк.

– Парень вырос в степи! За вами приеду не раньше завтрашнего полудня, старайтесь больше спать.

…Много я ходил по степи, и так же гудело от утомления в ушах, деревенел язык, ломило в затылке, качало на ходу, не слушались ноги, только на этот раз было хуже некуда.

Я крепился: боялся, Журавлев пожалеет, что взял меня с собой.

Деткин неплохой ходок. Хотя с виду рыхл, медлителен.

В свое время, говорят, немало дней он провел в поисковых партиях.

Ночью холодно, но ходьба согревала. Потом выпала роса, выплыло из-за увалов солнце, расплавляя прохладные тени в балках, и опять начиналась жара, будь она проклята! За спиной оставались бесконечные медленные километры – балочки, увалы, равнинки, не отличимые одна от другой. Впереди – та же пегая, в черных пятнах степных пожаров, степь.

Журавлев, подбодряя меня, говорит:

– Скоро вода.

Мы спускаемся в пыльную балку, поросшую колючкой, на последнем дыхании, когда говоришь себе: «Дойду во-он до той плешины и сяду. Больше не могу!..»

В стороне блестит что-то крохотное. Я заставляю себя подойти, сажусь и неожиданно нашариваю ладонью значок. Яшкин значок «Юный турист»!

Мы сейчас пересекаем цепь балок нашего первого маршрута по Барса-Кельмес. Я смотрю в спины Деткину и Журавлеву, с трудом поднимаюсь и, разбрасывая свои ватные ноги, догоняю их и окликаю Журавлева.

– Передохнем?

– Потерпи, старина.

– Передохнем, – повторяю я и валюсь ему прямо под ноги. – Мы примерно в середине этого аппендикса. Пожалуй, ближе к тупику, чем к руслу.

– Ты про что? – косит на меня Журавлев.

– Я здесь был. Кусок фосфорита помните на подоконнике? Взят там. В балке…

Журавлев смотрит на меня.

– Ведь ты едва идешь, дохляк этакий! Неймется тебе. Шарить по балкам мы не станем. Сил у меня нет.

– Я бы пошел, да не могу. Тоже сил нет. Придется послать Деткина.

Мы хрипло смеемся. Деткин – он лежит шагах в пяти от нас, прикрыв голову шляпой, – приподымает голову, озирается. Он тоже едва тащит ноги.

– Сколько туда?..

– Километров десять-пятнадцать. Мы не туристы, – говорю я. – Любопытно!

– Только при чем тут бедняга Деткин? За что мы его с собой потащим? – бурчит Журавлев. – Натяни рубашку, сгоришь. Черен ты, Димка, как зулус. Признайся, Жура, Деткину ковылять туда двадцать пять километров. И обратно столько же…

– Это ему за неверие, – своим доводом я кладу Журавлева на лопатки.

Он указывает пальцем в землю – сдаюсь.

Деткин перебирается к нам.

– Не вижу ничего веселого в нашем положении, товарищи.

– Вспомнили вашего племянника Якова. Значок его нашли…

– Черт знает что! – недоумевает Деткин. – Как он сюда попал?..

Мы скупо объявляем Деткину о перемене направления, не договаривая, почему мы уходим в противоположную сторону. Он равнодушно кивает.

– Умные мы с тобой люди, Коршунов, – говорит мне Журавлев на следующем привале. – Жестокие мы с тобой люди. Этак можно всех Деткиных извести! Сомневаться будет некому.

– Километров пятнадцать прошли, если не больше. Яшка не мог обронить значок в соседней балке? – спросил Журавлев под вечер. – Ну-ну, командор, не сердись!

Мы до сих пор не встретили в балках ни одной ямы с водой. Июль нынче свирепый. Ямы высохли, дно их покрыто глинистой коркой, струпьями, неслышно рассыпавшимися под ногой. А если я попусту веду с собой Журавлева и Деткина в придачу?.. Вот спектакль он нам закатит! Не хуже тети Веры…

За поворотом – горловина следующей балки. Узкая, с крутыми склонами, скорее овраг, чем балка. Ровное днище. Несколько плит скученно торчат на склоне. Я, спотыкаясь на ровном месте, бегу, обгоняю Журавлева и грудью падаю на тупое ребро плиты. Лезу в карман, нашариваю обломок, пролежавший на моем окне месяц. Обломок летит на землю.

– Фосфоритные?

– Да… гляди-ка… Отчетливое обнажение… Верно? – поворачивается Журавлев к Деткину.

– Что? – тот валится рядом с плитой, принимая наш разговор за сигнал к привалу. Он не понял бы нашего ликования и нашего коварства, не дерни меня повторить:

– Плиты! Взгляните, фосфоритные?

Он, трудно соображая, понял.

– Мы тащились сюда из-за этих плит?

Он наверняка с той минуты считает нас ненормальными.

– Пластовые фосфориты, морского происхождения, кембрийский период… – Деткин, оказывается, иногда шутит. – Эти плиты возьмете с собой? Я помогу вам дотащить их.

– Помните аксакала? – спросил я у Журавлева.

– Дорогу к мазанкам знаешь?

– Дождемся утра. Не прокараулить бы самолет на Кос-Истек.

Спустя час – за ближним увалом – я наказал Журавлева за его минутное недоверие.

– Осторожно, не утоните!

Он проследил за моим кивком. Кажется, из этой ямы мы с младшим Шпаковским майкой выловили гибнущих от удушья рыбешек. Деткин, не снимая шляпы, повалился на живот и пил всхрипывая. Руки меня не удержали, я упал лицом в воду.

Остаток вечера мы лазили с Журавлевым по склонам балок, уходили в степь.

Деткин, накрывши лицо шляпой, лежал на дне балки возле ямы с водой.

…Журавлев – объяснил мне немолодой казах – не свалился вслед за мной и Деткиным у порога мазанки. Он взял лошадь и уехал к дороге ловить машину.

Мы проспали сутки без перерыва.

Когда умылись, поели, я спросил у хлопотавшего вокруг нас казаха:

– Где старик Утеген?

Казах горестно прикрыл глаза.

– Плох Утеген… Скоро помрет. Хочешь к нему?

Утеген разглядел меня в сумраке мазанки, пригласил сесть.

– Ты растешь батыром, бала… Ты сегодня снова пришел с мертвой земли…

Помнишь наш разговор?.. Я не досказал моей сказки о батырах, что ушли к золотым горам.

…Один из них поверил мертвому камню. Другой отодвинул блюдо с мясом, поблагодарил за гостеприимство и ушел в ночь. Он шел день за днем, из дней складывались годы, он знал, что наступил вечер жизни, и не глядел в воду, когда склонялся над родником, чтобы смочить иссохшие губы.

Однажды он почувствовал, как слабеют ноги, сделал последний шаг и протянул руки к золотым горам. И за спиной у него выросли крылья. Батыр поднялся над степью.

Люди гостеприимного племени солгали – горы были золотые. Слабый душой – невольно лжец. Он должен оправдать перед самим собой свою слабость и ничтожество. У тех, чьи души оказались сильнее тела – ибо телу не дано быть вечно, – выросли крылья. Они прошли дорогу длиной в тысячу и одну человеческую жизнь. Человеку суждено родиться без крыльев. Они у него вырастают, когда человек становится батыром. Тот не жил, кто прошел за свой век дорогу длиной в одну человеческую жизнь. Он ждал смерти, сын. Он повторил прожитое другими. Я один из тех, кто остался в ауле, в сытом племени людей. Они обманывали себя спокойным благополучием. Нет горше и бесславнее истины: мучаться всю жизнь беспокойными снами, дышать ветрами, которые приносят запахи далеких дорог, – и оставаться сидеть у дверей юрты. Самое тяжкое – понять: дорога тебя не наделила крыльями.

…Сейчас-то я понимаю: в открытии месторождений Барса-Кельмес я принимал лишь воображаемое участие. Но честное слово – первую буровую поставили в двух километрах от моей балки.