Текст книги "Университет"

Автор книги: Бентли Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Согласно выкладкам Стивенса, процесс роста от покорного университета до совершенно независимого, неуправляемого безумца занимает четыре года – столько же, сколько обычно требуется для получения диплома о высшем образовании. По истечении этих четырех лет университет превратится в нечто другое. Он перестанет быть привязанным к границам университетского городка и превратится в нечто неостановимое. Поскольку тела у него нет, есть только как бы личность, совокупный разум, то никаких физических границ для распространения университета вширь не имеется. Как только у него будет достаточно сил, он начнет невидимо растекаться, захватывая все новые и новые пространства – скажем, ближайшие супермаркеты, перекрестки, городские кварталы, а затем заполнит собой и целый город...

Да, город, десятки тысяч людей. И это может быть только началом...

От внимания Яна не ускользнула судьба всех описанных Стивенсом университетов – до истечения "четырехлетнего обучения".

Сандерсоновский университет сгорел дотла.

Оукхерстовский был полностью уничтожен ураганом "Хьюго".

И, наконец, торнадо сравнял с землей Спрингфилдский университет.

Все три университета решено отстроить, но на новом месте и с новым архитектурным решением.

То неизвестное, что было составлено из уникального сочетания зданий, местоположения и окружающей среды, и стало базой или фактором зарождения "жизни" университета как самостоятельного организма – это неизвестное было уничтожено во всех трех университетах и уже не восстановимо.

Ян смутно вспоминал, что несколько лет назад он что-то читал о трагедии Сандерсоновского университета. Но о гибели Оукхерстовского и Спрингфилдского университетов ничего припомнить не мог В конце своих записок Стивенс перечислял другие высшие учебные заведения, за которыми он вел наблюдение, – из тех, что проявили, как он выражался, "тенденции к самосознанию".

Среди этих заведений упоминался университет Мехико.

А также К. У. Бреа.

Ян посмотрел в окно на подернутое смогом беловатое небо. Вне сомнения, теория Стивенса – дичь, чистое мракобесие, жуть-жуткая. По мрачному безумству фантазии предположения Стивенса превосходят любые романы в жанре ужасов.

Однако нечто в повествовании Стивенса, а также в его цифровых данных заставляло Яна задуматься всерьез, не отмахиваться от прочитанного. Да, Стивенс не приводит убедительных аргументов в пользу своего центрального тезиса – то, что университет есть живое существо, никак не доказано. Что ж, пусть выводы сомнительны, зато факты очевидны. Такие масштабные проявления зла просто нельзя игнорировать! Пусть источник черных событий неясен, а их конечная цель непонятна: зато яснее ясного, что зло цвело пышным цветом в трех перечисленных Стивенсом университетах. Теперь оно расцветает в К.У. Бреа.

Зло.

Кстати, в своей "диссертации" Стивенс ни разу не употребил этого слова, хотя так и сыпал им во время их разговора. Возможно, в промежутке между написанием работы и их беседой произошло нечто, давшее повод прийти именно к этому термину?

Ян неожиданно вспомнил об отсутствии кольца на руке Стивенса.

Значит ли это, что один из тех зловещих университетов убил его семью?

Тут в дверь постучали, и Ян от неожиданности невольно дернулся всем телом.

Хотя никто и не видел, как нелепо он подпрыгнул в кресле, Ян был немало смущен своей реакцией. Он встал и открыл дверь.

Перед ним стоял студент, лицо которого показалось знакомым. Ян не мог с ходу припомнить, видел ли он этого парня где-то на территории университета или этот студент ходит на его лекции. Поэтому навесил на лицо неопределенную улыбку и сказал:

– Чем я могу вам помочь?

– Меня зовут Джим Паркер. В этом семестре я главный редактор "Сентинел". И я... Студент замялся, и Ян подбодрил:

– Да-да, я слушаю.

– Вы, очевидно, не помните меня... – Джим снова смутился. Тряхнул головой и продолжил скороговоркой:

– Не знаю, как сказать то, что я хочу сказать, а потому буду говорить прямо, без обиняков. Профессор Эмерсон, вы верите в привидения?

Ян насупился:

– Я верю в них как в транскультурный социологический феномен, как в сказочный элемент, который присущ всем фольклорам мира. Ну и конечно, я считаю призраков мощной литературной метафорой. Но если вы спрашиваете, верю ли я в физическое существование привидений, то, боюсь, я разочарую вас, потому что мой ответ будет – решительное "нет".

– И с вами никогда не случалось ничего сверхъестественного?

Ян на секунду задумался, прежде чем ответить "нет".

Джим Паркер вдруг покраснел и выпалил:

– А вам не кажется порой, что... что в нашем университете происходят весьма странные вещи?

Ян посмотрел на парня и ничего не сказал. Он ощутил неприятное трепыхание в желудке.

– Я потому спрашиваю, что видел одного человека, – быстро продолжал Джим, – по-моему, профессора. Я шел к автостоянке, было уже часов одиннадцать – я засиделся в редакции, сдавал номер в печать. И вот иду я к своей машине, как вдруг из-за угла выходит мужчина, бородатый такой, останавливает меня и начинает толковать о том, что университет в Бреа находится во власти зла и его надо вроде как взорвать. Он еще сказал, чтобы я переговорил с вами – мол, профессор Эмерсон знает, о чем тут речь.

Сердце Яна бешено колотилось, но он принудил себя к внешнему спокойствию.

– И вы поверили этому... бородачу? Джим сделал глубокий вдох, будто собрался в холодную воду прыгать, и сказал:

– Не знаю, заметили ли вы, профессор Эмерсон, но в последнее время произошло множество странных вещей. Я-то редактирую университетскую газету, так что вся информация у меня перед глазами, все стекается к нам. И я ошарашен. Изнасилования, нападения, беспорядки, самоубийства, драки...

– Заметил, – сухо произнес Ян.

– И вам не кажется все это... ну, хотя бы необычным?

– Нет, – машинально сказал Ян.

Слово вылетело прежде, чем он подумал. Это была защитная реакция сознания на подсознательное желание выложить парню все как на духу: и то, что Стивенс написал в своей "диссертации", и то, что он сообщил в беседе, а также свои собственные мысли по поводу происходящего. Джим производил впечатление умного, интеллигентного парня, стоящего союзника. К тому же, чего греха таить, Ян испытал некоторое облегчение от того, что кто-то озвучил его собственные сомнения и страхи. Причем этот кто-то самостоятельно дошел до этих сомнений и страхов.

Но в последний момент что-то помешало ему открыться. Здравый смысл? Трусость? Или осторожность?

Так или иначе, Ян предпочел солгать.

Своим "нет" я оберегаю студента, убеждал он себя. Лучше этому симпатичному парнишке не соваться в это непростое дело.

Но Ян отлично сознавал, что причина его скрытности отнюдь не в великодушии.

Джим был сбит с толку столь неожиданным ответом.

– Как? А тот чудной профессор-бородач уверенно заявил, что вы в курсе...

– Понятия не имею, с кем вы беседовали, – солгал Ян.

Джим пристально смотрел на него, и профессор Эмерсон испытал то же, что он чувствовал, когда в детстве лгал матери: как будто он прозрачен для нее, и его вранье и мотивы этого вранья ей совершенно очевидны.

Но сейчас каковы были мотивы лжи? Зачем он говорил не правду этому юноше? Тут он сам себя понять не мог. Что это – стремление не потерять лицо в том случае, если все предчувствия и страхи окажутся вздорными? Никогда прежде Ян не был со студентами таким скрытным и лицемерным. Так почему же именно сегодня он впервые отступает от собственных принципов?

Нет, тут что-то другое, тут что-то более глубинное, чего он пока не может ни понять, ни объяснить и чему он не хочет посмотреть в глаза. Поэтому Ян снова вызвал бессмысленную официальную улыбку и сказал:

– Извините, молодой человек, у меня через двадцать минут начинается лекция, и мне необходимо кое-что подготовить к ней.

– Да, конечно, – поспешно кивнул Джим, – я больше не буду вас задерживать. – Порывшись в кармане, он вынул визитную карточку и протянул ее профессору. – Если что-нибудь случится... ну, мало ли что... позвоните мне. Здесь номер редакции. А мой домашний телефон указан на обороте.

Ян кивнул.

– И будьте начеку – смотрите и слушайте внимательно, – сказал Джим Паркер. – Вас может немало удивить то, что вы увидите. Или услышите.

– Обязательно, – отозвался Ян, несколько ошарашенный бесцеремонностью студента.

– Вы не возражаете, если я через некоторое время загляну к вам еще раз? Скажем, через неделю. Может быть, снова объявится загадочный бородач или еще что случится...

– Если я увижусь с этим человеком, то непременно дам вам знать, – обещал Ян, провожая студента к двери и выходя с ним в коридор. – Спасибо, что зашли. Всего доброго.

Он какое-то время смотрел в спину удаляющемуся Джиму, потом зашел обратно в кабинет, закрыл за собой дверь, прошел к столу и рухнул в кресло.

Руки у него дрожали, ладони вспотели, пульс не успокаивался. Так чувствует себя преступник, находящийся на волосок от разоблачения, когда зашедший будто невзначай детектив под покровом невинной светской болтовни задает убийственно точные и опасные вопросы.

Было странно даже в мыслях сравнивать себя с преступником.

Или он действительно совершил нечто нехорошее?

За свою жизнь ему довелось прочесть достаточное количество страшных историй, чтобы понимать, как выглядит его теперешнее поведение. Оно окрашено витающим в воздухе злом, какова бы ни была природа этого зла. Ян Эмерсон как бы еще не утратил способность мыслить здраво, он все еще тут, то есть на стороне добра, но в его мозг уже проникло постороннее, оно уже влечет его к самоубийственному поведению, толкает на путь ошибок и обмана.

Нет, это все наваждение. Он преувеличивает. Разговор со студентом не был столь уж драматичен. Во время беседы Ян не настолько утратил ясность мышления и не настолько изменил своему характеру, чтобы можно было говорить о том, что некое зло уже поселилось в нем и распоряжается его поведением.

К тому же реальная жизнь – не то же самое, что роман ужасов. Хотя в К.У. Бреа совершается много странного, а Стивенс в своей "диссертации" твердит о каких-то сверхъестественных вещах, на самом деле тут не проклятый замок и не дом с нечистой силой.

Однако факт есть факт: в университете творятся в высшей степени загадочные вещи, и не один Ян это замечает. Хочешь не хочешь, а ощутишь себя действующим лицом "страшилки".

С одной стороны, Ян был напуган. С другой стороны, он невольно испытывал некоторое возбуждающее покалывание – от необычности всего приключения, если тут можно говорить о своего рода приключении. Эта мысль привела его к неожиданному выводу: не здесь ли скрывается разгадка его странного поведения с Джимом Паркером? Он как бы недостаточно насладился переживанием странности событий; он еще не готов к какому-либо развитию этого переживания, не готов поделиться им с другими и лишиться права полной собственности. До сих пор все это было чем-то вроде любимого детища его мозга – объектом теоретизирования, интеллектуальной игрой, в которую он пока что не хотел принимать других игроков.

Ян посмотрел в окно, на газон, где совсем недавно происходила отвратительная драка. Теперь газон был пуст.

Он нахмурился. Живешь тут наверху в своей башне из слоновой кости, забавляешься умственными играми, а там внизу творится Бог знает что – мордобой, изнасилования, вооруженные нападения, массовые беспорядки. Даже убийства.

Это безразличие – не признак ли того, что зло уже запустило щупальца в его душу?

Нет, он не сдастся без борьбы.

Ну а если совсем уж прижмет, всегда можно позвонить Гиффорду Стивенсу. А если того уже не будет в живых – что ж, у Яна остался рецепт изготовления бомбы.

И где-то в ящике стола лежат подробные поэтажные планы всех зданий университета...

2

Фейт зашла в редакционную комнату в седьмом часу.

Выпал редкий вечер, когда не было никаких срочных новостей в номер, и его сдали точно вовремя. В редакции остались только Джим и Хоуви. Остальные сотрудники разошлись: одни отправились домой, другие – на вечерние занятия. В углу бубнил старенький приемник, настроенный на волну той единственной радиостанции в округе Орандж, которая двадцать четыре часа в сутки передавала музыку в стиле кантри.

– В моей родной Аризоне, – говорил Джим, – по крайней мере половина радиостанций гонит в эфир первосортную музыку. А здесь большое счастье, если найдешь что-либо приличное в море рэпа и дерьмэпа...

Он осекся, увидев Фейт – девушка как раз в этот момент возникла на пороге открытой двери, постучав костяшками пальцев о дверной косяк.

– Извините, – сказала она. – Можно вас побеспокоить?

– Можно, можно, – ответил Джим. – Заходите. Хоуви заговорщицки улыбнулся ему и тут же положил палец на рычажок управления своим креслом, – Я как раз собрался уезжать, – сказал он и поехал к двери. Фейт отошла в сторону, чтобы пропустить его. – Пока, Джим, до завтра!

– Пока, – отозвался Джим.

Фейт подошла к его столу. Джим наконец заметил в руке девушки сложенный сегодняшний номер "Сентинел".

– А-а, ты уже видела.

– В библиотеке я стала героиней дня.

– А как отреагировали те, с кем ты вместе занимаешься?

– Именно об этой реакции я и пришла поговорить. Ты уже в курсе, как люди приняли мою заметку?

Джим пожал плечами:

– Понимаешь, я весь день в бегах или здесь, в редакции. Не было времени спросить кого-нибудь и узнать, какое впечатление произвела на публику эта взрывная информация.

– В том-то и штука, что почти никакого, – сказала Фейт со вздохом и села на стул неподалеку от Джима.

– Всем наплевать, да? Она удрученно кивнула.

– Я боялся, что так и будет.

Молодые люди пару секунд молча смотрели друг на друга.

Фейт была так взволнована, что не могла сидеть. Она вскочила и выпалила:

– Такая вялая реакция – практически никакая! – была бы понятна, напиши я про что-нибудь банальное. Скажем, про клубные будни или про спорт., или про другое обычное... Но ведь тут животных убивают! И не просто – а мучают и убивают! – Она возмущенно тряхнула головой. – Возможно, я попросту написала плохо, не сумела пронять людей? Не нашла верных слов, чтобы достучаться до их сердец...

– Написала ты хорошо, не переживай. Даже не просто хорошо, а отлично. Так что дело не в стиле. И не в том, где мы поместили заметку и под какой шапкой. Виной всему...

– ..университет! – закончила она за него. Джим кивнул.

– Да, вся загвоздка в здешней атмосфере.

– Я уже звонила в отделение общества защиты животных округа Орандж. Они обещали прислать своих людей – побеседовать с профессором Остином и разобраться в происходящем.

– Вот ты какая умница! Видишь, обошлась и без нашей газеты.

– Нет, помощь газеты я очень ценю, – с благодарной улыбкой сказала Фейт. – Большое спасибо, что ты поверил и поддержал.

– Ну, если заметка ни к чему не приведет – по крайней мере в твоем активе будет публикация.

– Я свистнула пятьдесят экземпляров газеты с газетной стойки. Сам понимаешь, друзьям, родственникам. А когда приедет комиссия из общества защиты животных, я буду выглядеть в их глазах убедительнее, если дам им газету с моей заметкой.

– Правильно. Не твоя вина, что праведные слова упали в пустоту. Здесь уж дух такой – дух безразличия.

– Но я, честно говоря, сильно разочарована.

– Предупреждал тебя: не жди чуда.

– Да, конечно...

– Пусть пройдет несколько дней. Может, кто и отреагирует. Прочитают профессора, прочитают сотрудники администрации... вдруг аукнется. И возможно, начальство решит, что в их интересах осадить садиста Остина. Чтобы лишнего шума не было.

– Дай-то Бог, – вздохнула Фейт.

– Наш университет переживает странные времена... – произнес Джим. Он явно хотел добавить еще что-то, развить свою мысль, но неожиданно осекся, поднял руки к лицу, которое смешно исказилось, и чихнул – раз и еще раз.

– Благослови тебя Бог! – сказала Фейт. Он протестующе взмахнул рукой.

– Погоди, еще рано. Я всегда чихаю трижды. И он действительно чихнул в третий раз.

– Благослови тебя Бог! – повторила Фейт со смехом.

Джим шмыгнул носом, вытер нижнюю часть лица тыльной стороной ладони.

– Знаешь, почему люди стали в таких случаях говорить "Благослови тебя Бог"? Когда-то думали, что, пока ты чихаешь и твой рот открыт, в тебя могут заскочить злые духи. Так что это присловье было превентивной мерой против нечистой силы.

– А я знаю, что чих может быть юридически законным оправданием в суде. Если ты совершил нарушение за рулем – смело говори, что оно произошло из-за чиха. Когда чихаешь, то рефлекторно закрываешь глаза – это неизбежная реакция, признанная всеми медиками. А раз ты вынужден был закрыть глаза, то ты и не виноват в нарушении. Что и требовалось доказать.

Джим рассмеялся:

– Надо же! А мы с тобой, оказывается, доки в области чихания. Великие чиховеды и чихолюбы. Может, обоим чиховедам наступила пора где-нибудь перекусить?

– Перекусить? – весело переспросила Фейт и лукаво покачала головой. – Я-то думала, что ты предложишь что получше!

– Что ты имеешь в виду?

– Я-то думала, ты хочешь пригласить меня на свидание. Вместо этого ты робеешь и небрежно зовешь меня перекусить. Если я откажусь, это никак не ударит по самолюбию – можно сразу в кусты: дескать, я звал ее всего-навсего перехватить что-нибудь за компанию...

– Но я действительно хотел пригласить тебя перехватить что-нибудь за компанию, – сказал Джим. – Время уже позднее, я проголодался, дел у меня в редакции больше нет, и я подумал: отчего бы нам и не поесть вместе.

Она покраснела. "Господи, какой хороший щелчок по носу! Вот мне урок не высовываться и не пытаться вынести знания по психологии за пределы аудитории!"

Джим посмотрел на девушку, выдержал паузу любуясь красными розами на ее щеках, а потом расплылся в улыбке и сказал:

– Если честно, то я только что соврал. Ты права. Я просто трусил и не решался членораздельно пригласить тебя на свидание.

– Но теперь-то это приглашение? Я правильно понимаю? Ладно, я согласна.

Он встал, схватил свою кожаную папку и проводил Фейт до двери. Затем выключил свет и запер дверь.

В коридоре он сказал:

– За ужином можем обсудить твое письмо редактору в сегодняшнем номере.

– Что угодно, только не это.

– Тогда будем беседовать об американской литературе.

– Идет – Или станем болтать о чем придется. Они шли в сторону лифтов. Джим старался не подать виду, как сильно он волнуется.

– А что из здешней еды тебе больше нравится?

– Я здесь ничего не пробовала, кроме гамбургеров на ходу. Я живу с матерью и братом в Санта-Анне. И поэтому не в курсе, чем тут кормят.

– Есть кухня китайская, мексиканская и итальянская, – начал Джим. Тут его осенило, и с сияющим лицом он объявил:

– Мы пойдем к Биллу!

– К Биллу?

– Ты что, никогда не слышала про заведение Билла? – удивленно спросил Джим. Она отрицательно мотнула головой.

– Ну, классное местечко! Это кафешка совсем как в фильме "В субботу вечером, в прямом эфире" с Джеймсом Белуши. Помнишь, у них там все повара иностранцы, ни слова по-английски, кроме "пошаста, ха-бугера, сэра, вкусная ха-бугера". И все им говорят:

"Пошаста, хабугера", – и показывают на пальцах, сколько именно. У нашего Билла самые вкусные гамбургеры в округе. Да что там, я таких вкусных гамбургеров, как у него, нигде больше не ел! Фейт улыбнулась:

– А я думала, ты из фанатиков здоровой пищи. Или даже вегетарианец.

– Это я только с виду такой положительный. Так что же выбираем?

– Сегодня командуешь ты.

Джим довольно ухмыльнулся и воскликнул:

– В таком случае идем к Биллу!

Кафе находилось рядом с огромнейшей автостоянкой возле торгового центра на границе двух городов – Бреа и Пласентии. К тому времени, когда Джим и Фейт добрались до места, все магазинчики уже были закрыты. Кроме оружейной лавки. Сквозь витрину было видно, что за прилавком стоят два близнеца – толстяки во фланелевых рубашках, которые только-только не лопались на них.

Проехав мимо оружейной лавки, Джим припарковал автомобиль возле кафе. Пока он запирал дверцу со своей стороны, Фейт уже выпрыгнула из машины – он так и не успел помочь ей.

Как на грех, поваров, о которых Джим с таким упоением рассказывал, за стойкой не оказалось. В раздаточном окне стоял мужчина средних лет, вполне европейской наружности, одетый в белый халат и с белым колпаком на голове.

Фейт вопросительно посмотрела на Джима.

Тот пожал плечами.

– Похоже, нам не повезло со сменой.

Они заказали чизбургеры, кока-колу, картошку-фри и огуречные колечки и сели за столик. Столиков было всего два, и второй занимала группа хулиганистого вида парней – человек шесть. В одном из них Джим узнал студента, с которым он занимался на первом курсе – вместе посещали какой-то семинар.

– Ну, поговорим, – сказала Фейт.

– Поговорим.

Вместо этого молодые люди неловко молчали. В машине они болтали без умолку и тем вроде бы хватало. Джиму показалось, что Фейт раскованный, интересный собеседник. Рядом с ней ему было хорошо, он не смущался, и не было тех досадных промахов, которые сопровождают разговоры при первом свидании. Однако в кафе, за столиком, они оба вдруг заробели, и Джим обнаружил, что не знает, в какую сторону повернуть разговор, да и вообще что бы такого сказать, чтобы не показалось натянутым и ненужным.

Фейт добродушно тряхнула головой.

– Тогда уж чихни, чтоб не молчать. – посоветовала она.

Оба рассмеялись. Лед был опять сломан.

– Насколько я понимаю, – храбро начал Джим, – в данный момент ты ни с кем не встречаешься?

– Если бы встречалась, меня бы тут не было.

– Мне нравится такое отношение.

Их заказ был готов. Джим взял поднос и вернулся к столику. Они ели не спеша, чинно беседуя. Обсудили университетские сплетни, коснулись темы, с кем кто встречался раньше, а потом разговор стал перескакивать с предмета на предмет и одновременно становиться более глубоким. Джим рассказал Фейт о своем отце, о надписи на обложке пластинки с записями Фрэнка Залпы, о том, как встретился и подружился с Хоуви.

– Мой отец тоже умер, – тихо произнесла девушка, не поднимая глаз на Джима.

– Сочувствую.

– Это случилось уже давно. Давным-давно... – Она замолчала, рассеянно ковыряя палочкой жареного картофеля озерцо кетчупа на тарелке.

– А как это случилось? – спросил Джим. – Он погиб?

Фейт улыбнулась ему слабой, тут же исчезнувшей улыбкой.

– Да, погиб при исполнении. Единственный полицейский, которого убили в Коста-Вьехо за тридцать лет. Брали наркоманов во время вечеринки, ну и кто-то в него выстрелил...

Джим слушал, затаив дыхание.

– Года поймали. Он был под таким кайфом, что и не подумал бежать. Да и куда бежать – полицейские перекрыли все выходы. Но отца уже было не спасти. Даже до госпиталя не довезли.

– А тебе тогда сколько лет было?

– Девять.

– Ты видела его мертвым? Фейт утвердительно кивнула.

– Мать была против, но я закатила такой концерт – с ревом и истерикой, что она в конце концов разрешила. Я думаю, скорее в виде наказания за мое ужасное поведение... Он был в металлическом ящике в металлическом шкафу – в больничном морге, насколько я теперь понимаю. Кровь с него смыли, но дыра в щеке, через которую вошла пуля, осталась. Сквозь нее были видны зубы.

– Черт!

– Наверное, поэтому я так ненавижу всякое насилие. Я уже в девять лет увидела, что это такое.

– Не знаю, насколько это может относиться к тебе, – сказал Джим, – но я думаю, что такое зрелище в девять лет способно оказать прямо противоположное действие. Зарождается желание мстить людям того же сорта, что убили твоего отца.

– А мне и хотелось мстить. Какая-то часть во мне так и кипела злобой. Но другая часть сознания подсказывала, что насилие порождает новое насилие и что цепочку надо где-то прерывать. Поэтому я в итоге не озлобилась. – Фейт робко посмотрела на Джима – не кажется ли она ему смешной дурой или задавакой. – Я хочу быть тем, кто прерывает цепочку насилия, а не тянет ее дальше. Пусть это будет моим маленьким вкладом в улучшение жизни на земле.

– "Думай о великом, но не гнушайся малым".

– Да, что-то в этом роде.

– Молодец, – сказал Джим, чтобы хоть что-то сказать.

– Честно говоря, – продолжала Фейт, – я считаю, что отец хотел сына. Я думаю, он был разочарован, когда родилась девочка. Конечно, он никогда этого не показывал и очень любил меня. Но он был... ну, знаешь этот тип – "мужчинистый мужчина", крепкий, мужественный, настоящий отец для парня. И меня он старался заинтересовать спортом – футбол, бейсбол, обучал приемам самообороны. В детстве я любила все мальчишеские развлечения. Не знаю, чтобы он сказал теперь, когда я перестала заниматься спортом и больше не похожа на мальчика-сорванца...

– Ты бы ему понравилась. Она улыбнулась:

– Я тоже почему-то так думаю.

– А как насчет мамы?

– Что насчет мамы?

– Она жива?

– Да.

– Вы с ней дружите? Фейт неопределенно пожала плечами. Он почувствовал, что разговор на эту тему ей не нравится, и быстро закруглил его:

– Жизнь зачастую сложная штука, да?

– Иногда.

Джим допил кока-колу и посасывал кусочек льда из бокала, глядя в сторону парней за другим столиком.

Только теперь он заметил большой лист бумаги с какими-то словами, прикрепленный в простенке – как раз между столиками. Он прищурился и прочитал:

АРАБЬЕ. КИТАЕЗЫ. ЯПОШКИ.

УБИВАЙ ВСЕХ ПОДРЯД – ГОСПОДЬ РАЗБЕРЕТСЯ.

ГОЛОСУЙТЕ ЗА БРЕНТА КИИЛЕРА.

ТОЛЬКО ОН БУДЕТ ДОСТОЙНЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ СТУДСОВЕТА.

– Господи! – ахнул Джим.

Он встал, чтобы получше разглядеть это безобразие. В нижнем левом углу была неумелая карикатура на азиата – преувеличенно узкие глаза, сопли из носа. Огромный сапог бьет его по заду, и азиат летит вверх тормашками.

– Эй, приятель!

Джим обернулся на голос. В раздаточном окне стоял повар и показывал на листок бумаги на стене.

– Да, – отозвался Джим.

– Не откажи в услуге, приятель, – сказал повар. – Тебя не затруднит снять эту бумаженцию?

– С превеликим удовольствием, – ответил Джим. Он протянул руку и сорвал листок со стены.

– Эй ты, придурок, что ты там делаешь? – закричал, вскакивая, один из парней за вторым столиком.

– Как видите, срываю то, что тут висеть не должно.

– Да ты никак не американец? Встал и второй парень:

– Да, что ты о себе думаешь, козел? К чему руки тянешь?

Тут вмешался повар. Он рявкнул;

– Это я велел ему убрать мусор со стены! Это мое заведение, это моя стена, и я не желаю, чтоб у меня висела подобная дрянь. А если вам не нравится, катитесь в "Макдональдс" и вешайте там на стенах что пожелаете!

Парни в спор вступать не стали, сели и начали что-то тихо обсуждать со своими товарищами.

Джим подошел к раздаточному окну и вручил повару смятый листок.

– Спасибо, – кивнул тот. – Я бы и сам это сделал, только идти нужно в обход, через кухню.

– Не стоит благодарности. Повар показал глазами на шестерку хмурых парней, которые о чем-то шушукались между собой.

– М-да, времена меняются.

– Да, – согласился Джим.

– Это все из-за сраного университета, – сказал повар. Но тут же стрельнул глазами в сторону Фейт. – Извините, девушка. Само вырвалось.

Фейт встала и тоже подошла к раздаточному окну.

– Ничего страшного, – улыбнулась она. – Мне доводилось слышать это слово и раньше.

– Вы, ребятки, надеюсь, не в здешнем университете учитесь?

– Увы, мы учимся здесь.

– Тогда извините. Я не хотел вас обидеть.

– Я не обиделся, – сказал Джим и покосился на Фейт. Девушка отрицательно мотнула головой: мол, я тоже не приняла слова об университете на свой счет. Судя по ее лицу, она живо заинтересовалась мнением повара.

– Вам не нравится К. У. Бреа?

– Как бы выразиться... Не то чтобы не нравится... а впрочем, зачем скрывать... нет, не нравится мне ваш университет. – Повар виновато улыбнулся. – Я не вас имею в виду. А таких вот как эти, за тем столом. Из-за них мне так противна ваша альма-матер. – Он злобно покосился на парней и тихо воскликнул:

– Ублюдки! – Он опомнился и снова извинился перед Фейт за грубое слово.

– Ничего, ничего, я бывалая, уши у меня ко многому привычны, – отшутилась девушка. Мужчина протянул руку через окно.

– Меня зовут Билл.

Джим и Фейт назвались и оба пожали протянутую руку.

– Приятно познакомиться с интеллигентными ребятами, – сказал Билл – Это ваше кафе? – спросил Джим.

– Да.

– А где те парни, которые тут обычно работают? Билл рассмеялся.

– "Пошаста, ха-бугера, сэра, вкусная ха-буге-ра", – передразнил он. – Так это же мои сыновья!.. Такая у нас шутка. Вообще-то они разговаривают на нормальном английском языке.

– О-о! – разочарованно протянул Джим.

– Их мать китаянка, а сами они тут выросли и по-китайски ни слова. Я им позволяю баловаться, если это привлекает клиентов. У них тут много почитателей.

Зашел еще один посетитель – мужчина преклонных лет. Билл извинился и занялся новым клиентом.

Джим вернулся к столику, выбросил бумажные стаканчики и тарелки в контейнер для мусора, а поднос отнес обратно на раздачу. Они с Фейт попрощались с Биллом, вышли на улицу и направились к машине.

Джим вставил ключ в замок дверцы со стороны пассажира. Фейт стояла рядом с ним, почти касаясь его. Она смотрела ему в лицо, и ему показалось, будто девушка хочет, чтобы он поцеловал ее. Он еще гадал, следует ли ему немедленно поцеловать ее или нет, когда вдруг увидел за ее спиной какое-то движение.

К ним стремительно шли типы, сидевшие за вторым столиком в кафе Билла.

– Козел долбаный! – прокричал один из них, таращась на Джима.

– Лизатель иностранных жоп! – с ненавистью прошипел другой.

Они были уже совсем близко. Джим проворно открыл дверь и приказал Фейт:

– Быстро внутрь!

Сам он бегом направился вокруг капота на сторону водителя. Однако первый из парней уже был рядом и с силой ударил кулаком по крылу машины. Джим понял, что не успеет сесть в машину, и развернулся, чтобы встретить нападающего.

Фейт успела защелкнуть замок своей дверцы и надавила на клаксон. Звук был такой резкий, что хулиган возле капота дернулся от неожиданности. Фейт продолжала жать на клаксон.

Джим прислонился спиной к машине. Шестеро нападающих выстроились полукругом – лица бешеные, кулаки сжаты. Они упивались страхом и беспомощностью своей жертвы и не спешили начать избиение.

В этот момент из кафе выбежал Билл. В его руках была бейсбольная бита. Потрясая этой деревянной дубинкой, он заорал:

– Эй, подонки, вон отсюда! Я вас, гадов, один раз предупредил – лучше не связывайтесь со мной!

Плохо будет!

При появлении Билла с бейсбольной битой шестеро парней не стали испытывать судьбу и бросились наутек.

Хозяин кафе остановился рядом с Джимом и, тяжело отдуваясь, спросил:

– С тобой все в порядке? Джим утвердительно кивнул:

– Все нормально. Большое спасибо.

– Подлые трусы, – возмущенно сказал Билл. – Всегда бандой, всегда стаей! А каждый сам по себе – жалкий трус!

– Извините, – произнес Джим, – я не хотел втравить вас в неприятности.