Текст книги "Университет"

Автор книги: Бентли Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

3

По дороге из университета домой Фейт остановилась у бензоколонки «Тексако» на углу Империал-стрит и Кампус-драйв. Других машин не было, и владелец колонки, средних лет араб, сразу же направился к ее «фольксвагену». Девушка вышла и открутила колпачок бензобака.

– Добрый вечер, – сказал араб.

– Добрый вечер, – отозвалась Фейт. Пока она заправляла машину, у них завязался разговор.

– Вы студентка? – спросил владелец бензоколонки.

– Да.

– Из Бреа?

– Ага.

– Во время беспорядков были там? Она отрицательно мотнула головой.

– Только слышала про них. Араб печально вздохнул и заявил:

– Не нравится мне этот университет. Что-то с ним неладно.

Фейт ничего не ответила, только посмотрела на мрачное лицо хозяина колонки. Но внутри нее словно молния полыхнула. Странные слова араба попали в самую точку – ведь в последние дни именно это было самым больным вопросом для Фейт. Однако не боль она испытала, а приятное чувство разделенной ноши, которую до сих пор считала своей и только своей.

Становилось не по себе от того, что совершенно посторонний человек так отзывается об университете в Бреа. И вместе с тем услышать такое от постороннего человека было облегчением. Прежде она мучилась от необоснованности и невнятности своих страхов и казалась себе не то дурочкой, не то полусумасшедшей. И вот кто-то со стороны подтверждает, что интуиция ее не подвела и не она одна видит неладное. Конечно, это было большим облегчением.

– Если совсем честно, – сказал мужчина, – то я уже давно недолюбливаю этот университет. Моя дочь проучилась там год, а затем перевелась в Ирвин. Когда она жила в общежитии в Бреа, студгородок ей совершенно не нравился – и я был согласен с ней. Поэтому я сразу же поддержал ее, когда она надумала сменить место учебы.

– Я вас вполне понимаю, – кивнула Фейт. Раздался щелчок, давший знать, что бак полон. Араб забрал у девушки шланг и повесил его на место. Счетчик показывал девять долларов и сорок центов. Фейт протянула владельцу десятку.

– Я учусь на первом курсе, – призналась она, – но уже почти возненавидела этот университет.

Араб отсчитал ей шестьдесят центов и, вручая их, посоветовал:

– Будьте осторожны.

– Быть осторожной? Что вы имеете в виду?

– В вашем университете происходит слишком много нехорошего. Столько... насилия. – Он посмотрел на нее печальными глазами. Было ясно, что он говорит совершенно серьезно, искренне. – Я прожил здесь пятнадцать лет. За это время много всякого случалось на территории университета. Одни годы были лучше, другие хуже. Память у меня хорошая, и я человек любопытный. Вот я и примечал. Поверьте мне, хуже этого учебного года еще не бывало. А он только начался. По лицу вижу, вы милая добрая девушка. Милая и хорошенькая. Так что будьте начеку, глядите в оба.

– Спасибо, обязательно, – с благодарной улыбкой произнесла Фейт и села в свой "фольксваген". Араб кивнул и тоже дружелюбно улыбнулся.

– Приятного вам вечера. Ведите машину поосторожнее!

Фейт помахала ему рукой, выехала на Империал-стрит и направилась в сторону скоростного шоссе.

Час пик уже миновал, машин было довольно мало, однако на Пятьдесят пятой улице велись строительные работы, пришлось делать объезд, и в итоге она добралась до дома лишь через час.

Чем ближе Фейт подъезжала к своей родной Семидесятой улице, тем муторнее у нее было на душе. Возвращаться домой нисколько не хотелось. Ах, если бы библиотека работала двадцать четыре часа в день! Или если бы у нее были деньги, чтобы жить отдельно от семьи, в университетском общежитии!

Тогда она бы месяцами не заглядывала в проклятый дом на Семидесятой!

Фейт проехала мимо мясной лавки Бада. Уже стемнело, но смог был все равно заметен: воздух туманился в желтом свете ламп, казался как бы зернистым – словно на очень большой фотографии, увеличенной с плохого негатива. На тротуаре группа подростков в обтягивающих голубых ветровках глумились над мужчиной и женщиной, не давая испуганной паре пройти к собственной машине.

Господи, как не хочется домой!

Они, разумеется, опять грызлись – Кейт и мамаша. Еще от машины Фейт услышала разговор на повышенных тонах. Слов она разобрать не могла, но было ясно, что идет очередная бессмысленная разборка. У соседей слева тоже громко ругались – правда, испанской скороговоркой. Соседи справа врубили телевизор на полную мощность.

Фейт застыла возле своего "фольксвагена" и всерьез подумала о том, не сесть ли ей в машину и не уехать ли отсюда к чертовой матери. Катить куда глаза глядят – скажем, на восток. За бензин платить мамашиной кредитной карточкой, пока та не хватится и не перекроет кислород. А потом устроиться официанткой или еще кем в каком-нибудь маленьком городке на Среднем Западе, где такие аккуратненькие белые ограды вокруг скромных домиков и где живут счастливые дружные семьи...

В доме разбилось что-то стеклянное, и этот резкий звук вернул Фейт на землю. Существуют ли они в природе, эти скромные домики с белой оградой и счастливыми семьями?..

Девушка поспешила в дом – посмотреть, в чем там дело. Похоже, уже тарелки летают!

На пороге кухни стоял пунцовый от ярости Кейт. На полу возле его ног лежали осколки стакана и растекалось молоко.

Мамаша, руки в боки, орала на него из гостиной:

– В моем собственном доме я никому не позволю разговаривать в подобном тоне!

Кейт отвечал с издевательской лаской:

– Правда, мамулечка? Правда, не позволишь?

– Прекратите! – попросила Фейт, становясь между ними. – Вас слышно за километр. Я еще двигатель не выключила, а уже была в курсе того, что здесь творится.

– Мне плевать! – выкрикнула мамаша.

– Ладно тебе. Что случилось-то?

– Я вернулся домой, – ответил Кейт, – а она тут у какого-то мужика член сосет.

– Ты не смеешь говорить такие вещи! – так и взвилась мамаша.

– Ты этим занимаешься, а я не смей об этом и слова сказать? Хорошенькое дело!

Фейт поташнивало от отвращения. Она хотела выступить в роли примирительницы, остудить страсти. Но вместо этого сама закипела гневом и стала на сторону брата. Неужели эта баба уже совершенно утратила здравый смысл? Неужели у нее не хватает ума вести себя прилично перед своими детьми? Чем она думает? Тем, что у нее между ног? Могла бы по крайней мере развратничать в другом месте, не дома!

– Голубчик, кстати, все еще тут – в ванной, – добавил Кейт. – Смывает то, что она не долизала.

– Вон из дома! – заорала мамаша. – Это мой дом, и ты не смеешь говорить здесь такие вещи! Он холодно усмехнулся:

– Отлично, мамочка, отлично. Если настаиваешь – Бога ради! Я с превеликим удовольствием уберусь из этого дома.

Он повернулся, прошел через кухню и вышел во двор через заднюю дверь.

– Кейт, вернись! – закричала Фейт – Нам надо поговорить. Погоди!

– С этой похотливой сучкой мне не о чем говорить.

– Пусть проваливает, – крикнула мамаша. – Неблагодарная тварь!

– Мама! – умоляюще сказала Фейт.

– И ты катись куда хочешь!

С этими словами мамаша уселась на диван. Очевидно, именно на этом диване Кейт и застал ее, когда зашел в дом...

Или она стояла перед мужчиной на коленях?

Фейт несколько секунд молча смотрела на мать. Почему умерла не она? Почему умер отец? Отчего такая несправедливость? Если бы они сейчас жили с отцом, все было бы иначе, совсем иначе...

Намного лучше.

Она знала, что это мерзкая мысль и думать так нельзя. Но ей было наплевать. Никакого чувства вины эта мысль не вызывала. Ей даже хотелось произнести эти слова вслух – прокричать их этой гнусной женщине в лицо. Беда в том, что эти слова никак не подействуют на мать. Она только пожмет плечами и примется орать дальше. Ей плевать на осуждение со стороны собственных детей.

А потому лучше приберечь эти страшные слова для более удобного случая. Когда они ударят больнее.

Фейт даже приготовила ответ на возмущенные крики мамаши:

– Что, правда колется?

Мамаша посмотрела на дочь и сказала:

– Ну, что вытаращилась? Иди к себе. У меня гость. Шлюха, подумала Фейт. Но промолчала. Развернулась и пошла в свою комнату.

Когда она проходила мимо ванной комнаты, дверь открылась. Оттуда, вытирая мокрые руки о джинсы, вышел плюгавенький парень – блондин с косицей и тонкими, почти неразличимыми усиками.

– А-а, семейная война! – Он улыбнулся и подмигнул Фейт.

Она не улыбнулась.

Посмотрела на него враждебно, зло.

Двинулась дальше по коридору. Зашла в свою комнату и с силой захлопнула дверь.

Глава 14

КАЛИФОРНИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, БРЕА

СООБЩЕНИЕ О НЕСЧАСТНОМ СЛУЧАЕ С СОТРУДНИКОМ

Наниматель: __________

Имя жертвы несчастного случая: __________

Возраст: __________

Семейное положение: __________

Место работы: __________

Дата несчастного случая: 19__________ Время: __________

Описание полученной травмы: __________

Кем и где оказана первая мед, помощь: __________Имя и адрес врача: __________

Получивший травму оставил раб. место?

Дата и время: __________

Произошел ли несчастный случай при исполнении служебных обязанностей?

Имена свидетелей: __________

Где и как произошел несчастный случай?

Дата: __________

Ответственное лицо: __________

Глава 15

1

Вообще-то это был официальный час для приема студентов, но Яну совершенно не хотелось выслушивать просьбы о дополнительных кредитах на учебу или о переэкзаменовке. Поэтому он запер кабинет изнутри, сел в кресло, откинулся на спинку и положил ноги на стол.

Этим летом, во время отпуска, он нисколько не скучал по университету и без нетерпения ждал начала нового семестра. Даже не будь всех этих странных событий, всего того, что Хантер Томпсон назвал бы "дурной чокнутостью", все равно Ян заранее предчувствовал, что семестр выйдет какой-то жалкий, никчемный. По крайней мере для него.

Хантер С. Томпсон.

Любопытно, читал ли кто-нибудь из студентов Хантера Томпсона. Когда-то, особенно в конце семидесятых, этот журналист гремел. Да и читают ли нынче студенты что-либо, кроме указанного в учебной программе?

Почесывая лысинку на макушке, которая из года в год увеличивалась, Ян обвел взглядом забитые до предела книжные полки кабинета. Кто из нынешних противников истеблишмента является кумиром современного поколения? Для поколения Яна это были такие фигуры, как Курт Воннегут, Роберт Хайнлайн, Ричард Браутиган, которые всегда двигались против течения. Ровесники Яна жадно читали "Бойню номер пять", "Чужого в чужой стране", "Ловлю форели в Америке"... Еще несколько лет назад культовой фигурой для них был Давид Линч, снявший фильм "Человек-слон" с Энтони Хопкинсом в главной роли. Но для поколения, выросшего в посткнижную эпоху, похоже, даже посмотреть хороший и серьезный фильм стало непосильным трудом: "что-то там больно тоскливо".

А вот фильмец типа "Маленькой девочки и большого осла" – это они с энтузиазмом глядят...

Да, разворчался не по делу. Где же находится подлинный источник его раздражения?

Одна из первопричин удрученного состояния, несомненно, касается странности происходящих в университете событий. Весь этот бред наложился на его личные проблемы и усугубил их тем, что создал некий сюрреалистический фон для его и без того малоприятных переживаний. С самого начала нового учебного года вокруг произошло столько необъясненного и необъяснимого, столько напастей свалилось на университетский городок – впору схватиться за голову.

Однако Ян был честен с собой и не списывал все свои беды на внешние события. Основная причина его смятенных чувств, его смутной тоски лежала все-таки в нем самом, в его душе. Это было глубинное чувство неудовлетворенности – как академической жизнью в целом, та'; и повседневной преподавательской деятельностью. Его неудовлетворенность университетским бытием медленно росла на протяжении нескольких последних лет, и сейчас наступило что-то вроде кризиса давно и почти незаметно развивавшейся болезни.

Но жизнь уже отдана академической карьере. И возраст не тот, чтобы коренным образом все изменить. Да и что он может делать, кроме как преподавать?

Его опыт работы в "реальном мире", то есть вне замкнутого особенного университетского мирка, исчерпывался одним годом: сразу после получения диплома Ян двенадцать месяцев подвизался техническим редактором в авиационной фирме "Нортроп эйркрафт" и только потом стал преподавать в университете. Жизнь вне ученой среды ему резко не понравилась. Те, кто работал рядом с ним в "Нортроп эйркрафт", были полностью погружены в повседневные заботы, задавлены будничными хлопотами, одержимы желанием побольше заработать – словом, у них не было ни времени, ни желания задумываться о жизни вообще, рефлектировать о себе и своем месте в мире и прочих тонких материях. Разговоры этих людей вертелись вокруг грубо материального, их жизненные взгляды и политические убеждения складывались как-то стихийно и уже больше не менялись – им и в голову не приходило периодически подвергать сомнению жизненные ценности или хотя бы просто вдумываться в слова очередного кандидата в президенты страны.

Понаблюдав за этим будничным, бездуховным, полурастительным существованием, Ян пришел в ужас. Он был подавлен и напуган. Особенно его смутило то, что они с Сильвией с легкостью вошли в эту колею. Уже через пару недель они привыкли к убийственной рутине подобной жизни: просыпаться по будильнику в шесть, ложиться спать в десять; в будни заниматься любовью по средам и пятницам – вечером, перед сном. День был похож на день, неделя на неделю, они тупели, вели разговоры о том, что и где можно дешевле купить, у какой машины движок мощнее и куда выгоднее ехать отдыхать. Ян отлично понимал, что происходит. Он понимал, что опускается, что будничное благополучное существование его засасывает, но не видел возможности выпрыгнуть из трясины. В пятницу вечером посещение кинотеатра; в воскресенье утром закупки продуктов в супермаркете.

Если бы не положительный ответ из университета в Бреа, то могло случиться так, что Ян Эмерсон был бы обречен до самой пенсии крутиться белкой в колесе обыденной жизни, с ее суженными и неизменными горизонтами и одуряющим однообразием.

Таким образом, именно университету он обязан чудесным спасением из тисков рутины.

Поначалу Ян был в полном восторге от академического мира и упивался новым образом жизни. Все коллеги казались ему восхитительно умными и дерзкими мыслителями, обитающими на горних высотах духа – вот она, та насыщенная интеллектуальная атмосфера, та полная умных людей вселенная, о которой он чуть ли не сызмала мечтал!

В бытность техническим редактором в "Нортроп эйркрафт" ему начало казаться, что его надежды напрасны и прекрасного мира высокодуховных людей нигде на земле не существует И вдруг – такое счастье!

Первый год в университете Ян буквально на крыльях летал, довольный тем, что его упрямство и упорство в итоге принесло плоды, не зря он так долго и так интенсивно учился – теперь он преподаватель, он вхож в интимный кружок профессоров и интеллектуалов, его приглашают на вечеринки, на премьеры, на поэтические чтения, он посасывает коктейли в обществе людей, которые встречались с Юджином О'Нилом или учились в семинаре Артура Миллера и с которыми так приятно порассуждать о Фицджеральде или Хемингуэе, о сублимированных сексуальных влечениях в их творчестве.

Но эйфория от академической жизни быстро прошла.

Очень скоро он обнаружил, что преподаватели кафедры английского языка и литературы отнюдь не так блистательно умны и интересны, как показалось вначале, сразу после нудного существования в авиационной компании. Подобно всем людям они имели недостатки. Они были полны мелкого тщеславия и зависти, думали не столько о служении науке, сколько о собственных академических успехах. За великолепными фасадами интеллектуалов могли скрываться лицемерие и ханжество, ограниченность взглядов и туповатость и даже нелюбовь к расширению знаний и кругозора. Многие профессора только надевали маску интеллектуалов – просто вели себя как герои романов или пьес про интеллектуалов. Скажем, вне учебной аудитории и вечеринок с умными разговорами Роз Джейнвей, специалистка по Шекспиру, была глупой невротичкой, совершенно беспомощной в обычной жизни – можно было только гадать, как она самостоятельно управляется с покупками в супермаркете. Элизабет Соммерсби, признанный авторитет по творчеству Д. Г. Лоуренса, вне своего предмета была сухой педанткой, занудой и ханжой – она никогда не была замужем и с мужчинами, насколько Яну было известно, встречалась только по работе.

Из прежних кумиров лишь Бакли выдержал проверку критическим взглядом, лишь у этого колосса не оказалось глиняных ног. Бакли стал его настоящим другом, хотя Ян и в нем находил кое-какие недостатки – впрочем, извинительные. К примеру, приходилось терпеть его скабрезный язык и нарочитую вульгарность, которая была годами выработанной позой. Однако со временем эта хамоватость и непотребные словечки стали для Яна глотком свежего воздуха в спертой академической среде, где все были приторно вежливы, употребляли только литературные выражения и делали большие глаза, когда речь заходила о грубых реалиях жизни.

Но как бы Ян ни презирал большинство своих ученых коллег, видимо, он стал в изрядной степени похож на них, потому что Сильвия мало-помалу отдалилась от него, и в итоге он потерял ее.

На его рабочем столе до сих пор стоял двусмысленный подарок жены, полученный года три назад. – кусок картона с шутливо-мрачной переделкой известного афоризма. Ян скосил глаза и прочитал: "Академическая жизнь развращает, абсолютно академическая жизнь развращает абсолютно".

Зачем он сохранил эту картонку?

Затрезвонил телефон. Ян тотчас же снял трубку – он был только рад вырваться из замкнутого круга горестных размышлений, жалости к себе и самокопания.

Звонила Эленор. Ее машина сломалась. Не мог бы он после работы подбросить ее до ремонтной мастерской "Пеп бойз"? Она уже вызвала машину техобслуживания, которая отбуксирует ее автомобиль в "Пеп бойз".

– "Пеп бойз"? – удивленно переспросил Ян.

– Ну да. А у тебя есть какие-то другие предложения?

– Нет.

– Поскольку мы с тобой оба ничего не понимаем в машинах, а "Пеп бойз" – ближайшая автомастерская от моего офиса и как раз по дороге к тебе домой, то я решила прибегнуть к их услугам.

– Хорошо. Когда за тобой заехать?

– Как насчет пяти часов?

– Устраивает.

– Целую, – сказала она.

– Я тоже.

Он повесил трубку.

В дверь постучали. Ян застыл. Он боялся не только пошевелиться, но даже громко дышать – так не хотелось, чтобы тот, кто стоит у двери, узнал, что профессор Эмерсон в своем кабинете.

Однако стук не прекращался.

– Ян! Я знаю, что вы внутри! Кен Кифер. Черт принес самого заведующего кафедры!

– Ваша дверь в это время должна быть открыта, чтобы любой желающий студент мог обратиться к вам.

Ян нехотя встал, открыл дверь и сразу перешел в нападение, едва Кифер переступил порог.

– Можете наказывать меня, хоть на электрический стул посадить. Но сегодня я разваливаюсь от усталости, поэтому отменил прием студентов. Я надеялся немного отдохнуть в своем кабинете, немного прийти в себя в тишине и покое – чтобы никто не наскакивал.

На лице Кифера появилась несвойственная ему сочувственная озабоченность.

– Мне зайти попозже или в другой раз? – спросил он.

Ян устало мотнул головой.

– Нет. Что вы хотели?

– Надо обсудить список ваших публикаций.

– Вам интересно, что я намерен писать? Извольте, я работаю над эссе о Борджесе, над статьей о Гарсиа Маркесе и над рецензией на фильм "Кошмар на улице Вязов" для "Пари ревю".

– Будьте же серьезны!

– А я совершенно серьезен. "Кошмар на улице Вязов" – отличный пример дальнейшего развития – или, скорее, вульгаризации – некогда элитарного литературного направления. Или же, если вам угодно, это образчик мощного влияния литературы американского Юга на всеамериканское сознание.

– Я смотрел этот фильм со своими детишками и скажу вам прямо: дерьмо дерьмом. Спуститесь на землю, Ян. Тут не до шуток. Речь идет о вашей научной карьере.

– Тогда я бы предложил исследование на тему влияния Троллопа на романы Стивена Кинга.

– Прекратите, Ян! Не ерничайте.

– Ладно, ладно. А в чем, собственно, проблема, Кен?

– Это не моя проблема, а ваша. У вас публикаций кот наплакал. В прошлом семестре вы обещали мне обязательно пополнить список своих опубликованных работ. Но воз и ныне там.

– Я честно пробовал. Ничего не вышло.

– Да бросьте вы! А как насчет вашего романа?

– Какого романа?

– Над которым вы трудитесь в течение последних пяти лет.

Ян стал серьезнее, поднял наконец глаза на заведующего кафедрой и произнес маленькую речь:

– Знаете ли, Кен, я все больше склоняюсь к мысли, что все великое в искусстве делается не столько благодаря таланту или способности к усидчивому труду, а исключительно благодаря безграничной самоуверенности. Потому-то большая часть значительных произведений создана молодыми авторами. Как раз юности и свойственна эта безграничная самоуверенность. Только молодые люди свято верят в то, что им все известно, что их мысли совершенно новые, а их подход к искусству небывало оригинален. Чем дольше живешь, тем больше узнаешь, тем яснее малость твоих знаний, тем очевиднее похожесть твоих идей на откровения мыслителей прошлого. "От многого знания многая печаль". Десять раз подумаешь, прежде чем что-то записать на бумагу. Спонтанному творчеству мешает сознание того, какой это ответственный и сложный труд и как сложно сказать свои, истинно оригинальные слова.

– А как же вы объясните феномен поздних авторов – скажем, Джойса, Пруста, Лоуренса, которые расцвели, когда им было за сорок?

– Ну, эти остались нагло самонадеянными до самой могилы. Они решительно отказывались видеть то, сколько у них общего с работами прежних авторов. Каждый мнил себя первотворящим Богом, каждый воображал, будто создает невиданную вселенную. Короче говоря, они были никудышные критики.

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что я старая изношенная калоша. Я уже перегорел и ничего стоящего произвести на свет уже не сумею.

– Ха! Публика с удовольствием прочитает еще один роман о том, как университетский преподаватель литературы тяжело переживает приход среднего возраста.

Ян рассмеялся:

– Отличная шутка! Вы умеете шутить! Стало быть, для вас еще не все потеряно. Кифер почти застенчиво улыбнулся.

– Мое чувство юмора мы обсудим позже. А пока что не уходите от темы. Я ведь неспроста завел этот разговор. Начальство давит на меня: дескать, почему ваши коты мышей не ловят, почему ваши профессора не появляются в печати? Ну и я давлю на вас. Ян, в ваших интересах опубликовать в этом семестре по меньшей мере пару статеек и один рассказ. – Направляясь к двери, Кифер добавил:

– Хорошенько подумайте. Я подчеркиваю, это в ваших интересах.

– Ладно, учту.

Ян запер дверь и снова уселся в кресло.

Он толкнул целую речь перед Кифером, и это была чистой воды импровизация – досужая болтовня. Просто, как говорится, понесло по кочкам.

Однако теперь, взвешивая сказанное, он находил свои мысли правильными. Ведь так оно и есть – академическая жизнь подавляет влечение к творчеству. Слишком глубоко изучаешь литературу, чтобы не появилась робость перед актом творчества. Именно незнание того, что все тропы уже исхожены, позволяет молодому автору бесшабашно идти вперед – ив итоге он большую часть пути пройдет уже хоженой тропой, но где-то срежет угол, а где-то продерется через кусты, вот и получится новый кусочек тропинки. И Толстой, и Достоевский, и Фолкнер отправлялись в путь, мня себя первопроходцами.

Если бы они сперва двадцать лет преподавали литературу в университете и разбирали со студентами приемы творчества, то черта с два осмелились бы пустить в ход эти самые приемы творчества и никогда бы не создали свои гениальные романы!

Перед глазами примеров более чем достаточно. Сколько коллег-преподавателей начинали как поэты, драматурги или романисты, а потом сломались, потому что ежедневно взирали на труды своих великих предшественников, обсасывали их гениальные находки и мало-помалу приходили к выводу: куда нам со свиным рылом в кувшинный ряд! Их задушило слишком великое почтение к прошлому. Не копайся они так пристально в достижениях минувших поколений, они, возможно, и сами создали бы что-то стоящее.

Да, юношеский запал важен.

У Яна этого запала совсем не осталось. А после развода с Сильвией он даже коротенькой рецензии не способен написать.

Это надо менять.

Кифер в кои-то веки прав. Пора стряхнуть с себя сонную одурь и накатать что-либо для печати.

– Публикация или смерть! – вслух провозгласил Ян.

Он встал и, глядя в окно, потянулся.

На газоне шла драка. Два студента катались по траве и колошматили друг друга кулаками. К ним уже бежали другие. Вскоре драка превратилась в побоище с участием десятков студентов. Причем в нее втянулись случайные прохожие – только ради удовольствия помахать кулаками. Сверху свалка напоминала драку на хоккейном или футбольном поле. Тут уже не разбирались, кто прав, а кто виноват, кто свой, а кто чужой – просто крушили направо и налево, разбивая носы и выбивая зубы почем зря.

Надо покончить с университетом, пока он не покончил с нами.

Ян наблюдал за дракой несколько минут. Она не утихала, только становилась ожесточеннее. В нее втягивались все новые участники из толпы зевак.

Наконец Ян, так и не досмотрев мерзостный спектакль до конца, отошел от окна и тяжело опустился в кресло. На душе было муторно.

Он подумал-подумал и потянулся к "диссертации" Гиффорда Стивенса – сейчас самое настроение почитать ее.

Откинулся на спинку кресла, устроился поудобнее.

И начал читать.

Он прочитал все залпом, не отрываясь. Потом закрыл папку и положил ее на стол.

По Стивенсу выходило, что университет – это живое существо.

Согласно его теории, причина причин не в том, что на территории университетского городка поселилась нечистая сила или это место проклято. Никаких старых клише вроде того, что университет осквернил собой священную землю или был построен над старинным кладбищем и покойники мстят.

Университет – живое существо, единый живой организм.

Объяснений этому факту в "диссертации" не было – возможно, этот пункт остался до конца не ясен даже самому Стивенсу. Но рядом с доморощенной философией и скучными претенциозными пассажами Ян обнаружил в работе Стивенса некоторые любопытные наблюдения и довольно оригинальные выводы. В достоверности приведенных случаев, которые касались жизни других университетов, можно было сомневаться – однако совокупность описанных событий достаточно близко подводила к пониманию сути происходящего в Бреа. Параллели были настолько удручающими, что впору за голову схватиться.

Если верить Стивенсу, то за последние четыре года обвальный рост преступности зафиксирован сразу в трех университетах – в Сандерсоне, штат Нью-Хэмпшир, в Оукхерсте, штат Флорида, а также в Спрингфилде, штат Иллинойс.

В этих трех учебных заведениях был зафиксирован необычайно высокий уровень преступности по сравнению с университетами такого же размера и социального состава учащихся. Причем отмечался внезапный скачок в количестве изнасилований, разбойных нападений, драк с тяжелыми ранениями, а также самоубийств и убийств. Впечатлял тот факт, что за последние два года двенадцать профессоров, тринадцать работников и пятьдесят учащихся этих трех учебных заведений попали в психические клиники. Пятнадцать преподавателей, десять работников и около ста учащихся были обвинены в разного рода тяжких уголовных преступлениях и угодили в тюрьму – в том числе за изнасилования и убийства. Еще восемь преподавателей, двенадцать работников и более пятидесяти учащихся были арестованы, а затем выпущены за недоказанностью преступления.

Что и говорить, статистика удивительная. Ошеломляющая.

Но еще больше ошеломляли и пугали примеры, которые Стивенс приводил, утверждая, что факты получены им из первых рук.

Скажем, в Сандерсоне три профессора – английской литературы, истории и философии – создали сплоченную религиозную тройку, которая придерживалась древнего друидического культа, включавшего в себя поклонение деревьям и человеческие жертвоприношения. Эти профессора кастрировали лучшего студента, который на протяжении трех лет имел самые высшие баллы по всем дисциплинам, затем прибили его гениталии к вязу, растущему на главной площади студенческого городка. Таким образом, они хотели обеспечить счастье, здоровье и долгую жизнь для всех членов университетского сообщества.

В Оукхерсте футбольная и баскетбольная команды и две студенческие коммуны повадились еженедельно приносить человеческие жертвы в гимнастическом зале. Было убито около двух десятков человек, прежде чем нагрянула полиция. А полиция нагрянула лишь после того, как совершилось нечто совершенно неописуемое по своей мерзости: кровь жертв вылили в бассейн, в котором декан университета и его супруга совершили заплыв под поощрительные крики толпы студентов. Этот жуткий ритуал был призван излечить дочь декана от синдрома Дауна.

В Спрингфилдском университете группу из пятнадцати европейских иммунологов, приехавших на конференцию по СПИДу, изнасиловала в Центре здоровья сотня ВИЧ-инфицированных студентов.

Эти три эпизода были самыми дикими. Однако происшествий страшных, но более заурядных было хоть отбавляй. Чего только не случалось за эти четыре года в трех университетах – вплоть до того, что в библиотеках слышали голоса, а университетские машины начинали ездить сами по себе. Все это Стивенс объяснял тем, что университеты суть живые существа, которые способны как мыслить, так и совершать поступки.

"Университеты, – писал Стивенс, – способны контролировать все многообразные процессы, происходящие в их теле, то есть на их территории". По его мнению, это касается буквально всего – от размера аудиторий и температуры внутри помещений до количества насекомых и деревьев. Студенты, обслуживающий персонал, преподаватели и администрация – все они только бессознательная обслуга живого организма, называемого университетом. Они исполняют все капризы этого существа, которое становится все безумнее и безумнее и вместе с тем все сильнее и сильнее. Чтобы развлечь повелителя, они дерутся, калечат и истребляют друг друга, выбрасываются из окон и травятся. Словом, университет – что-то вроде Молоха, пожирающего людей.

Стивенс приводил еще одно сравнение – с взбесившимся компьютером из романа Артура Кларка "2001: Космическая Одиссея". Тот же случай единой разумной системы, которая полностью контролирует свое внутреннее пространство.

Из всего вышеизложенного Стивенс делал вывод, что университет должен быть "убит". Нельзя позволять ему и дальше наращивать силу. Нельзя, чтобы университет перескочил на более высокий уровень сознания и мощи – "получил диплом", как выражался Стивенс. Потому что именно такова конечная цель этой единой разумной системы.