Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

– Опоздает Яшка по вызову – придется ему еще год сидеть у тетки. А она – зверь! Года он не протянет, заболеет этим… как его…

– Неврозом. И останется калекой на всю жизнь. Головой дергать будет. Я одного такого чокнутого видал недавно на базаре.

– Что ты его упрашиваешь? Пусть остается. Уйдем одни.

– Дундук ты, – медленно урезонивал младший Шпаковский старшего. – Ты даже не знаешь, в какую сторону идти.

– Дим, вот увидишь, напрямик ближе, – обратился ко мне младший просительно.

Я же кричал в ответ одно:

– Что вы на меня насели? Не поведу! Вы знаете, как идти? Я – нет!

Старший Шпаковский, разрывая бумагу карандашом, нарисовал треугольник:

– Мы в этом углу. Малый катет – расстояние от дороги до ложной Песчанки. Большой – наш путь по балкам. Выход: идти по гипотенузе! Что ты с нами в жмурки играешь? Я видел, как ты сам рисовал треугольники!

– Дай карандаш! – Я провел линию по касательной к вершине треугольника и увел ее в угол планшета. – Поняли? Допустим, с Яшкой на спине, без воды пойдем на северо-восток, по гипотенузе. Но промахнись мы хоть на три километра – и в дорогу не угодим. В Тургайской степи указательных знаков нет!

– Хватит разговоров! – Старший отобрал у меня карандаш. – Рассвета ждать не станем, тронемся сейчас. Делай что хочешь, Дим, только к двенадцати дня выведи нас к дороге. Васька, собирай рюкзак.

Я в бессилии стукнул кулаком по земле. Во рту посоловело – прокусил губу. Почему братья не хотят меня понять? Я поднялся и пошел прочь.

Старший Шпаковский легонько растолкал Яшку, помог ему подняться. Тот встал, согнувшись, нос в воротник – сонный, измотанный мучительным днем. Шпаковский отпустил его – нагнулся завязать рюкзак, – и Яшка сел. Шпаковский схватил его под мышки, дернул, поставил на ноги. Яшка сейчас смахивал на тряпичную, набитую опилками куклу с продырявленным местами туловищем и оттого обмякшую.

– Оставьте Яшку!

– Бери свой рюкзак, – ответили мне.

Старший благожелательно ткнул Яшку в бок, с помощью брата поставил его на ноги и обхватил своей крупной сильной рукой.

Когда, проклиная свое слабоволие, я поднял голову, увидел три фигуры, черневшие на белом от луны склоне увала. Куда они идут? Как же со мной?

Я поднялся и побежал.

На крутом травянистом склоне оступился. Меня швырнуло. Я, отчаянно перебирая ногами, проваливался в темноту.

– Стойте! Шпа-а-аки! Нельзя!

Я хватал горячим ртом парной воздух. Меня гнал вперед страх и судорожные рывки неуправляемых ног.

Вот они!

Догнав их, я загородил им дорогу. Яшка сделал два шага в сторону и сел. Со старшим мы столкнулись грудью и стояли, упершись лбами. Он чувствовал себя правым в своем упрямстве, я – в своем стремлении остановить их.

– Дальше не пойдете!

– Отойди!

Младший дышал мне в шею, напирал сбоку. Я не устоял. Падая, схватил старшего за ногу, тот повалился на меня. Поднятой ногой я ударил младшего под коленку и удачно было выскользнул из-под Шпаковских, не ухвати меня старший за ворот куртки.

Братья вскакивали на ноги, отбегали, я гнался за ними, хватал их, но они в четыре руки, помогая себе зубами, отдирали меня. В пылу они больно выкрутили мне руку. Озверевший от боли, я ударил младшего. Мое озлобление отрезвило их. Братья подхватили рюкзаки и бросились бежать.

Я догнал старшего, сбил его с ног. Подскочил младший, они в четыре руки швырнули меня на землю и умчались в темноту. Я снова догнал их…

Мы опомнились, когда, изнемогшие, злые, хватая воздух ртами, как рыбы на песке, валялись в двух шагах друг от друга и прерывисто бормотали друг другу беспомощные угрозы.

– Где Яшка? – наконец выговорил я.

– Там остался…

Отдышавшись, мы затоптались, как гусаки, и раз пять хором прокричали: «Яшка-а-а!»

Напетляли!

Вторую половину ночи мы шарили по степи, кусая губы и не глядя друг на друга.

Яшку нашли на рассвете. Он лежал измученный зябкой дрожью и был не в силах нам обрадоваться.

– Соснуть бы часок, парни…

– И вперед! – закончил младший Шпаковский.

Я подумал:

«А в какой стороне это самое «вперед»?» Достал планшет и в десятый раз попытался объяснить братьям Шпаковским: надо вернуться к яме, где выловили пескаришек, и оттуда – известной дорогой… Я выкинул свой последний козырь: напрямик нам идти не менее 58 километров по неизвестной степи. Сейчас мы на солончаках. Если и дальше на северо-восток солончаки – воды не жди.

– Почему пятьдесят восемь? Загнул! – братья дрогнули.

Там, у ямы, у меня язык не поворачивался назвать истинное расстояние.

– Смотрите. Эта сторона – я считаю по пройденному времени – тридцать километров. По лже-Песчанке прошли пятьдесят. Мы-то все дивились, дороги долго не видно. Гипотенуза треугольника – пятьдесят восемь…

– Песчанку наверняка пересечем. Вода будет!

– А если пересечем в том месте, где она пересохла? Как отличишь ее русло от обычного оврага-притока? Дальше… Гипотенуза треугольника равна пятидесяти восьми километрам без воды. Плюс больной Яшка.

Братья сопели. Потом старший Шпаковский, как будто не было разговора, твердо сказал:

– Пойдем по гипотенузе!

Братья прикорнули вздремнуть. Я лежал на спине и безразлично наблюдал, как гаснут созвездья. Я был сломлен и безучастен.

Ради чего я взялся за теперешнюю бестолковую затею! Ради того, чтобы, придя за тридевять земель, взглянуть на берега высыхающей речушки? Братья и Яшка вправе спрашивать с меня.

Может быть, в это утро я впервые понял: во-первых, всякое дело, связанное с геологией, требует ясного целевого задания; во-вторых, оно несет с собой личную ответственность, и требуют с тебя без всяких скидок, и бьют тебя, не разбирая, считаешь ты бьющих правыми или нет… Когда снаряжают в дорогу бывалых геологов, дают им машины и самолеты, карты и приборы. И геологи приносят обычное: «Маршрут в сев. – зап. углу листа, на водоразделе речки Ак-су… Суглинки бурые, песчанистые, с редкой кварцевой галькой… Серые пески, мелкозернистые, кварцевые, с комочками серой листоватой глины с блестками слюды…»

Я оглянулся. Степь в сизых утренних красках холодна, велика, враждебна. Что я, мальчишка, букашка в степи, могу?

Встало солнце. Пора будить ребят, пора идти дальше. Куда? Впервые я чувствовал себя слабым, неспособным что-либо изменить. Это было открытием.

Я привстал на локте, услышав в утреннем затишье ровное стрекотание самолета. Я следил за самолетом, покуда он был слышен, равнодушно осознавая, что выход найден. На юг от поселка самолеты ходят только на Кос-Истек. Но если самолет не рейсовый, если он идет на базу какой-нибудь глубинной партии?

Застонал во сне Яшка, забормотал.

Я торопливо вычерчиваю путь самолета (я дважды летал в Кос-Истек, память у меня зрительная крепкая). Точка «мы» – наше место сейчас. Расстояние от точки «мы» до дороги… Если точка – вершина треугольника, гипотенуза которого равна 58 километрам, катет его – сторона трапеции, которую я сейчас построил… Основание трапеции – путь самолета от дороги до точки «мы» – 75 километров. Если предположить, что мазанки на середине этого расстояния…

Чтобы братья согласились со мной, мне придется сказать: «Поведу вас по гипотенузе. Главное сейчас – поскорее вынести из степи Яшку. Может быть, успеем к двенадцати на дорогу», – успокаивал я себя, хотя твердо знал: Яшка опоздает на поезд.

– Эй, вставайте! – кричу я Шпаковским. – Васька, вернись к балкам, намочи кепки, рубашки, сложи все в рюкзак! Догоняй нас!

Первым несу Яшку я.

…Я поил из фляги Яшку. Увидел на горлышке кровь, равнодушно ее стер. Осмотрел Яшку. У него голубые с прожилками веки, на шее бьется синяя жилка. Удивительно! Он нынче совсем не загорел. Кожа, как у женщины, белая. Поправляя на нем чалму из майки, увидел кровь у себя на руке – оказывается, кровоточили мои запекшиеся губы. Яшка с каждым пройденным километром становится тяжелее. Неужели две казахские саманушки в зеленых балках, виденные мною с самолета, где-то восточнее?

Только утром следующего дня мы наткнулись на саманушки. На днище зеленой балки двое стариков казахов пасли стадо бруцеллезных коров, принадлежавших опытной станции. Казах в черной тюбетейке сидел на коврике, перед ним стояла пиалушка с айраном. В айране чернела муха. Старик выловил муху согнутым мизинцем и кивнул в сторону белевших солончаков:

– Кайда ходил? На Барса-Кельмес? Мертвая земля…

Старик потягивал глотками айран, припадая к пиалушке беззубым и слюнявым ртом, покачивал головой и что-то говорил мне. Лежавший рядом со мной в тени саманушки Яшка, заворочался, футболка с его лица сползла, он капризно заскулил:

– Димк, мухи…

Старик, вытянув коричневую шею и задрав бороденку в небо, щурил спрятанные в морщинках глаза: следил за беркутом. Беркут уплывал в сторону солнца, следить за ним становилось невмоготу.

– Улетел на Барса-Кельмес… Там живет, – сказал казах. – На Барса-Кельмес живут беркуты. А ты… – он замолчал.

«Слабак, да?» – продолжил я его мысль.

– Ты маленький… Слабый ты… Можешь домой не вернуться. Зачем тебе ходить на Барса-Кельмес? Почему дома не сидишь? Беркут сверху видит: кто ты на Барса-Кельмес?

Старик ткнул пальцем в ползущего по коврику красненького жучка. Жучок притворился мертвым.

– Ты бала [4]

[Закрыть]. Букашка в степи. Много людей – часто наши пути пересекались, я знал тех людей в лицо – причиняли себе горе и неудобства, ибо не хотели сидеть в юрте и уходили искать свои сны. Не верь снам, бала, если сны и ветры зовут тебя в степь. Ветры невидимы и лживы! А ты слаб. Ты человек… С тобой говорит старый Утеген, бала. С тобой говорит мудрость.

Слюнявый старик мне не нравился.

– Э-з-э, ты мне не веришь? – усмехнулся старик. – Давно – я был тогда юным джигитом – мне думалось: я поднимусь над дорогой моей жизни, как беркут над степью. Эх, бала, человек только в старости узнает о пределе отпущенных ему сил. Оттого старость мудра…

Сны зовут в далекие дороги, которые не осилишь… Я вижу твои недоверчивые глаза, бала. Слушай сказку. В ауле у скупого колодца жили двое джигитов. Аул был беден, кочевал на скудных травах. Люди знали, как они проживут завтрашний день, – дни были похожи один на другой. Дети хоронили своих отцов и ждали своих похорон. Это была не жизнь, а ожидание смерти, которое начиналось со дня появления человека на земле.

Весной голубые ветры приносили из степей запахи незнакомых трав. Кричали пролетавшие птицы. Откуда они летели? У джигитов шевелились ноздри, они слышали стук своих сердец. По ночам к юношам приходили сны и звали их в неведомое – вслед за птицами и ветрами. По утрам юноши выходили из юрт и смотрели на дальние золотые горы. Горы, – по словам стариков, которые повторяли слова прадедов, – стояли на краю степей. Путь до гор был длиною в тысячу человеческих жизней.

Сны звали юношей в дорогу, нашептывали им: смысл жизни – в неведомых дорогах, смысл жизни – не ждать дня своей смерти.

Весной джигиты ушли из аула. На голубом небе горели вершины золотых гор.

«О безумцы! – крикнули вслед старцы. – Вернитесь! Вы лишите себя и тех крох счастья и покоя, что были суждены вам!»

Юноши шли долгие годы, шли по пустыням и солончакам, усеянным костями: то оборвались в песках дороги дерзнувших отправиться в путь вслед за своими снами. Днем джигиты отбивались от волков, по ночам – от шакалов. Они продирались сквозь чащи, выраставшие на их пути, ползли через барханы, умирали от жажды. Но, открыв глаза, видели вдали золотые вершины, которые с годами пути не становились ближе. Они осилили тысячу и десять трудностей и однажды, взглянув друг на друга, отступили и разом спросили: ты ли это, друг? За годы пути они превратились в седых изможденных стариков. Горы, озаренные заходящим солнцем, сияли золотыми вершинами и были по-прежнему далеки. Впереди по-прежнему лежала мертвая земля Барса-Кельмес. И все реже попадались кости погибших смельчаков. И вот однажды холодным вечером они услышали лай собак и увидели за увалом огни костров. Их принял богатый аул. Жители аула, крепкие и белозубые, угостили их сытным ужином и песнями акынов, взявших в руки домбры. Путников спросили, не к золотым ли горам они идут, и, услышав ответ, седобородые аксакалы воскликнули:

«О безумцы, верьте нам! Мы дошли до золотых гор! Видели ли вы, как по утрам солнце золотит крыши глиняных мазаров? Подобно этому солнце золотит и вершины тех далеких гор. Горы те из простого камня».

И аксакалы велели принести и показать гостям кусок мертвого серого камня, отколотого юношами племени от самой высокой вершины…

– Брешешь, старик! Брешешь!

Я повернул голову. В двух шагах от меня, навалившись на стену мазанки, расставив колени, сидел Журавлев в своей красно-черной ковбойке с закатанными рукавами и в мятой соломенной шляпе набекрень. Прошлым летом он жил у нас на квартире. Большелобая голова стрижена ершиком, глаза щурятся от дыма – сигарету он изо рта не выпускает. Левая рука на перевязи. Из-за угла саманушки выглядывает радиатор «газика» кос-истекской партии. Я не слышал, как они подъехали. Шофер дядя Вася Петренко топтался у колодца, ожидая, покуда братья Шпаковские вдоволь наплещутся.

– Ты брешешь, аксакал, – повторил Журавлев, – потому что хитришь. Ты не досказал сказку.

Старик отставил пиалушку и рассеянно смотрел в степь поверх наших голов. На Журавлева он даже не взглянул.

– Верь мне, бала, старость мудра… Ай-ба-яй! – вдруг завопил старик, вскочил, опрокинув пиалушку на замызганный коврик, и зашаркал к колодцу.

Братья Шпаковские упустили ведро и теперь суматошно петляли вокруг сруба, хватали друг друга за штаны, будто и в самом деле один из них собирался лезть в колодец. За ними бегал перепуганный шофер и уговаривал братьев плюнуть на утопленное ведро. Старик на своих тоненьких ножках тоже закружил вокруг колодца, тряся бороденкой.

Шофер дядя Вася забегал за стариком со своим мятым ведром и уговаривал взять его взамен утопленного.

Мы предложили старику за ведро полкоролевства и два рубля в придачу. От королевства старик отказался. Яшка, переставший во время переговоров стонать, сказал, что новое цинковое ведро в магазине стоит всего рубль пятьдесят копеек.

– Вы откуда идете? – спросил Журавлев, когда обмен состоялся.

– С кудыкиной горы, – я махнул рукой.

– На Песчанке были? В сентябре, вероятно, там станет работать поисковый отряд.

Я отвернулся. Вспоминать о Песчанке не хотелось.

– Пустые идем, – сказал младший брат.

– Плохо искали! На левых притоках есть выходы пластовых фосфоритов. Скупые выходы – вот в чем дело! А в высыпках фосжелваки, фосгальку встречали?

– Встречали. Точки наблюдения под конец не отмечали, ничего не описывали… Плутали.

– Чего скисли? Пустые идете? Эка беда! У геолога ноги и любопытство – дело не последнее.

– Что толку от наших хождений?.. Какие мы геологи… – насмешливо возразил я Журавлеву.

Подошел шофер дядя Вася Петренко, сказал:

– Можно ехать.

– Скисли, сопляки!.. Жура-жура-журавель, жура, ноги не жалей…

– Слышали… Отец домой собирается? – спросил я.

Журавлев работал главным геологом кос-истекской партии, мой отец – начальником.

– Не скоро, Димка…

– Как дела у вас?

– Неважнецкие. Не лучше ваших. Я сейчас из управления. Очевидно, не дадут довести дело до конца. Фосфоритов-то много, только они разбросаны. Какие отложения по Песчанке?

– Местами нижний альб отличали, морской… – ответил я. – Серые глины, кварцевый песок, щебенка бурого железняка… Минералогию плохо знаю… Нечего, видать, ноги маять без толку.

«Все ищут, – с удивившим меня злорадством думал я. – Ищут, и без толку. Даже смешно! Мне в степи осточертело. Искупаться и спать…»

Меня разбудили толчком в бок. Братья Шпаковские и Журавлев, задирая подбородки в небо, горланили «Жу-ра-жура-журавель…». Этой песне Журавлев научил меня давно. Верно, потому, что он вечно напевал про журу, который не жалеет ног, мы звали его Журой. Он и в самом деле походил на журавля – сутулый и длинноногий.

– Что у вас с рукой? – спросил я у него.

– Сломал, Дим. – Журавлев поднялся, заправил выбившуюся из брюк ковбойку. – В Кос-Истеке буду к ночи. Что отцу передать?

– Скажите: жив, здоров. А вы не подбросите нас хоть до дороги? Яшка едва тянет.

…«Газик», вскидывая зад на неровностях, умчал нас дальше в степь.

МОЙ НОВЫЙ ДРУГ НИКОЛАЙ ДЕТКИН

Вечер. Белый табак на клумбе пахнет так, что грустно и в голове неясно. На столбе у ворот желтый шарик электрической лампочки. Я сижу на крыльце. Стукнули ворота, мимо проходит Яшка с бидоном молока, говорит:

– Опять беляши и компот…

На поезд мы опоздали. Тетя Вера снова ищет человека, который бы доставил Яшку в Ленинград. Яшка рад и не рад отсрочке и днями не отходит от меня.

Компот варили у Деткиных целыми тазами и день-деньской жарили беляши. Такое впечатление, будто наши соседи сию минуту встали из-за стола и дожевывают на ходу.

Мама, «накрутив мне хвост» за Яшкины обмороки, уехала снова на две недели в степь к своим нивелирам, теодолитам и рейкам. Перед отъездом она побывала у Деткиных. Там ей попытались скормить сковородку беляшей и согласились присматривать за мной, что означало: я должен аккуратно являться в девять часов завтракать, в два обедать, в шесть полдничать и в восемь ужинать.

Накануне смерти Яшкиной мамы наша семья перебралась из финского домика на 3-й Геологической в новый двухквартирный дом с общим двором. Во второй квартире поселилась семья главного геолога Жаманкайской экспедиции Деткина, состоявшая из Деткина-папы, толстой тети Веры и их сына, девятиклассника Николая. Николай мне нравился: знает все, чего ни коснись, к тому же зовет меня «стариком», как равного.

– Дима-а-а!

Зовут ужинать. Я плетусь в угол двора, где поставлен массивный, сколоченный из теса стол. Деткины в сборе.

Толстая тетя Вера, мать Николая, бросает вилки и ложки на стол, покрикивает на Яшку:

– Не возись! Сиди смирно! И в кого ты такой несерьезный, прости господи! Тоже мне геолог! Ха! В степь! Мало без него в степи шатаются! Им за это деньги платят! А тебе чего там делать?

Яшка неловко улыбается и одергивает рубашку. «И чего он терпит? – злюсь я на безответного Яшку. – Бедный родственник!»

Тетя Вера, запахивая на ходу полы халата, снует между сараем – там летняя кухонька – и столом, теперь она ругает строителей, выкопавших траншею вдоль улицы, – тянут водопровод:

– Им все равно! Им все равно, что человек может ногу сломать! Ох, что делается у нас! Ну никакого порядка! Никому дела нет!

Я готов запустить ложкой тете Вере в спину.

Затем она ругает торговых работников, которые воруют налево и направо, потому что честных людей на свете давным-давно нет. Каждый тащит. Каждый живет только для себя.

– …Вы видели, какой огромный строят элеватор? – обращается к нам тетя Вера. – А чего в него сыпать, спрашивается? На целине-то, говорят, – тут тетя Вера почему-то говорит шепотом, – столько хлеба уродилось, что не собрать! Вот увидите, элеватор выстроят, деньги угробят, а зерно не соберут. У нас всегда так!

– Автор проекта элеватора явно стремится нажить авторитет путем технического авантюризма, – откликается Николай. – Только как бы не рухнуло это сооружение. Говорят, такой случай у него уже был. Здание, которое он построил, село. Теперь строит какой-то ненормальный элеватор. Никак не угомонится, карьерист.

– Я же и говорю! – ликует тетя Вера. – Конечно, этот элеватор повалится. Что ты скажешь, Сашенька? – обращается она к Деткину-старшему.

Деткин-старший, главный геолог экспедиции, тучен подобно жене. В сумерках я вижу его белым пятном на другом конце стола. Деткин-старший разбивает молоточком косточки урюка. Последнюю косточку, видимо, он не до конца расколотил, теперь сунул ее в рот и, морщась – у него плохие зубы, – разгрызает.

– Идея фикс! – наконец говорит он.

Ему лень участвовать в разговоре. Скорее он просто не любит высказываться, потому как молчание – золото. По привычке и дома старается молчать. Следующая косточка разбита с одного удара. Он доволен, оживляется, бросает ядрышко в рот и добавляет:

– Этот строитель, должно быть, помешан на какой-нибудь идее. Люди, имеющие собственную идею, заметнее.

Николай подталкивает меня локтем, смеется:

– У Журавлева тоже идея фикс?

– Конечно! – подтверждает тетя Вера.

Она вытряхивает из моей чашки на стол огрызки фруктов, копается в них толстым пальцем, отыскивает косточки урюка, смахивает их в пригоршню и несет Деткину-старшему. Встает, опершись на спинку его стула, и повторяет:

– Конечно, у Журавлева идея фикс! Иначе бы он по-прежнему ходил в главных геологах, а не мотался по степи.

Мы с Николаем сидим на крыльце. Деткин-старший стучит молотком. С его лица сошло обычное выражение сонливости. После ужина он неизменно колотит кости, собранные за день тетей Верой.

– А ты знаешь Журавлева? – спрашиваю я у Николая. И я рассказываю ему о Журе. – Чудак он! Выдумал какую-то теорию залегания местных фосфоритов. Она себя не оправдала, вот он и полетел с места главного геолога. Отца назначили на его место. Журавлев не утихомирился, ползает теперь на коленках по степи, пытается доказать свое. Лет пять назад он работал с отцом в Поволжье…

Над черными массами карагачей прорезался голубой, в желто-зеленой опушке месяц. Над двором носится летучая мышь. В парке играет вальс духовой оркестр. Мы сидим, тесно придвинувшись друг к другу. Я чувствую сквозь рубашку теплоту сильного плеча Николая. Николай рассеянно посвистывает и покусывает зубочистку:

В противоположной стороне двора бродит Яшка, что-то разыскивает в темноте, жужжит фонариком и горланит:

 
Все давным-давно уснули.
Еду я верхом на муле
По маисовым полям!..
 

Яшка знает уйму песен о джунглях, ковбоях, пиратах, мустангах. Поет он их, добавляя свои слова или, наоборот, выбрасывая целые строки. Толкует песни как ему вздумается. Это почему-то злит Николая.

– А вчера он пел «по маисовым и рисовым полям», – бурчит Николай.

Я киваю. Разговаривать мне не хочется. Яшка потому выбросил про рисовые поля, что ест едва ли не каждый день сваренные тетей Верой рисовые каши и не хочет вставлять такой обыкновенный злак в ландшафт, по которому ездят на мулах.

– Яков! Иди сюда!

Фонарик гаснет, и Яшка подходит к нам. Он садится на нижнюю ступеньку и принимается петь про веселых людей, капитана Флинта, о пальмах на желтом берегу, о тропической лихорадке.

– Слушай, – прерывает его Николай, – все это барахло. Только называется красиво. Мулы – помесь лошади и осла. Маис, если разобраться, самая обычная кукуруза, которой у нас кур кормят. А если ты не можешь не горланить, заберись в уборную и пой там хоть до утра. Мы со стариком собирались потолковать.

Яшка, обиженный, уходит. Мне приятно: Николай назвал меня «стариком».

– Горланить о бригантинах – это у него получается. Да врать! Он тебе рассказывал, как под Астраханью рыбаки поймали белугу? Та порвала сети, а двое рыбаков и Яшка нырнули с ножами следом и после, разумеется, страшной борьбы прикончили великана. Он еще не то расскажет! Весь в отца.

В самом деле, прошлым летом Яшка ездил в гости к Деткиным под Астрахань и, вернувшись, рассказывал всякие истории – выходило, что его изобретательность не раз спасала рыбаков. Я расспрашивал Яшку о его двоюродном брате Николае Деткине. Николай с Яшкой много лет передавал мне приветы, однажды прислал фотоснимки – Ахтуба, птицы, теплоход. Я не был дальше соседнего разъезда, и мне казалось, Николай живет в другой стране. Я, еще не зная его, относился к нему с обожанием и был горд заочным знакомством с ним.

– А кто у Яшки был отец?

– Непутевый был у него отец. Инженер какой-то. Идеалист к тому же. Своих штанов не было. Идеалист – это мечтатель, – поясняет мне Николай. – Он витает в облаках, не заботится о своем положении в обществе, о заработке, о семье. Идеалист – это дядя, засидевшийся в школьниках. Яшкин отец поперся что-то там испытывать и погиб. На Севере. Журавлев – типичный идеалист.

– А я хочу быть на него похожим.

– Мало в том хорошего, старик. – Николай зевает. – Отец Яшки, говорят, изобрел какой-то гидромотор, а патент выдали – по ошибке – другому человеку, не такому ротозею.

Яшка вздумал повесить лампочку над столом повыше. Он топчется на табуретке, опасливо поглядывая на дверь кухоньки, накручивает провод и поет:

– В Сингапуре ночь темнее преисподней…

– Яков! – громко окликает его Николай. – А пионерские песни знаешь? Пой, пожалуйста, пионерские.

– Над Гудзоном полная луна, – затягивает Яшка.

Николай бережно укладывает зубочистку в кармашек, зевает.

– Немало вам пришлось повозиться с Яшкой в степи? Тоже мне геолог! Не терплю беспомощных идеалистов вроде Яшки, с которых надо снимать штанишки, как с дошколенка, и говорить «пс-пс-пс»… А ты?

– Тоже беспомощных не выношу.

Мне приятно, что у нас с Николаем много общего. Как он ловко про Яшку сказал!..

– Кстати, чего вы все время ищете в степи? – спрашивает Николай. – Ну зачем вы ходите, чудачки?.. Вы же не отличите нефелиновые сиениты от колчедана.

Я отмалчиваюсь. Николай прав: минералогию никто из нас не знает. Подобные разговоры у нас с Николаем не впервые. Всякий раз, заново осознавая со слов Николая тщетность и бестолковость наших маршрутов, я чувствую перед ним стыд.

– Ведь ты не сделаешь правильно привязки обнажения по азимуту. А это элементарно. В наш век космических кораблей вы занимаетесь кустарщиной. Самое главное – батя мой прав – не быть чудаком. Это смешно со стороны и хлопотно для тебя.

Николай поднимается, подходит к турнику – он поставил турник на прошлой неделе, – раскачивается, турник поскрипывает. Взмах – турник скрипнул – и в свете окна мелькнули ноги Николая: сделал склепку.

Николай возвращается и говорит:

– Умеешь так? То-то! А хочешь открывать месторождения, сам не знаешь какие.

– А что мне делать?

Я спрашиваю: как мне жить? Не сидеть же мне век во дворе, есть компоты, колотить компотные кости. Как же с самым главным? Николай понимает мой вопрос, но он шутник и потому отвечает:

– Набрать в рот воды и ждать, пока закипит.

Мы оба улыбаемся его находчивому ответу. Надо запомнить. Такое сам не выдумаешь.

– Надо же как-то искать, – неуверенно говорю я.

– Что искать, старина? Ты про что?

– Ну… учиться искать. Мне – учиться ходить по степи, не раскисать, научиться различать породы… Периоды… Юрский, например, сантон… Другому – искать неоткрытую бабочку или звезду. Третьему, как младшему Шпаковскому, построить управляемую по радио авиамодель. Он сам рассчитал сечение крыла. Чудное, знаешь, крыло…

– Все путаешь! – Николай уходит и возвращается с отцом.

Позади плетется Яшка.

– Я в курсе дела, – вежливо говорит Деткин-старший. – История земли подразделяется на два времени: догеологическое и геологическое. Последний разделяется на эры, эры – на периоды, периоды – на эпохи. Самые древние эры – архейская и эозойская. Они не оставили почти никаких признаков растений и животных. Наши знания об истории земли начинаются с палеозойской эры, с первого ее периода – кембрийского, за ним – девонский, каменноугольный…

Стоявший позади Деткина Яшка пытается почесать пяткой ягодицу, помогая себе языком, как первоклассник при чистописании.

– Далее – мезозойская, с ее периодами: триасовым, юрским, меловым…

Деткин-старший, закончив, спрашивает у меня и Яшки:

– Поняли? Учиться надо, брат! Много знать! А дерзанье потом, – и уходит в кухоньку.

– Да, модель Шпаковского полетела? – вспоминает Николай.

– Еще не достроил.

– Видел я то крыло. «Бочку» модель сделает, и крыло хрустнет. Ну, да это к слову. Теперь слушай. Насчет бабочек с тобой говорить бесполезно, ты ничего в них не смыслишь. Но вот на примере геологии докажу всю смехотворность ваших попыток стать первооткрывателями… Э-э, ты ничего не запомнил. Короче, наша эра – кайнозойская. Ее периоды – третичный, четвертичный… Видишь? Тебе недоступны даже столь элементарные понятия.

Я не понимаю ясно – почему, но не согласен с суждениями Николая. Но он мне нравится, и потому я киваю:

– Ну да… конечно. – Но тут же спохватываюсь, мотаю головой. – Нет! Не согласен с тобой! Если мы будем сидеть дома и не научимся главному – добиваться своего, что из нас получится в конце концов? Окончим школы, затем институты… Но хоть пять институтов окончи, можешь остаться слабаком и счетной машиной.

– Ты огрубляешь, старик. С тобой невозможно спорить.

– А по-моему, сейчас видно, из кого что выйдет. Страмболя, например, таким человеком вырастет, наверняка будет автором нескольких идей. А Вовуля-толстый – есть тут у нас такой на 3-й Геологической – скиснет при первой неудаче. И хоть Вовуля к тому времени институт кончит и будет много знать, он не построит новый экскаватор, не найдет средство против рака, не откроет месторождение…

– Снова ты о дерзаниях, чудачок! И все же я считаю тебя серьезным парнем.

Деткин-старший манит меня, сует мне в руку горсть зернышек, добытых им из урюковых косточек.

– Александр Григорьевич, как вы открыли свое первое месторождение? – спрашиваю я.

Шея его коротка. Табуретка скрипит. Он поворачивается ко мне всем телом.

– Никаких месторождений я не открывал! Ты считаешь, это обычное дело? Пошел и открыл? Ты в каком классе?

– В седьмой перешел.

– Сейчас, скажем, широко внедрена электроразведка рудных месторождений. Приборы, математика и прочее. А у тебя что? Разведку ведут десятки экспедиций. Знаешь, сколько в одной экспедиции партий? И только одна из поисковых партий в случае удачи наталкивается на что-либо значительное. Она возмещает безрезультатные поиски целой экспедиции.

– Значит, находят самые упрямые, волевые?

– Какое там… упрямые! Тут уж как кривая вывезет.

– А по-моему, если ты хочешь быть первооткрывателем, надо верить в себя. И, кровь из носу, все преодолеть…

– Это слова, милый юноша! Возьми еще зернышек. – Деткин сует мне ядрышки урюка. – Ты пойдешь, пойдешь, повзрослеешь и в конце концов захочешь домой. За твой километраж, кстати говоря, тебе ни шиша не заплатят.

– Что ж, поиски всегда хлопотливы, – говорю я, чувствуя: возражать надо, не опровергая его доводов.

– Любой поиск на девяносто девять процентов обречен на неудачу. Поэтому неразумно рисковать своим обедом. Взрослые люди это знают.

– Я вам не верю, – грубо говорю я.

– Твоя запальчивость забавна. Взрослые люди мне верят.

– Я вам не верю!

Подходит Яшка.

– Дим, неужели маис та же кукуруза?

– Не знаю… Подожди, я посмотрю в книжке.

Я отыскиваю в книжном шкафу том энциклопедии на «М», читаю: «…маис – однолетний злак, см. кукуруза».

Мне самому не хочется считать маис обыкновенной кукурузой. Я возвращаюсь на крыльцо и, помедлив, говорю:

– Николай ошибся.

Яшка мотает головой, смеется и благодарно обнимает меня за плечи.

Яшку окликает тетя Вера.

– Вот вам с Николаем тряпка, вода в таз налита, мойте ноги – и в постели.