Текст книги "Между верой и любовью"

Автор книги: Бернардо Жоаким да Силва Гимараенс

Глава пятая

В семинарии Эугенио в силу своих природных данных быстро снискал благо склонность наставника и авторитет среди учеников, хотя в учебе он и не делал таких больших успехов, каких от него ожидали, принимая во внимание его хорошую память и начитанность.

Образ Маргариты и тоска по родительскому дому заполняли его душу и разум непреодолимой тоской, не оставляя места утомительным занятиям латынью.

Учебник Антонио-Перейра[8]8
  Антонио-Перейра де Соуза Кальдас (1762–1814) – бразильский поэт, священник и проповедник.


[Закрыть] стал для него настоящим кошмаром, над которым ему пришлось корпеть несколько месяцев. Эугенио вновь и вновь перечитывал страницы, чтобы запомнить прочитанные строки. Но для него это были лишь мертвые слова, ничем не откликавшиеся в его душе.

Сухие определения и формулировки, бесконечные упражнения на склонение и спряжение словно стаи летучих мышей роились перед ним и никак не хотели откладываться в его сознании, в котором, словно в святыне, бережно хранился светлый образ Маргариты. И если б с первых дней пребывания в семинарии в списках обязательной для изучения литературы значились труды Овидия и Вергилия, возможно, они быстрее примирили бы Эугенио с необходимостью изучения латыни, которая давалась ему с неимоверным трудом.

Между тем, знание латыни было необходимо, чтобы стать священником, поэтому Эугенио отдавался учебе со всем пылом и с неслыханным рвением, тщетно пытаясь забыть столь будораживший его образ подруги детства. В этом стремлении его склонность к мистицизму и религии были очень действенны и, направленные на его земные пристрастия, помогали хоть сколько-нибудь заглушить мучавшие его воспоминания и заменить их безмятежностью и спокойствием молитв, вознесенных к Иисусу и Богоматери.

Любовь и привязанность в своей наивной душе, еще не понимавшей разницы между любовью к Богу и любовью к его прекраснейшему творению – женщине, созданной, чтобы быть любимой, он старался заглушить тягой к образованию.

Доброе, чуткое сердце Эугенио, не находившее излияния чувств к своим земным привязанностям, находило убежище в аскетизме и религиозном рвении. Юноша тщетно старался отыскать название тому светлому чувству к Маргарите, которое неустанно будоражило его сердце.

Взывая к Небу в своих молитвах, в часы мистического забвения, в ореоле ангелов, окружавших престол Богоматери, виделось ему ласковое и нежное лицо Маргариты.

Эта искренняя, глубокая привязанность, еще не выросшая в любовь, как легкий, свежий бриз освежала суровую монастырскую жизнь, в то время как набожность и благочестие смягчали пыл его чувств, не давая им превратиться во всепоглощающую страсть.

Священники не могли не заметить его склонности к уединению и мечтательности и находили способы воодушевить его беседами и чтением благочестивых книг.

В то время достойные почитания святые отцы, служившие в Конгрегации Святого Викентия де Поля[9]9
  Католическая мужская конгрегация лазаристов, основанная Святым Викентием де Полем в XVII веке вместе с женской конгрегацией Дочерей милосердия.


[Закрыть], которым многим была обязана эта провинция, были весьма озабочены привлечением неофитов в свою общину. Подобно иезуитам, разве что с большей добросовестностью и меньшей суровостью, они старались донести духовное и интеллектуальное образование мальчикам, тем самым привив им вкус к аскетичной монастырской жизни и подтолкнуть к желанию надеть сутану.

Их труды не остались безуспешными, и многие юноши из благочестивых семей потянулись к дверям обители Святого Викентия.

Святые отцы не могли оставить без внимания тягу Эугенио к Богу и мечтали однажды увидеть его членом своей общины, поэтому быстро определили ему подходящее послушание.

Жизнь в семинарии была если и не такой беззаботной и радостной, как в родительском доме, но понятной, спокойной и безмятежной. С каждым днем Эугенио успокаивал хотя бы часть своего сердца, ум его стал ясен, и он быстро освоил все, что так сложно далось ему в начале учебы.

Образ Маргариты по-прежнему владел его сердцем, но по прошествии времени уже не так будоражил его.

Теперь она являлась ему в помыслах ангелом, грустно улыбавшимся издалека, откуда-то из-за размытых очертаний горизонта. Куда испарились воспоминания, от которых наворачивались на глаза слезы и кипела кровь?

Однако же по прошествии двух лет одно происшествие вновь всколыхнуло его размеренное, спокойное, пусть и немного меланхоличное, существование.

Эугенио приступил к третьему курсу латыни и принялся за перевод «Скорбных элегий» Овидия и од Вергилия. Он уже давно проявлял интерес к поэзии, чему в немалой степени способствовали его яркое воображение и чуткое, отзывчивое сердце.

Лишь малого не хватало ему, чтобы всей душой затеряться в далеких горизонтах, в фантастических пейзажах, полных волшебства, света и гармонии, где самые высокие умы находили приют, убегая от пошлости и суровости повседневной жизни.

Вергилий и Овидий словно подали ему руку и пригласили в этот чудесный, таинственный храм гармонии.

Поэзия стала путеводной нитью для его живой фантазии, пытливого ума и любящего сердца.

Религия, любовь и поэзия – вот все, что нужно было, чтобы наполнить смыслом и счастьем его существование. Словно три ангела они вознесли на своих крылах его чистую, невинную душу к высшему небесному наслаждению.

С первых строк Вергилия, прочитанных им, Эугению ощутил божественное дуновение поэзии, и душа его открылась новым, неизведанным эмоциям. Оды Вергилия восхитили его. Рассказы о любви увлекали, возвращая его к воспоминаниям об искренних, очаровывающих картинах деревенской жизни, в которых он так часто представлял себя главным героем. Он предавался сладостной тоске о счастливом времени, проведенном на полях родительской фазенды, где они с Маргаритой заботились о маленьком стаде тетушки Умбелины.

Если бы не призвание к священнослужению, которое стало для него смыслом жизни, он бы охотно посвятил себя размеренной жизни пастуха, которую мог бы разделить с Маргаритой.

Душе Эугенио недостаточно было восхищаться поэзией прославленных авторов; обладавший склонностью к стихотворству, он готов был выразить в строфах и свои собственные чувства и образы. А какой образ лучше, чем образ Маргариты, мог всколыхнуть его душу?

И вот однажды Эугенио чуть не лишился доверия своих учителей, которое так долго заслуживал.

От любопытного взора циркатора не ускользнуло странное поведение ученика, который и после урока латыни делает какие-то записи и старается тщательно спрятать их. И вот в час отдыха, когда мальчики вышли на прогулку, он остался в спальне и принялся за поиски записей Эугенио, рассчитывая найти если не конспекты по латыни, то хотя бы наброски проповедей или тексты религиозных песнопений, что, несомненно, очень бы его заинтересовало.

Циркатор и вправду нашел несколько подобных записей, но каково же было его изумление, когда среди этих записей он обнаружил длинное послание, написанное в самых чувственных тонах, и стихи романтического содержания, посвященные Маргарите!

Глава шестая

Стихи Эугенио представляли собой наброски из бессвязных строф, записанные на кусочках бумаги. Это напоминало попытки совсем еще юного птенца научиться летать и до того, как подняться в воздух, ходящего кругами вокруг гнезда.

Циркатор, бывший также учителем Эугенио по латыни и сам питающий склонность к поэтическому жанру, сохранил пару стихотворений, которые показались ему наиболее интересными.

 
Вдали от блеска твоих глаз,
Проходит день, проходит час,
В душе моей одна тоска,
И жизнь мне больше не мила…
 
 
Ты далеко,
Но мысли все мои
Лишь о тебе,
О, Маргарита!
 

Что же касается пасторального жанра, пожалуй, самым законченным было следующее творение:

 
Пока пасется наше стадо
В тени у тихого ручья
Передохнуть могу немного
В тени деревьев также я.
 
 
Орфей сыграет здесь на арфе
О сладости свободной жизни,
А я, услышав, лишь заплачу,
В тоске по ней, по Маргарите.
 
 
Но полноте, уж солнце село,
Замолкли птицы на деревьях,
Я не спеша иду за стадом,
Все думая о ней, о милой!
 

Наставник, искренне удивленный поэтическим даром мальчика, оставил записи при себе, и при первой же возможности довел их до сведения ректора (разве что кроме тех, которые, как истинный любитель поэзии, решил приберечь для себя лично).

Ректор, пришедший в изумление и оскорбленный до глубины души, вызвал к себе автора этих строф.

– Какой позор! – кричал святой отец, переполняемый возмущением. – Что за развращенное сердце для такого нежного возраста! Лицемер! И он смеет разгуливать тут с лицом святоши!

Бедный мальчик! Нежная, невинная лирика, вырвавшаяся из глубины его сердца словно цветок, распустившийся под солнцем, была воспринята строгим священником как тяжкий грех и коварное лицемерие.

Поэтому сразу после того, как прозвенел колокольчик и семинаристы отправились на отдых, регент подозвал Эугенио и велел ему отправиться в кабинет ректора.

Ничего хорошего эта весть не сулила. Только по одному поводу мальчиков вызывали на личные беседы к ректору – когда они совершали какой-то ужасный проступок, за которым неминуемо следовало тяжкое наказание. Бледный и испуганный, словно подсудимый, готовый услышать неутешительный вердикт, Эугенио пересекал длинные коридоры, направляясь в глубь здания, где находился кабинет ректора.

– Итак, сеньор Эугенио. Как вы можете это объяснить? – без лишнего вступления спросил его ректор строгим, холодным голосом и указал на лежащие на столе тетрадные листки.

Эугенио взял свои бумаги и побледнел как мертвец. Он хотел было ответить, но не знал, что сказать. Трясясь от страха, он лишь опустил голову и оцепенел на месте, не проронив ни слова.

– Я спрашиваю еще раз, что это за бумаги, Эугенио? – продолжал священник все более строгим голосом.

Эугенио стоял все так же неподвижно, скрестив руки, и если и хотел бы ответить, то не смог бы от дрожи, бившей его по всему телу от макушки до пальцев ног.

– В то время, когда мы все считали вас самым лучшим и самым благочестивым из учеников, в то время, когда я приводил вас в пример вашим однокашникам, вы отвечаете нам такой неблагодарностью! Удивительно! Что вы хотите сказать этими записками? Этими стишками? Что это за мерзость? Объясните мне это, уважаемый Эугенио! Вся ваша набожность, это картинное благочестие, эта ваша скромность были лишь масками, чтобы обмануть нас, чтобы мы не углядели в вас распутника? Вот как ты благодаришь своего благочестивого отца, который сделал все, чтобы увидеть тебя священником, мальчишка! Говори же, тебе не стыдно за эту мазню?

Страшное обличение для пятнадцатилетнего мальчика с ранимой душой!

Эугенио объял ужас. Его ум и речь были парализованы. Как же ему объяснить, что он и подумать не мог, что эти искренние, чистые слова не были для него страшным грехом, они лишь давали возможность уйти от действительности, отдавшись юношеской мечте. Но ему было необходимо хоть что-то ответить.

– Падре, простите меня… – еле-еле пробормотал он, все так же трясясь от страха. – Я не знал… Что это… это запрещено.

– Что «это»?

– Стихи.

– Но что за стихи, уважаемый! Разве это стихи о Господе, об ангелах, о святых отцах Церкви? Пару таких я видел среди ваших записей. Но эта мерзость! И не сделаете ли вы мне одолжение объяснить, что это за Маргарита?

– Это девочка, святой отец… Моя соседка… Мы вместе выросли.

– Так вот что! Девочка! Девочка, вызывающая в тебе греховные мысли! Знал ли об этом твой уважаемый отец, когда отправлял тебя сюда, чтобы мы сделали из тебя священника? Какой благочестивый священник вместо учебы и молитвы будет писать любовные стишки?!

– Но… Я не отправил ни одного письма Маргарите…

– Потому что не мог! Это ничего не меняет! Хватит лишь помысла об этих мерзких вещах, чтобы впасть в грех, а ты не только думал об этом, а еще и писал! Греховные страсти не должны жить в сердце у юноши, собирающегося посвятить себя служению Богу! Мой мальчик, если ты собираешься продолжать в том же духе, сними сейчас же сутану, выкинь биретту и отправляйся с Богом обратно к родителям. Нам не нужно, чтобы ты оставался тут и сбивал других с истинного пути! Можешь быть уверен, этого мы так не оставим. Твое двуличие в стенах святой обители куда опаснее скандального возвращения домой.

– Нет! Простите меня, простите ради Бога! – вскричал Эугенио, упав на колени, и, не в состоянии продолжать, закрыл лицо руками и разразился рыданиями.

Тронутый этой картиной, ректор поднял мальчика с ног и сказал чуть мягче:

– Хорошо!.. Хорошо… Хватит плакать. Мне хочется верить, что в тебе не было злого умысла… Но это – первое и последнее предупреждение. Вставай, сын Божий, вытри слезы и будь сильным в борьбе со своими страстями. Вот твои записи, я хочу, чтобы ты сжег их собственными руками и даже думать не смел об этой Маргарите, что толкает тебя на греховный путь.

Святой отец зажег свечу, трясущимися руками Эугенио поднес к ней тетрадные листы и предал огню свои первые, неопытные и невинные, поэтические грезы.

– Хорошо! – сказал священник, увидев как на пол осыпается пепел. – Очень хорошо! Теперь ты должен очистить и свое сердце от этих греховных мыслей, молиться со всей силой, возносить хвалу Всевышнему, поститься и просить прощения и просветления своей душе, а также сил, чтобы побороть этот грех. Ты будешь поститься всю неделю, а по истечении этого срока исповедуешься и примешь причастие. Только так ты сможешь противостоять искушению и следовать своему призванию. Иди, иди к себе и занимайся. Если ты раскаешься в содеянном и вступишь на путь исправления, мы будем относиться к тебе с той же заботой. Иначе же мы отправим тебя обратно к родителям, но я не думаю, что ты хочешь их так огорчить.

Глава седьмая

Эугенио вернулся к товарищам полный боли, стыда и испуга от всего произошедшего. Мальчики смотрели на него с любопытством и изумлением.

В каком страшном проступке мог быть уличен такой прилежный ученик? Ведь Эугенио был образцом прилежания и благочестия, и его всегда приводили им в пример! «Что же ждет меня, я ведь даже не самого знатного рода?», – думал в страхе каждый из них.

А Эугенио от столь пристального интереса к собственной персоне хотел лишь исчезнуть, чтобы навсегда забыть о своем позоре.

Все произошедшее разбудило в его душе еще больше сомнений, раздумий и новых вопросов, которые лишь умножались и тем самым приводили его в глубокое уныние. Он никак мог понять, что же плохого в том, чтобы желать добра девочке и воспевать ее образ в стихах?! Он твердо знал, что хочет быть священником, что это его истинное предназначение, но не мог предвидеть, что, приняв сан, никогда не сможет позволить себе привязанности к женщине. К тому же он еще не понимал и того, что эта нежная привязанность, испытываемая им к подруге детства, называется любовью. Эугенио пришел в ужас от того, что невинное чувство, которое он так лелеял в своей душе, будет поставлено ему в упрек как страшное, порочное и кощунственное преступление против веры.

В искреннем желании следовать заветам ректора, он изо всех сил пытался избавиться от мыслей, царивших в его голове. Но и сердце, и разум его всей силой противились попыткам забыть Маргариту, ее образ бальзамом обволакивал его трепетное сердце, окутывал божественным ароматов и заставлял трепетать душу.

Тем не менее он понимал, что слова ректора, несомненно, были чистой правдой, и предчувствовал, что его привязанность к Маргарите может стать ужасающим, все разрушающим выбором, который увел бы его с верного пути. А так как он искренне стремился к принятию сана, он начал бояться, нет, не Маргариты, что же плохого могла сделать бедная девочка? – но самих воспоминаний о ней.

Ему было необходимо забыть ее, он должен перестать постоянно думать о ней. А это требовало от него просто нечеловеческих усилий.

По вечерам, во время отдыха, вместо того, чтобы по своему обыкновению сесть у стены в тени развесистых деревьев и наблюдать как последние солнечные лучи золотым заревом разливаются по облакам, он старался затеряться в толпе шумных однокашников и утопить в их веселом гаме тоску, которая, словно тонкий аромат розы на ветру, глубоко проникала в его душу.

Во время вечерней службы он даже боялся поднять глаза на прихожанок, а по утрам, когда просыпался под звуки хора и слышал среди множества голосов тот самый, так напоминавший ему о Маргарите, закрывал ладонями уши.

Ночью же, когда по обыкновению образ Маргариты являлся ему во сне, он просыпался, осенял себя крестным знамением и на коленях молил Господа помочь ему преодолеть это искушение.

Но напрасно он закрывал уши, тщетно пытался заслониться от мыслей о Маргарите. Как могло это помочь ему, если ее светлый образ, подобно свету одинокой свечи в часовне, не угасавшей ни на минуту, теплился в его душе.

Попытки забыть Маргариту были лишь напрасной тратой времени. С каждым днем все более пленительная, она являлась к нему во снах подобно светлому ангелу.

Однако Эугенио исполнил все предписанные ему посты и послушания и через неделю должен был, встав на колени перед исповедником, облегчить свою душу исповедью. И кого еще он мог выбрать своим исповедником, как не самого ректора, знавшего уже так много о его внутреннем мире?

С самым искренним раскаянием Эугенио исповедался в своих грехах, признавшись во всех муках, испытуемых в попытках изгнать из своего сердца образ любимой. Святой отец воодушевил его своим добросердечием, призвал продолжить праведную в глазах Всевышнего борьбу со своей слабостью и наказал желать прощения и ниспослания блаженной благодати, с помощью которой он и добился бы полной победы над своими греховными помыслами. Священник также напомнил мальчику, что, по-видимому, образ Маргариты, являющийся ему, отличен от образа той маленькой девочки, которой она была когда-то, и что это злой дух принимает ее облик и является ему, чтобы ослабить его веру и сбить его с верного пути подобно тому, как он сбил с верного пути первых людей, явившись Еве в образе змия, подтолкнувшего ее ослушаться воли Господа и тем самым навсегда лишить человечество вечного Рая.

Он наказал Эугенио беспрестанно трудиться как душой, так и телом, быть активным даже во время, отведенное на отдых, учиться вдвое усерднее и, главное, без устали молиться и каяться в ночные часы.

Ученик со всем усердиям внимал словам учителя, полный желания тут же приступить к их исполнению.

Но самое глубокое впечатление на него произвело сравнение со змием. Он вспомнил о том давнем случае на фазенде, когда змея обвилась вокруг Маргариты, вспомнил слова своей матери о змие, искусившим Еву, и ужаснулся.

Страшные предположения сеньоры Антунес словно бы начали исполняться, и ужасный страх овладел душой Эугенио.

Он с точностью следовал наказам ректора, не давая ни минуты отдыха своему телу, с рвением отдался учению, а после занятий брался за книги, которые рекомендовали ему наставники. Устав, вместо того, чтобы отдохнуть, он зажигал лампаду и молился до глубокой ночи, а когда гасил ее, еще долго стоял на коленях, продолжая молиться, пока неминуемый сон не настигал его.

Через некоторое время такого существования Эугенио исхудал и сник. Его большие голубые глаза были тусклы, и бледнота не сходила с его осунувшегося лица. Шестнадцатилетний подросток был больше похож на старика, готового сойти в могилу.

Суровые телесные лишения не могли не отложить след на его разуме и душе. Дух его, когда-то экзальтированный, резвый и живой, после затяжной борьбы с самим собой ослабел от усталости, поник и смирился. Трепетная чувственность покинула Эугенио, улетучилась, оставив после себя лишь холод, угрюмость и печаль. Его живое воображение, порхавшее, словно бабочка среди цветущих полей, обожглось в огне свечи, у которой он молился долгими ночами.

Весь его характер изменился. Мальчик, когда-то мягкий, любезный и, несмотря на свою меланхоличность, общительный, превратился в сухого, холодного, недоверчивого и угрюмого затворника. Он не спеша, с низко опущенной головой мягко ступал по коридорам, словно приведение. Взгляд его потух и утерял свой живительный блеск, так присущий ему в юные годы.

Но чтобы забыть Маргариту следовало умертвить свою плоть, притупить все чувства и иссушить сердце. И Эугенио не дрогнул перед этой необходимостью. С огромным трудом, ценой бессонных ночей и неустанных молитв, продолжительным, изнуряющим постом, притупившим его чувственность, он добился того, что образ Маргариты, разбившись о скалы холода и аскетизма, поблек в его воображении. Ее ангельский лик гаснул в его воспоминаниях подобно свету свечи, затухающей в давно заброшенном святилище и бросающей лишь слабый, холодный отблеск на окрестные руины, озаряя их подобно свету далекой, холодной звезды – уже почти не видимой за грозовыми облаками.

Вот так этот обманчивый фанатизм, доведенный до исступления, сподвиг его на жестокую, немыслимую и разрушительную борьбу с самим собой, однажды чуть не погубившую его.