Текст книги "Робинзонада Яшки Страмболя"

Автор книги: Борис Ряховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

«ТРЕТЬЕ БАКУ»

Воды мы не видели уже полдня. От жажды язык неповоротлив и липнет к сухому нёбу. Объяснялись знаками. В вонючем илистом озерце, встреченном на заре, напоили кобылу и напились до тяжести в животах, а мокрые кепки натянули на головы. В канистру про запас воды не набрали, простаки, – понадеялись встретить воду днем. Хотелось есть. Подобрали пяток случайных – скот здесь не гоняют – лепешек кизяка. Я долго нес их в руке, а затем выбросил. Варить же нечего!

– Дойдем во-он до той суслиной норы, и привал…

Суслиная нора осталась позади, а мы продолжали идти. Сапоги скрипят – пить-пить, пить-пить. Горы шевелят вершинами. Подташнивает.

И мы победили.

Переставляя неверные ноги, сбежали к воде.

У берега, среди прутьев тальника, виснувшего в воду, увидели пленку. Золотисто-фиолетовое блюдечко лежало на воде.

– Пленка!.. – Яшка потихоньку, крадучись, вошел в воду и – рр-раз! – ладонью рассек блюдечко.

Пленка раскололась, золотисто-зеленые пятаки закачались на ряби.

Да, пленка была нефтяная. Железистая, та колется острыми осколками.

Садилось солнце, отсчитывая третьи сутки нашей экспедиции. Забытая Маша стояла у воды, понурив голову. Мы долго плескались в озерце. Пленок больше не нашли, но вода ощутимо пахла нефтью.

Степь источала теплые запахи трав; кружилась голова, то ли от ее запахов, то ли от голода. Я набрел на кучу кизяка. Ломкие, тоненькие, как бумага, лепешки крошились. Проходил мимо соседнего озерца. Спустился к воде. В закатном солнце поверхность ее играла всеми цветами радуги. Увидел несколько пленок.

Яшка загнал в нору суслика. Воду я таскал канистрой. После пятой канистры суслик выскочил, Яшка сцапал его за загривок, стукнул о землю. Поймали второго. Я выпотрошил сусликов перочинным ножом, выполоскал в озере, развел костер, а Яшка насобирал кизяку. Суслики были не очень-то жирные и в кастрюльке уместились.

Сусликов съели. Такие бывалые парни нигде не пропадут!

Мы улеглись на теплую землю, в реденькие безымянные травы. Нам, усталым, не спалось. Звезды над степью крупные, зеленые. Падают, падают…

– Страмболя, про нас в газете напишут: «Пионеры 15-й школы…»

– И сразу после представления проб сюда пошлют партию. Это моя самая большая мечта – стать настоящим геологоразведчиком…

Я верил Яшке. Я думал: всякий советский пацан хочет сделать для своей Родины – для нашего огромного СССР – непременно большое и значительное. Но ведь не каждому это удается! Надо многому научиться. Надо уметь дело делать, как умеют делать его отец и Ивашев.

– Я знаю, что здесь будет! Здесь будет «Третье Баку»! – сказал Яшка.

– Была пустая степь, а построят заводы, Ивашев насадит садов всяких. Яблок, апельсинов сколько хочешь – как полыни, их будет! На нефти станут работать моторы. Моторы накачают воды из-под земли, и целый бассейн получится. На лодках по нему станут кататься. Можно даже с парусом – ветра тут сколько хочешь. И вообще степь уже не будет… степью, – я отбросил мешок, сел и размахивал руками. – Мы найдем здесь железо, хромиты… Обязательно хромиты! Их очень надо, отец говорил.

– Лю-юди-и! Мы нашли нефть! Нефть нашли-и-и! – закричал Яшка.

…И-и… – унеслось в темноту.

Мы лежали на планете Земля, в ночной казахстанской степи, накрывшись мешком. Мы мечтали и много раз принимались орать во все горло:

– Нефть нашли-и-и!

САМОЕ ТРУДНОЕ

Яшка вслух мечтает о холодном борще. Оба мы – в который уж раз – принимаемся клясть Машу.

Яшка ругает меня:

– Это тебе пришло в башку взять кобылу в степь!

Стегнуть ее разок-другой для острастки ему, разомлевшему, измученному, невмочь. Мозоли у него стали засыхать. Яшка в носках. Сапоги несет через плечо.

«Как это ему охота рот открывать?» – вяло думаю я, переставляя непослушные ноги.

Открытое нами новое Баку осталось за спиной. Мы безнадежно вертим головами, отыскивая облачко. Может, набредет невесть откуда облачко на солнце и погасит его ненадолго.

– Зимой лучше…

Мое запоздалое, неохотное:

– Угу…

– Привал?

– Угу…

Яшка снимает носки, осматривает мозоли. Он отрывает кусочками мертвую белую кожу и показывает мне. Я валюсь на землю, не боясь стукнуться затылком. Мне все равно. Боль – из тупой по всей ноге – переходит в сверлящую где-то у щиколотки.

Воду у нас дома держат в двухведерном жестяном бачке. Бачок стоит в сенях. Там сумрачно и прохладно, потому и вода холодная…

– Димк, давай из канистры напьемся.

Вода в канистре мутная и теплая. Но – вода…

– Нет… Вдруг не хватит на пробы? Вставай.

И снова шаг: осторожный – левой, больной, широкий и твердый – правой. Мешок с канистрой, неведомо как державшийся на костлявой кобыльей спине, сползает и с хлюпаньем шлепается на землю.

– Ведьма!..

– Она не виновата…

Я валюсь на землю, закрываю лицо кепкой и тихо радуюсь всем телом случайному отдыху. Моя кепка пахнет потом. Чудно! Стоит покрепче зажмуриться, как в глазах скачут, вертятся голубые, белые, зеленые кружки.

…Я поднял голову. Солнце слепит. Рядом, с кепкой на носу, спит Яшка, около него мешок.

– Страмболя!

Яшка пошевелился.

– Машки нет!

Кобыла виднелась едва заметной точкой. Она уходила на восток, в сторону от нашей дороги.

Я подхватил мешок, Яшка – фуфайку.

Мы бежали, оглядываясь друг на друга, – дескать, не отставай. Яшка изо всей мочи дул в свисток и время от времени выкрикивал:

– На… хлеба! Понимаешь… На хлеба! Возьми!

Я споткнулся о холмик суслиной норы, упал. Через двадцать шагов такой же холмик, я не в силах обогнуть его, я не хозяин своим ногам. Я зацепился ногой и за третий суслиный выброс и опять упал плашмя, обдирая руки о жесткий галечник.

Надо бежать. Я бежал. Кололо в боку, мешок тянул к земле. Я заревел – в отчаянии, от боли в ноге, от обиды на все эти несуразности. Я был обессиленным и больным. Я отстал, чтобы Яшка не видел моих слез.

И вдруг за спиной автомобильный гудок. Я выронил мешок. Яшка смотрит на подъехавший к нам «газик» счастливыми глазами.

Из «газика» вылез Вовулин отец – полный, в розовой футболке, белобрысый, рыхлый, с брюшком. Вылезла, ахнув и взмахнув белыми полными руками, Вовулина мать. Тоже белесая и веснушчатая. За ними, жмурясь на солнце и натягивая поглубже на глаза сваленную из белой шерсти шляпу с опушкой на полях, выбрался Вовуля Персик. Шляпой Вовуля гордился: ее купили на Черноморском побережье.

Вовулин отец подошел ближе. На нем белые брюки и сандалии на босу ногу.

– А-а! Вот вы где, ребятки!.. Бить вас некому! – Он нагнулся, снял с ноги сандалию и сосредоточенно что-то нащупывал внутри нее. Наконец лицо его просветлело, он вытащил на свет небольшой камешек, положил его на ладонь, рассмотрел и выбросил. – Бессовестные вы!.. – сказал он. – Матери вас третий день ищут.

– Вот живые примеры безответственного воспитания, – Вовулина мать стала говорить что-то о компромиссах в воспитании и о некоторых матерях, которые…

Я не помню, что она говорила мне в спину. Я добрел до машины и сел, прислонясь к колесу. Тут была тень.

Яшка попросил пить. Его напоили из термоса лимонадом. Затем и меня.

Нас затолкали в машину, и машина понеслась.

Догнали Машу. Яшкину фуфайку кобыла потеряла. Вовулина мать продолжала говорить о воспитании и о том, как мы не бережем родительскую деньгу.

– Вовуля, Пэрсик мой, не будь таким негодяем по отношению к своим папуле и мамуле! – взывала она к сыну.

От Вовули я узнал: сегодня воскресенье, Вовулин отец взял машину и повез свою семью на рыбалку. По дороге их догнала машина Климова, начальника Джаманкайской экспедиции, начальник пригласил с собой рыбачить семью Вовули. Папа было согласился, но оказалось, что рыбалка с ночевкой. Начальник их затащил на дальние озера, теперь вот выбираются. Вечером у них гости, потому и спешат.

Маша стояла возле машины, мелко теребила губами и время от времени всхрапывала. До города оставалось сто с чем-то километров.

– Вот что, друзья, – сказал Вовулин отец, – давайте подумаем, как быть. Эту рухлядь в машину не посадишь, – он кивнул на кобылу.

Я обиделся за Машу. Хоть и своенравная она, зато член нашей экспедиции и прав на открытие нового Баку имеет в двадцать пять раз больше, чем, например, их Персик.

– Мы еще раз попьем и пойдем дальше, – сказал я. – А вы поезжайте домой и скажите, что мы скоро вернемся, – и полез из машины.

В машине зашумели.

– Вы только послушайте, что он говорит! Сто километров идти ребенку по жаре! Нет, вы только послушайте! – затянула Вовулина мать.

– Я вам не ребенок! – угрюмо сказал я.

Голова болела, я давно перестал чувствовать себя празднично – как-никак первооткрыватель – и почему-то сердился на всех.

– Этот Коршунов неразумно упрямится. Послушай, как тебя… Дмитрий! Я знаю твоего отца… Он будет на меня очень сердит, если я вас не доставлю домой. Постойте! А почему мы до сих пор не выяснили, куда и зачем ребята ходили?

– Я знаю! – торопливо проговорил Вовуля. – Они нашли нефть!

– Нефть? – Вовулин отец улыбнулся. – Где?

Яшка рассказал, захлебываясь в словах.

Все смеялись громко и облегченно, как мне казалось.

Гоготал шофер, взвизгивая, смеялась Вовулина мамуля, хихикал Вовуля.

– Ведь… ха!.. Ведь ты выписывал нефть для малярийной станции? Ведь ты? – спрашивала мамуля.

– Ох, я! – хохотал Вовулин отец.

Когда все вдоволь насмеялись, нам объяснили: районная малярийная станция заливает поверхность озер нефтью, чтобы загубить личинок малярийного комара…

Яшка не смотрел в мою сторону. Неужели он поверил? Так, сразу?

– Я тебя понимаю, Димочка, – сказал Вовулин отец. – Но что поделаешь? Каждый не может быть первооткрывателем.

– Воды для анализа много, – глупо сказал я. – Целая канистра.

– Садись! – Вовулин отец подтолкнул меня к машине.

– Не сяду! – грубо сказал я. – Яшка, вылезай!

Яшка пошевелился.

– Яшка, кобылу надо домой вести, – прибавил я, испугавшись, что он уедет в машине.

– Ее можно в питомнике у Михаила Петровича оставить. До него недалеко, – торопливо прохрипел Яшка.

Шофер надавил педаль, внутри машины скрипнуло.

Я понял – Яшка не вылезет. До нынешнего дня Яшка презирал Вовулю. Сейчас он с виноватой мордой сидел рядом с ним в машине. Я видел в Яшке врага.

– Уезжайте! – крикнул я.

– Вы только подумайте… – затянула Вовулина мама.

Вовулин отец, кряхтя, вылез из машины и схватил меня за плечо. Я рванулся, выхватил из машины мешок с канистрой и отбежал шагов на десять, волоча мешок по траве. Толстые – плохие бегуны. Вовулин отец попросил сходить за мной шофера. Подошел смуглый парень с диковатыми глазами. Убегать от него без толку. Все равно догонит.

– Домой приду сам. Понял? На кобыле доберусь, – сказал я.

– Ноги крепче будут, да? – Цыган подмигнул мне. – Я бы сам охотнее на коне. Люблю коней! Ты что, свою кобылу приучал не есть?

– Она на пенсии. А пенсия маленькая.

Шофер хлопнул меня по плечу, сходил к машине и вернулся с термосом. Он пожал мне руку:

– Будь здоров, малый.

Дверцу шофер захлопнул на ходу.

Подошла Маша, остановилась, перебирая ногами.

Я долго сидел на земле, рассеянно водил пальцем по пыльному керзу голенища. Затем отлил воду из канистры, напился, намочил голову и кепку. Подумал, вылил из канистры остатки воды. Мешок привязал за спину, обвязался поводом.

Я едва переставлял ноги. Маша покорно плелась следом. Боль в затылке сверлящая, от нее писк в ушах. В глазах вертелись синие, красные, зеленые колеса. Термос, слабо зажатый под мышкой, выскользнул, я поддел его ногой. Он остался лежать в сереньком редком ковыле.

В степи у меня остались два друга – кобыла Маша и солнце. Мерные тяжелые шаги ее я слышал за спиной. Солнце глядело из-за увалов большим оранжевым глазом. Степь стыла в тускнеющих лучах. Наплыли прохладные сумерки, шагать стало легче.

Сонливость и равнодушие прогнал холод. Я мелко стучал зубами.

Я лежал в полыни, бездумно смотрел в степь. Она терялась в темноте. У полыни был грустный тягучий запах. Хотелось есть. Я пошарил возле себя, сорвал мягкий, в густом пушке, стебель медвежьего уха, пожевал. Маша стояла надо мной, заслонив полнеба, и хрустела травой. Далеко отсюда жил наш городок. Там огни, люди. И никто не знает, как мне здесь холодно и сиротливо.

Потряс компас. Стрелка метнулась и установилась на всплывший над степью месяц. Я заставил себя подняться, сплюнул и застегнул рукава рубашки. Будет чуточку теплее. Экспедиция продолжалась…

ПОЛЫНЬ – ТРАВА СО СТОЙКИМ ЗАПАХОМ…

Осторожные руки подняли меня и понесли. Очнулся я от своего болезненного сна в тарантасе. Лежал на кошме, пропахшей полынью, под кошмой подстилка из этой самой пахучей степной травы. Запах полыни – запах той ночи – вспоминался позже в трудные времена: в дни одиночества, в дни удач.

Я высвободился из-под пиджака, которым был накрыт. Позади, привязанная, трусила Маша. Проклевывались звезды.

– Проснулся? – человек, сидевший на передке тарантаса, обернулся.

Я узнал Ивашева.

– Голова болит, поди? Умный человек, спросить тебя, на солнцепеке спать станет?

Мне было хорошо. Я молчал.

– Есть-то хочешь, герой? – Михаил Петрович перебрался ко мне, сел рядом, достал из угла тарантаса мешочек и флягу.

– Как вы меня нашли? – спросил я, наконец, принимаясь за десятый по счету помидор.

Нет ничего вкуснее пропахшего полынью хлеба вприкуску с ядреными помидорами, которые сочатся соком, и сок пощипывает губы и стекает по подбородку! И нет ничего более умиротворяющего, чем ночная степь с ее тихими запахами ожившего к ночи разнотравья.

Ивашев снял фуражку, надел ее мне на голову, закутал меня в пиджак и пошлепал тихонько по спине.

– Так мне ж сказали те туристы, что вчера днем заезжали в питомник. Сказывали, что ты позади идешь. Я думаю – едва ли, он непременно к озеру вернется.

– Как вы угадали, где меня искать?

– Чего тут гадать-то! Сто восемьдесят километров прошли. Кто-то из вас впереди шел. Один, гляжу, сбежал. Впереди шел, стало быть, ты. Словами тут нашего брата не свернешь. Торить дорогу, Дмитрий, во всяком деле первым идти – всегда трудно. Много раз споткнешься. Слабые повернут, сильные поднимутся на ноги и дальше пойдут…

РОБИНЗОНАДА ЯШКИ СТРАМБОЛЯ

ЯШКА ИСЧЕЗ

Итак, Яшка исчез из дому.

Но расскажу все по порядку. После моего возвращения из экспедиции – меня привез из степи Ивашев – я заболел. Наши двери не закрывались. То Петька заглянет – шел мимо, мать послала за хлебом; то Сашка Воронков сидит около меня – ждет младшего Шпаковского, тот обещал ему «Тайну двух океанов». Гешка ищет своего пса Жулика и первым делом к нам во двор наведывается. Идут ребята купаться на Бутак – сунут в окно головы и кричат: «Димка! Коршунов! Мы купаться идем!»

Арбузов и дынь на столе возле моей кровати – девать было бы некуда, если бы ребята сами же их не съедали. Принесут сегодня, а назавтра придут, сидят-сидят, делать нечего – и съедят. Чижик – так тот принес мне пугач. Пробок только к нему, говорит, нет.

Мама рада всем моим друзьям и пыталась поить их чаем. Яшка ни разу ко мне не пришел. В первые дни болезни я не вспоминал о нем. Ребята о нем тоже не напоминали. Будто его вовсе не было.

Я поправлялся. Валяться на постели мне порядком опротивело. Хотелось в степь. Я соскучился по песчаной речке Бутаку.

Сейчас я уже не чувствую прежней обиды на Яшку. Но, приди он тогда ко мне, я отвернулся бы к стене.

…В полдень, когда мальчишки плещутся на плесах Бутака, ко мне заглянул Чижик – Валерка Воронков. Одна нога у Чижика перевязана: напоролся на гвоздь, поэтому купаться ему не велено. Чижик, ставя ногу на пятку, проковылял к моей постели, взял с табуретки помидор, надкусил его, попрыгал к открытому окну, навалился грудью на подоконник и стал болтать ногами.

– Почему не видно Яшки Страмболя? – спросил я.

– Сидит дома… Как этот… как прокаженный. Предал тебя, теперь и сидит дома. А что ему остается?

– Ты когда его видел?

– Вчера видел. Вечером. Мы сидим в котловане… Ну в штабе, разговариваем. Вдруг Яшка пришел. Все молчат – не хотят с ним разговаривать. Потом младший Шпаковский говорит: «Доверили тебе дело, а ты, сопля, предал Димку!» И тут Шутя говорит Яшке: «А ну валяй отсюда!»

– А дальше?

– Дальше? – Чижик проскакал к столу, взял помидор и ускакал обратно к окну. – Дальше – Яшка убежал.

Я понял: Яшке приходится худо.

Я потихоньку выбрался из комнаты и присел на крыльце. Ох, небо какое синее! Голова кружится. За время болезни я сильно ослабел.

Пришли ребята. Шутя присел около меня на ступеньке.

– В степи полынью пахнет – аж ноздри щекочет! Айда, Димка, на Бутак! На песке поваляешься. Я с твоей матерью поговорю.

Шутя был человек дела. Маму он уговорил. Приволок во двор Машу, дал ей два тумака. Маша нехотя попятилась и вплотную стала к крыльцу. На спину ей бросили фуфайку, я перебрался с перил на ее, как говорил в экспедиции Яшка, железобетонную спину.

– Но-о! – Шутя дернул за узду.

Остальные ребята толпой тронулись следом.

Шагавший впереди Шутя вдруг замедлил шаг и остановился. Маша попятилась под карагач, ветки хлестнули меня по лицу. Кобыла затрясла головой. Галдевшие ребята – они шли сбоку – притихли. В трех шагах от меня стоял Яшка. Под мышкой он держал футбольный мяч. Мы отлично знали этот мяч: его покрышка побелела от ударов наших ботинок.

Никто не сдвинулся с места. Мы выжидали, давая понять, что Яшка загородил дорогу.

Мимо пронеслось колесо от бочки, за ним два дошколенка в красных трусах.

Мы встретились с Яшкой глазами. Мяч выскользнул у него из-под мышки и покатился. Мяч прокатился под ногами Маши. Ребята расступились. Мяч катился, катился, и никто его не останавливал. Яшка сорвался с места, бросился к своим воротам, потряс щеколду. Щеколду заело. Яшка бился о ворота, ворота дребезжали. Наконец ворота отворились, Яшка спиной влетел во двор. Мелькнуло жалкое Яшкино лицо.

Вечером того же дня мы сидели в котловане, в нашем штабе. Сумерки густели, пора было расходиться по домам. Отодвинулась доска в заборе, в дыру протиснулся младший Шпаковский. Взмахнув руками, спрыгнул к нам.

– Пацаны, Яшка Страмболя исчез из дому! Сейчас его мать к нам приходила. Записку, говорит, оставил. Не ищите, дескать, меня, буду жить один. Раз я никому не нужен, так и мне никто не нужен. Мать просит найти его.

Так исчез Яшка. Три дня прошли в поисках и разговорах. Я ходил к Яшкиной матери, успокаивал ее. Ясно, с Яшкой ничего страшного не произойдет и он в конце концов вернется домой.

– Может быть, он где-нибудь на Бутаке построил шалаш и живет, – предположил я.

Она в тот же день взяла в управлении грузовик. Сотрудников набился полный кузов. Они целый день мотались по ближним и дальним плесам, искали беглого. Вернулись ни с чем.

– Дима, деточка, как же быть? – спрашивала меня Яшкина мама.

Я считался его первым другом. По ее разумению, я должен наверняка знать, где он находится.

О Яшкином бегстве было сообщено в милицию. Милиция разослала телеграммы с описанием Яшки. Его искали на станциях и на улицах городов. На 3-ю Геологическую приходили из милиции и расспрашивали о Яшке.

«Где-то теперь Яшка? – думал я. – Наверное, в степи, как заяц, один». Мне вспомнилось: жутковато и одиноко было ночью, когда я брел по степи.

Я понимал, что Яшка клянет себя «слабаком», казнится, обижен на весь белый свет и, может быть, сейчас смотрит в это же черное небо и думает: у него – у Яшки Чернова – нет ни одного настоящего друга.

…Я выздоровел, и мама вернулась на работу. Она геодезист, нынешним летом ведет съемку близ большого аула Кос-Истек. Мама приезжала домой только на воскресенье, остальное время недели я был хозяин сам себе. Я варил обеды, поливал огород и мыл раз в неделю полы. Мою самостоятельность чрезвычайно одобрял отец. Он, отец, все умел! Все делал сам! И хотел, чтобы я походил на него.

Я отправился к Шпаковским. Братья сидели в тени сарая. По двору бродили голуби и куры. Мать Шпаковских вынесла миску проса, позвала: «Цып-цып-цып!» – сердито отшугнула забегавших вокруг голодных голубей, обозвала их «дармоедами» и ушла в дом. Рыжие братья, косясь на дом, отогнали пинками кур и заботливо наблюдали, как клюют голуби.

– Попробую найти Яшку, – сказал я Шпаковским.

Братья промолчали. Они просто не знали, что мне ответить. Младший сходил в дом, вышел с ведром – воды было на дне, – вылил остаток в корытце. Вокруг корытца затолпилась птица: голуби и куры лезли друг на друга. Он ушел, покачивая пустое ведро на пальце.

Вернулся с Шутей. Шутя присел на корточки и стал бросать камешки в подходивших близко кур. Звякнула щеколда ворот. Подходили Сашка Воронков, Толька, Валентин, Валерка, и в хвосте два чижика – эти всегда тут как тут.

Расселись в тени, вдоль стены сарая.

– Я для Страмболя палец о палец не ударю! – сказал старший Шпаковский. – Получается, мы перед ним извиняемся. Слишком велика честь. Сам вернется. Я вам говорил – пошлите с Димкой на Жаман-Жер меня. Я-то друга не предам! Я с Яшкой раззнакомился…

– Не горячись, – перебил я. – Шутя, а ты что скажешь?

Шутя пожал плечами и бросил камешком в курицу.

– Наверняка Страмболя забрался куда-нибудь подальше. Ты вот спрячешься в тальники – попробуй найди…

– У двух осокорей посмотри, Димка, – сказал мне Сашка. – Страмболя упрямый, когда обидится. Его не найдешь, если он сам не захочет. По-моему, он только к тебе и вылезет.

Ребята советовали мне смотреть у Четвертого колена, у Большого плеса, у Котла, на перекатах. Скорее не советовали, а гадали.

Я представил себе, как нахожу Яшку– вот он вылезает из кустов на мой голос, – и не почувствовал радости. Наша былая дружба треснула. Только я знал: Яшку сейчас бросать одного нельзя.

Мы молчали и кидали камешками в кур. Во дворе появился Сашка Жиганов. На прошлой неделе Сашка свалился с дерева и сломал ногу. Теперь у Сашки на левой ноге был сапог из гипса, довольно-таки грязный, потому что Сашка не сидел дома, а прыгал с рогаткой по улице и стрелял воробьев. Он знал все новости.

– Твой отец приехал из партии, – сказал мне Сашка. – На Жилянке прошли девятьсот шестьдесят метров. Быстро бурят, а? Так Яшке и надо!

– Пусть посидит в тальниках!

– Нечего ходить его искать!

Никто меня не поддержал.