Текст книги "Между верой и любовью"
Автор книги: Бернардо Жоаким да Силва Гимараенс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Глава девятнадцатая
Эугенио собирался пойти к ректору и сказать о том, что он твердо решил принять сан и вступить в ряды сынов обители Святого Викентия де Поля, но тут неожиданно ему самому велели явиться к ректору.
– Сеньор Эугенио, – начал святой отец, стоило ему переступить порог, – я только что получил письмо от твоего отца, где он сообщает важную новость. Я уверен, что ты сможешь принять эту весть с достоинством, как и подобает мужчине.
– Это касается моих родителей? – Эугенио трудно было сдержать беспокойство.
– Нет, нет, с ними все хорошо, они живы и здоровы, слава Богу. Тут другое…
– Маргарита? – вскричал Эугенио и тут же смущенно замолк.
– Да, дело в этой девушке, выросшей в доме твоих родителей, подруге твоего детства. Она, как пишет твой отец… – священник помедлил, словно подбирая подходящие слова.
– Что с ней? – Эугенио мертвецки побледнел.
– Она… Она, мой друг, вышла замуж.
Оглушенный этой новостью, как будто его ударила молния, Эугенио смог лишь пробормотать трясущимися губами:
– Вышла замуж… Ах… Хорошо…
Ректор напомнил ему о пламени, бушевавшем в его сердце и только-только затухшем, обнажив тем самым затянувшуюся и вот снова начавшую кровоточить рану. У Эугенио закружилась голова, ноги ослабели, и ему пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Напрасно пытался он казаться спокойным, не показывать охватившее его волнение.
Ректор, заметив замешательство семинариста, не сильно встревожился на этот счет. Повидав столько страстей и человеческих слабостей, он предвидел именно такую реакцию, но был уверен, что это последнее страдание, выпавшее на долю его подопечного. Пережив его, он поймет, как мимолетны и изменчивы земные привязанности, и этот горький опыт научит его противостоять последующим искушениям.
– Маргарита!.. Вышла замуж!.. – словно в бреду восклицал Эугенио, заходя в свою комнату, тяжело дыша и зажимая голову трясущимися руками. – Кто бы мог подумать?.. Как легко она забыла меня, а я столько лет тщетно пытаюсь стереть из памяти ее образ и посвятить себя Господу… Постом, раскаянием и лишениями я истязал свое тело, душу и разум, но так и не смог побороть огонь внутри себя… Не смог… Но это моя ошибка, только моя. Теперь я убедился в этом. Она наслаждается жизнью с другим в то время как я все эти годы жил в мучениях вдали от нее… Маргарита!.. Что ты наделала!? Ах, ты и в самом деле оказалась коварным змием, губы твои источали смертельный яд… Адский огонь горел в твоих глазах, ты обещала мне рай земной, который на самом деле оказался адом, да и разве существовал для меня рай без тебя? Я бы шел за тобой по самым сухим пустыням, как Адам шел за Евой, с радостью принял бы любые лишения, лишь ты была рядом, лишь бы твое сердце билось рядом с моим… Боже мой! Я пренебрег истинными ценностями, следуя за химерической тенью… А теперь я остался один на один с собой, и гореть мне в аду! Господи, прости меня грешного!..
Отчаяние и ревность разрывали сердце юноши. Любовь к Маргарите, сдерживаемая целомудрием, такая трепетная и чистая, в какой-то миг стала чувственной и плотской. Страсть, которую могла бы в эти минуты испытывать Маргарита к своему мужу, отдавалась в нем жаром и сладострастием. Демон ревности с обжигающим факелом в руке иссушал его кровь огнем похоти и вожделения. Снова и снова с болью вспоминал он красоту Маргариты, ее влажные алые губы, с которых слетали жаркие поцелуи, чувственную грудь, подернутые томной нежностью глаза, легкое дыхание, благоухающее розой, – все эти сокровища, от которых целомудрие предостерегало его и перед которыми даже скромные фантазии мальчика отступали, страшась осквернения, все эти сокровища всплыли сейчас перед его глазами в самых живых красках и подстегивали его чувственность, обрекая его на танталовы муки. Все, что он навсегда утерял, стало благодатной почвой для самых страстных его желаний и самой лютой ненависти к тому, кого предпочла Маргарита.
Да, странно устроен человек… Эугенио прилагал немало усилий для того, чтобы вырвать из своего сердца, забыть Маргариту, и в то же время мечтал, чтобы она все еще любила его и страдала. И если бы она умерла от тоски, то стала бы ангелом, вознесшимся в небо, а сегодня, в объятиях другого, она, была лишь змием, тянущим его в ад.
Несколько тяжелых дней и ночей провел Эугенио в волнении, граничившим почти что с бредом. То его разум затмевала мысль о самоубийстве, то он думал о мести, вслед за этим винил себя в предательстве Маргариты, мечтал упасть перед ней на колени, омыть ноги ее слезами и просить прощения, корил себя за то, что не уберег сокровище, что ниспослала ему судьба.
Душа его, ставшая полем битвы, над которым разразилась гроза, превратилась в безмолвную, ледяную пустыню, где даже эхом не отзывались ни его боль, ни радость, где не было места ни скорби, ни надежде.
Разум его словно уснул в оцепенении над руинами его земных привязанностей и стремлений к счастью.
– Это еще одно доказательство того, что тебе уготован иной путь, сынок, – старался успокоить его ректор. – Еще один сосуд, из которого ты должен испить, чтобы отречься от земных страстей, еще один опыт, который предостережет тебя от дальнейших соблазнов.
Эта последняя капля горечи была необходима, чтобы Эугенио твердо стал на путь, ведущий к служению Господу.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся…[16]16
Евангелие от Матфея, глава 5, стих 4.
[Закрыть]
Глава двадцатая
Умбелина и Маргарита, изгнанные капитаном Антунесом с фазенды, в отчаянии, словно Агарь и Измаил, которых выгнали из дома Авраама в пустыню, направились к старому городку Тамандуа, где у Умбелины жила престарелая родственница, еще более бедная, чем она сама.
Умбелина, уже немолодая и страдавшая многими недугами, практически не могла работать, а ее родственница вообще жила на подаяние.
Их маленькая и беспомощная семья впала бы в полную нищету, если бы не Маргарита, которая полностью отдалась работе – она шила, стирала, гладила, чем и обеспечивала скромное существование, что для них было сравни достатку.
Даже при такой жизни красота Маргариты не могла не завораживать глаз. Точеные руки, напоминающие ручки амфоры из алебастра, пышные, ниспадающие на плечи волосы, длинные, стройные ноги, гибкий стан – весь ее облик не мог не притягивать взоры.
Никем не защищенная красота ее в окружении сонма окрестных мужчин подвергалась опасности словно огонь лампады, не защищенный от ветра и лишь чудом не затухающий.
Много разного люда крутилось вокруг нее, хватало и распутников, и соблазнителей, пытавшихся склонить ее к неблаговидным занятиям, но были и искренне влюбленные в нее юноши, с жаром в сердце боровшиеся за ее руку. И целомудрие ее давно потерпело бы неудачу среди всех окружавших ее опасностей, если бы не чистая любовь, с детства хранимая в ее сердце и защищавшая ее от всего света. Но ангел любви, витавший над ней, взмахами своих крыльев отгонял от нее духов зла. Благодаря этой защите Маргарита по-прежнему оставалась чистой и непорочной, словно белоснежная лилия в темной озерной воде.
Прошло около семи лет с тех пор, как Эугенио уехал. Охваченная тоской и унынием, Маргарита держалась изо всех сил, и с первого взгляда никто и не мог подумать, какая боль ее гложет. Так яблоко, красивое и яркое снаружи, погибает, подточенное изнутри.
Но судьба оказалась безжалостной к ней. После недолгой болезни умерла Умбелина, ввергнув девушку в полное отчаяние. Казалось, свирепая судьба с невообразимым упорством все дальше и дальше толкала ее в бездну. Лишь одна звезда продолжала светить ей на темном небосводе – это надежда на скорое возвращение Эугенио, который, уйдя из монастыря и избавившись от родительского гнета, подставит ей крепкое плечо и поведет к алтарю, что станет венцом рожденной в их детских душах любви.
Эта надежда, теплившаяся словно свет угасающей звезды, была единственной ниточкой, за которую она держалась в жизни. Но оставался еще последний глоток, который предстояло испить Маргарите из горькой чаши, уготованной ей судьбой.
Вскоре после смерти Умбелины она узнала, что Эугенио принял церковный сан. С этого момента жизнь потеряла для нее смысл. Печаль полностью овладела ее сердцем. Горячая, юная кровь ее, взволнованная страшной новостью, разносилась по венам и будто бы разрывала их. Она потеряла сон, боль в груди не отпускала ее, с каждым днем ей становилось все хуже и хуже.
* * *
Солнце уже было в зените. Маргарита стояла перед открытым окном, погруженная в печаль, и смотрела на луга, расстилавшиеся далеко за пределами их дома.
Звон колокола возвестил о начале службы. Маргарита отошла от окна и стала молиться. Внезапное волнение овладело ею, в глазах потемнело, и она чуть было не упала без чувств.
– Тетя, – обратилась она к старой родственнице, – мне очень плохо, я больна и чувствую, что мне осталось жить совсем недолго… Позови, пожалуйста, священника, я хочу исповедаться.
– Но что с тобой, девочка моя, зачем тебе священник? Что тебя мучает?
– Тоска сжимает мое сердце, мне трудно дышать, я задыхаюсь. – Она вновь едва удержалась на ногах.
– Ты никогда не жаловалась на здоровье, вот такие мелочи и пугают тебя. Я приготовлю чай из бальзамина, выпьешь его и сразу почувствуешь себя лучше. Успокойся, нет ничего страшного. И никакой священник тебе не нужен.
– Да плохо мне, тетушка, я задыхаюсь… Господи, избавь меня от этих мук, я так долго не смогу…
– Упаси тебя Господь! Что за глупость взбрела тебе в голову? Посмотрите, кто здесь собрался помирать! Ладно бы я, и так одной ногой на том свете… Но ты, такая юная и прекрасная, как румяное яблочко!..
– Это все обман, тетя, мне осталось жить совсем недолго… Позови священника…
– Не лучше ли позвать врача, дочка?
– Зачем? Нет на этом свете лекарства от моей болезни… Позови, позови священника… Прямо сейчас, если можно… Кто знает, буду ли я жива завтра.
– Хватит уже! Выбрось из головы эти мысли!
– Тете, я должна исповедаться.
– Боже мой, да что за наваждение! Ну хорошо, коли ты так настаиваешь, будь по твоей воле. Но священнику придется дольше отговаривать тебя от дурных мыслей, чем слушать о твоих грехах… Только бы ты успокоилась, я пошлю за ним, да поможет мне Святой Франциск! Ты только не волнуйся.
– Я не волнуюсь, тетя, поверь, мне очень плохо…
– Хорошо, попрошу соседку позвать священника. Лишь бы он оказался дома, другого-то у нас нет.
Глава двадцать первая
Вечером того же дня в гостиной одного из зажиточных домов в Тамандуа собрались достопочтенные жители городка. Они пришли поприветствовать молодого священника, недавно принявшего сан и приехавшего к родителям после долгого отсутствия.
Это был высокий, статный юноша явно благородного происхождения. На его бледном лице застыла легкая печаль, отражавшая глубокие внутренние переживания, а облако меланхолии затмевало ясность его голубых глаз. Две ранние морщины на лбу, одна горизонтальная, а другая вертикальная, казалось, изображали крест и были свидетельством долгой борьбы, шедшей в его душе.
Он, как и подобало его сану, был одет в сутану, опоясанную поясом на манер миссионеров из Святой земли, и коротко острижен – разве что чуть короче на темечке, чем остальные священники. Массивный крест на груди приковывал к себе внимание. Оставалось лишь несколько месяцев до его зачисления в Конгрегацию.
То был падре Эугенио, сын капитана Антунеса, вернувшийся в Тамандуа и уже успевший снискать репутацию умного и рассудительного человека. Его приезда все ждали. Каждому не терпелось приветствовать нового падре, который, устроившись в доме отца, весь день принимал гостей. И вопреки его искренней приветливости, многие из гостей заметили глубокую задумчивость и беспокойство, которые ему не удавалось скрыть.
В дом отца он приехал, когда уже смеркалось. Несмотря на долгие семь лет отсутствия и аскетичную жизнь в молитвах, с которой он уже свыкся, один лишь вид этих мест разбудил в его душе воспоминания, яркие и живые, как рой птиц, сорвавшихся с дерева с первыми лучами солнца. Ах, эти воспоминания о детстве! Они снова и снова возвращаются к нам, и даже в глубокой старости помним мы свою первую любовь, дивным цветком однажды распустившуюся в душе.
Эугенио, всматривавшийся в последние лучи солнца, заливавшие небосклон, со всей полнотой ощущал волшебство этих воспоминаний. Ему казалось, что нежный цветок любви, чей аромат он вдыхал с самого детства, давно погиб в холоде его семинарской жизни. Однако цветок этот был подобен бессмертнику, что, беззащитный под ночными холодами, закрывает свои бутоны и прижимается к земле, чтобы заново раскрыться утром с первыми поцелуями солнца. Эугенио, как тот бутон, закрылся в темноте одиночества, а сейчас, вдохнув свежий воздух и увидев родные места, раскрылся вновь, и душа его снова наполнилась светлыми и теплыми воспоминаниями детства и юности.
Ощутив неожиданное пробуждение чувств, от которых, как ему казалось, он освободился навсегда, новоиспеченный падре испугался и стал изо всех сил молиться. Он приехал в родные края, чтобы навестить родителей, а через две недели должен был вернуться в семинарию, чтобы продолжить религиозное служение и войти в состав Конгрегации Святого Викентия де Поля.
Ночь, проведенная в родительском доме, была для него полна мучительных волнений. Если бы не изумление, в которое его решение повергло бы родителей и всех соседей, на следующее же утро он вернулся бы в семинарию, никого не предупредив о своем отъезде, лишь бы не впадать в новое искушение перед силами, заново бросавшими ему вызов.
Наутро Эугенио проснулся в волнении и беспокойстве. В сопровождении родителей он нехотя направился в город, словно то была дорога в Гефсиманский сад.
Издалека заметив дом Умбелины, обветшавший и заросший сорняками, он испытал тяжелую тоску. Стараясь не выдавать себя, он поинтересовался у отца, что стало с обитателями этого дома. Отец не смог скрыть раздражения.
– Умбелина умерла, – резко ответил он, – а ее дочь, как ты должно быть знаешь, вышла замуж и живет где-то неподалеку.
Лучше бы он не спрашивал! Как бы он хотел, чтоб Маргарита оказалась за тысячу верст отсюда! Эта новость лишь сильнее обеспокоила его. Он побледнел от одной только мысли о возможной неожиданной встрече с Маргаритой и молил Господа не посылать ему этого тяжелого испытания, отвести от губ его эту горькую чашу. Но затем, устыдившись своих страхов, он несколько успокоился. «Чего мне бояться? – спрашивал он сам себя. – Маргарита замужем, стало быть, для меня она мертва, как должны быть мертвы и воспоминания о былой страсти, что были сродни обжигающему огню, заточенному в толще льда. А если и нет, неужто я так слаб телом и душой, чтоб не побороть в себе эту былую страсть? Я не бегу от врага, а схожусь с ним в схватке, уверенный в полной своей победе. Иначе мне и не следовало покидать родительский дом, не следовало становиться под знамя с Крестом. Смелость придаст вам сил! Вот слова подвижника, который страдал куда больше меня, и они будут хранить меня в борьбе с опасными искушениями», – утешал себя Эугенио.
…Уже опустилась ночь, поток гостей иссяк, осталось лишь с полдюжины родственников. Раздался стук в дверь. Слуга доложил, что какой-то мальчишка спрашивает падре.
Эугенио вышел на порог.
– Чего тебе, сынок?
– Я пришел по просьбе одной бедной женщины, – отвечал мальчик, – она просит, чтобы вы, сеньор, пришли к ней исповедовать умирающую.
Эугенио дрогнул, недоброе предчувствие сжало его сердце.
– Разве у вас нет другого священника, мой мальчик? Я ведь только что приехал и даже не успел отдохнуть с дороги.
– Я уже ходил к другому священнику, но он уехал на крестины и вернется не раньше, чем через два дня. А больной, как сказала мне соседка, очень плохо…
– Хорошо, сынок, пошли. Далеко нам идти?
– Да нет, совсем близко. Это в конце деревни.
– Подожди меня немного, пойдем вместе, покажешь дорогу.
Почти в полной тишине дошли они до дальнего конца деревни, где уже почти никто не жил. Там они остановились у входа в дом.
Дверь открыла старушка, державшая в руке лампаду со слабо теплившемся пламенем.
Глава двадцать вторая
В комнате больной, несмотря на бедность, царил порядок, что отличало ее от всего остального дома. Перед кроватью со светло-розовым одеялом на маленьком столике из черного дерева покоился золотистого цвета молитвослов, перед которым между двумя вазами с благоухающими цветами горела свеча. Все это больше напоминало пристанище любви, нежели комнату умирающей. На кровати, откинув голову на изголовье, лежала девушка. Лицо ее было прекрасно, свежо и румяно, словно она пребывала в полном здравии. И лишь приглядевшись к ней можно было заметить, как тяжело она дышит. Да, конечно же, этот румянец на ее щеках не мог быть здоровым.
Бросив лишь один взгляд на девушку, Эугенио узнал ее. Это была Маргарита. Эугенио в ужасе замер, полный желания немедленно выбежать из комнаты. Но нет, он не может позволить себе постыдно бежать, нарушив тем самым возложенную Церковью на него обязанность служить людям. Нечеловеческих усилий стоило ему побороть себя и остаться. Да, они узнали друг друга с первого взгляда и какое-то время молчали, не в состоянии подобрать слова.
Маргарита была ослепительно хороша. Роскошные волосы каскадом ниспадали на ее плечи, придавая особую красоту ее чарующему бюсту, большие темные глаза, полные грустного блеска, смотрели на Эугенио словно два факела, сжигавшие его душу.
Стараясь не выдавать своего волнения, Эугенио присел на край кровати, скрестил руки на груди и тихо спросил:
– Сеньора Маргарита?
– Слава тебе, Господи! – горячо воскликнула девушка. – Небеса услышали меня! Неужто мне надо было заболеть, чтоб вновь увидеть тебя!
– Ты хотела исповедаться?
– Да! Да! Слава Богу, я умру в утешении…
Сказав это, Маргарита протянула к нему руки.
– Сеньора! – воскликнул он, взволнованно вскочив с кровати, стараясь придать суровость своему голосу. – Помните, я священник, я пришел исповедать вас. Но что это?.. Я нахожу вас цветущей и полной сил!.. Вам не нужна исповедь!.. Я вижу в этом козни дьявола… Я ухожу, прощайте!
– Сеньор падре, я и не знала, что вы в городе. Я попросила позвать священника, и пришли вы… Вас послал Господь! Смилуйтесь, не уходите, не дайте мне умереть, не исповедавшись… Мне так плохо…
В разговоре, стараясь соблюдать правила приличия, они обращались друг к другу на «вы», но порой невольно переходили на «ты».
– Отчего же ты страдаешь?
– Эта боль невыносима, мое сердце разрывается… Но сейчас, когда ты со мной, я счастлива, я не умру одинокой и беззащитной…
– Одинокой и беззащитной? А где же твой муж?
– Мой муж?! – воскликнула Маргарита. – Да разве у меня есть муж? С чего ты взял?
– Сеньора не замужем?
– Да кто сказал тебе такое?
– Разве это не правда?
– Конечно же! Меня пытались выдать замуж, да разве я бы согласилась? Кому надо было так обманывать тебя?
– Ах, Боже мой! Боже мой! – бормотал Эугенио в ужасе от происшедшего. – Бедная Маргарита! Кто мог так жестоко поступить с тобой? Да и меня не пощадили, я был введен в заблуждение…
– Да Бог с ними! Сегодня я счастлива как никогда! Ты здесь, со мной! Я боялась лишь умереть, так и не увидев тебя…
– Маргарита! Маргарита! Теперь я священник! Ты понимаешь, что это значит?
– Это ничего не меняет. Я по-прежнему желаю тебе добра. Это ведь не грех, когда умирающая любит тебя. Падре… Да кто я такая, чтобы встать на твоем пути… Поверь, все хорошо… Я счастлива и благодарна Господу…
– Ах, Маргарита, не говори так!
– Почему же? Я чувствую себя счастливой. Помнишь, когда мы были детьми, ты обещал, что я буду первой, кто исповедуется у тебя, помнишь?.. Видишь, Господь нас услышал…
– Но как же моя другая клятва? Я клялся тебе не принимать сан… Я клятвопреступник, Маргарита, я стал священником, преступив клятву… Вот оно, наказание за мои грехи!..
– Нет-нет, ты не клятвопреступник вовсе. Мы не понимали, что творили, вот Господь и не принял твоей клятвы. Твоим рукам было предначертано осенять крестом верующих. – С этими словами Маргарита взяла правую руку Эугенио и припала к ней губами, обливаясь слезами.
– Не плачь, Маргарита, – взволнованно произнес он, присев на край кровати. – Ты говоришь, что счастлива, а сама разбиваешь мне сердце слезами.
– Дай мне поплакать, Эугенио. – В голосе девушки Эугенио уловил столь знакомую ему нежность. – Дай мне поплакать… С тех пор как ты уехал, я все не могла выплакаться…
На Эугенио вновь нахлынули воспоминания, которые было испарились из его сердца, и, забыв на минуту, что он священник, он придвинулся ближе к девушке, положил руку ей на плечо и не заметил, как губы их легко соприкоснулись. Он ужаснулся и резко отстранился, будто наступив на ядовитую змею. Какое-то время они сидели молча.
– Ах, Боже мой, – нарушил молчание Эугенио, – что я медлю, я должен упасть перед тобой на колени и умолять о прощении…
– Прощении? За что, Эугенио?
– Ты так и не поняла, Маргарита? Разве не я обманул тебя, не сдержав клятвы? Разве не я причина твоих страданий?
– Ты ни в чем не виноват… Это я, безбожница, пыталась отвратить тебя от алтаря. Это я возомнила себя выше Бога, вот и расплачиваюсь за это… Но, знаешь, мне стало гораздо лучше, я даже не задыхаюсь.
Счастье видеть Эугенио в самом деле облегчило ее мучения, она из последних сил старалась не огорчать его.
– Тебе лучше, говоришь? Вот и хорошо, стало быть, священник тебе не нужен. Да и не вправе я исповедовать тебя. Прощай. Я не должен впредь приходить в твой дом.
– Ах, сжальтесь, падре, вы же не допустите, чтобы я умерла, не исповедавшись… Неужто вы не выслушаете меня?..
– Но ты сама только что сказала, что тебе лучше, ты сможешь дождаться возвращения здешнего священника.
– Я не хочу исповедоваться никому другому… Теперь, когда я могу исполнить клятву, что дала еще девочкой… Я верю, если не исполню ее, моя душа не спасется!.. Мне так плохо… Это временное облегчение, но я буду изо всех сил держаться за жизнь, если ты пообещаешь вернуться завтра.
Эугенио замешкался.
– Хорошо, я вернусь. До завтра, – тихо пробормотал он и поспешил покинуть дом в глубоком потрясении, как будто только что оправившись от страшного видения.
– До завтра, – вздохнула Маргарита, и голос ее тихим эхом отозвался в душе Эугенио.
