355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Барри Ансуорт » Моралите » Текст книги (страница 1)
Моралите
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 03:07

Текст книги "Моралите"


Автор книги: Барри Ансуорт



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

БАРРИ АНСУОРТ
МОРАЛИТЕ

Глава первая

Все это началось со смерти, и еще одна смерть вела нас. Первой была смерть человека по имени Брендан, и я видел самый ее миг. Я видел в жестокую стужу, как они сомкнулись в круг и нагнулись над ним, а затем попятились, чтобы открыть путь отлетающей душе. Казалось, что они сыграли его смерть для меня, и это было странно: они ведь не знали, что я слежу за ними, а я тогда не знал, что они были такое.

И странно, как то ли ангелы, то ли демоны привели меня к ним в то время, когда мое безумие ввергло меня в столь великую нужду. Не стану скрывать свои грехи, иначе чего стоит их отпущение? В тот самый день голод толкнул меня на блуд, а из-за блуда я потерял мой плащ.

Я ведь только бедный школяр со штанами, открытыми ветрам небесным, как говорят люди, и не могу ничем похвастать, кроме латыни, но я молод, хорошо сложен, хотя ростом коротковат, и женщины порой на меня заглядывались. Такое и приключилось незадолго перед тем, как я увидел смерть Брендана, хотя на этот раз, как я уже говорил, причиной был голод, а не похоть, а значит – грех менее великий; я надеялся, что она меня накормит, но она была слишком распалена, и ей не терпелось. Тут на беду муж вернулся раньше, чем его ждали, и мне пришлось спасаться через хлев, бросив в эту студеную декабрьскую погоду мой теплый плащ. Я опасался погони, переломанных костей, пусть и запрещено поднимать руку на человека, облеченного саном, и потому шел по краю опушки, а не по большаку. Если бы я держался большака, то прошел бы мимо, не заметив их.

Они были на поляне, там, где от большака ответвлялась уводящая в лес дорога. Они завернули туда свою повозку и, когда я вышел на них, как раз снимали с нее этого человека. Я скрытно следил из-за деревьев, боясь подойти ближе. Я принял их за разбойников. Одежда на них была странная, с бору по сосенке и словно бы с чужого плеча. Времена сейчас опасные, а духовным лицам носить оружие воспрещено, и при мне была только палка (палки, дубинки, дубины не имеют ни острия, ни лезвия, а потому, разумеется, под запрет не попадают).

Из моего укрытия я увидел, как они сняли его с повозки, а тощий полувзрослый волкодав, который был с ними, весело прыгал, будто играя, и высовывал белесый язык. Я увидел мужское лицо и смертный пот на нем. Они положили его на поляне. Они свернули туда, чтобы быть рядом с ним в его смерти; я понял это тогда же: кто позволит, чтобы товарищ испустил последний вздох в трясущейся повозке. Умирающих и только что умерших мы хотим видеть как можно ближе, чтобы они сполна испили млеко нашей скорби. Господа Нашего сняли с креста, дабы скорбеть над ним, на Кресте он был слишком далек.

Они сгрудились вокруг него, скорчились так близко, будто он был костром, согревавшим их в этот зимний день, шесть человек – четверо мужчин, мальчик и женщина. Одеты в обноски и противу всех установлений о том, как и кому надлежит одеваться: на одном зеленая шляпа с пером, какие носят только богатые, хотя прочее было нищенским, на другом – белый балахон до колен, из-под которого выглядывали ветхие чулки, еще один (мальчик) кутался в грубую шаль словно бы из конского волоса. Дубы позади них выглядели порыжелыми из-за необлетевшей пожухлой прошлогодней листвы; и на ней, и на мохнатой, точно шкура, шали мальчика лежал проблеск света.

Мужчина умирал без последнего причастия, и, возможно, еще оставалось время протянуть ему Крест, но я боялся подойти. Меа maxima culpa. [1]1
  Моя великая вина (лат) – католическая формула покаяния. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]

Теперь я уже не мог его видеть, но через разделявшее нас пространство я слышал его хрипение и видел облачка пара изо ртов тех, кто склонялся над ним. Будто курился ладан, благовоние благочестия. Затем хрип затих, и я увидел, как они отпрянули, освобождая место для Смерти, что было вполне разумно, ибо Смерть на просторе менее свирепа, чем в стеснении. И все это вместе походило на ту сцену в моралите, когда осажденная душа наконец освобождается и улетает. Вот тут я увидел, что к шляпе мужчины с пером пришит знак служения, эмблема патрона.

И тут же меня отыскал пес. Изголодавшийся, с выпирающими ребрами, он, однако, не ластился и не выказывал боязни, а только глупое благодушие. Несколько раз он попытался пролезть в круг, заключавший умирающего, а когда его отогнали, принялся обнюхивать края поляны, добрался так до дерева, за которым скорчился я, и затявкал, не столько, казалось, угрожая, сколько здороваясь, что привело туда одного из мужчин – того, в зеленой шляпе, дюжего оборванца с черными волосами, завязанными на затылке, и глазами чернее ежевики. Увидев меня, он вытащил нож, и я тут же вскочил со всей поспешностью и развел раскрытые ладони в жесте священнослужителя, возносящего благодарение над дарами, чтобы он сразу понял, кто я такой.

– Поди сюда, покажи свое лицо.

Я поторопился исполнить это.

– Я шел по лесу, – сказал я. – И случайно набрел на вас. И не хотел тревожить вас в такую минуту.

Они посмотрели на меня, отведя взгляды от мертвеца, чьи глаза были широко раскрыты. Голубоватые, как яйца в гнезде дрозда. Он был лысым, с круглой головой, лицо жирное, будто маска из топленого сала, рот кривой, чуть приоткрывшийся. Пес воспользовался случаем и облизал ему лицо, а облизывая, открыл рот пошире. Мальчик пнул пса, тот взвизгнул, отбежал и помочился на дерево.

– Поп, – сказал мальчик. Плечи ему окутывала не шаль, а какое-то одеяние со свисающими штанинами. Теперь я разглядел, что он плачет: лицо у него было мокро от слез.

– Ты мог бы повернуть назад или пойти в обход, – сказал тот, со значком на шляпе. – А не подглядывать.

На значке была белая цапля со скрещенными алебардами. Я счел его вожаком, потому что он носил значок и говорил за всех них. Выглядел он на несколько лет старше меня, роста среднего, худой, но жилистый и быстрый. На нем была куртка из овчины, а под ней короткая туника, сильно обтрепанная у шеи. Из-под тонких чулок выпирали мышцы голеней и бедер.

– Ты даже опоздал исполнить свой долг, – продолжал он с презрением. – Брендан умер во грехе, пока ты прятался там.

Его узкое овальное лицо побелело от горя или от холода. Глаза были красивыми, серо-зелеными, под раскосыми бровями. Позднее я не мог понять, почему не углядел опасности в этом лице, лице фанатика, но в ту минуту страх парализовал мою пророческую душу. Я не храбр, а на них наткнулся в миг смерти. Я был чужаком и в какой-то мере оказался виноватым. В те страшные времена такого было достаточно, чтобы подвергнуться избиению, если не хуже. В людях живет страсть к насилию, и где собираются несколько человек, дух убийства витает поблизости.

– Я никакого зла не замышлял, – сказал я. – Я всего лишь бедный служитель Божий.

Говорить последнее никакой нужды не было, они и сами могли догадаться по моей тонзуре и одежде.

– Со мной никого нет, – добавил я.

– Поп идет пешком, поп прячется за деревьями, – сказал еще один, тот, в белом балахоне, и засмеялся, как зарыдал. – Проповедовал перед лесной нечистью. – По виду он был молод, лет двадцати, с волосами цвета льна, совсем нечесаными. Глаза у него были белесые, зыркающие, широко посаженные, и губы цвета крови. На его щеках тоже поблескивали слезы.

– Я никакого зла не замышлял, – сказал я снова.

– Убери нож, Стивен, – сказал вожак темноволосому. – Берешь ли ты молот против букашки?

Этот презрительный отзыв о моем статусе как священнослужителя и о моем достоинстве как человека больно ранил меня в моем беспомощном состоянии, но страх помешал мне ответить. Стивен ловко засунул нож за пояс и оскалил зубы. Мне показалось, что это он проделал, чтобы не выглядеть таким уж послушным. Тут я заметил, что на правой руке у него нет большого пальца.

Пегий одер приковылял к краю поляны и опустил голову, чтобы пощипать жидкую траву. Повозку укрывал промасленный холст, но с моего места я мог заглянуть в нее через деревянную загородку сзади. Там вперемешку были навалены всякие странные вещи: узлы ярких тканей, мантии и костюмы, вызолоченная корона, выпиленный и раскрашенный силуэт дерева, а еще свернутая в кольца змея и вилы Дьявола, и льняной парик, и приставная лесенка. А еще горшки и сковородки, и жаровня, и таган, и круглый медный поднос не меньше ярда в поперечнике.

Не требовались такие познания в Законе Оккама, какими обладаю я, чтобы найти самое краткое объяснение столь разнородному скарбу: они были странствующими комедиантами и тепла ради напялили на себя части костюмов.

Мой страх рассеялся, никто ведь комедиантов не боится, но я чувствовал, что положение остается трудным. Столкнувшись со смертью, я не мог просто взять и уйти. Я заговорил – обычная моя главная сила. Я обилен на слова, когда нахожу тему, а участие в диспутах в дни учения отточило мое красноречие и научило риторическим фигурам. Я объяснил им, что остановил меня здесь дух любознательности, и указал далее, что это вовсе не порок, как иногда полагают невежды, называя его любопытством, но, напротив, дух любознательности в упорядоченной душе порождается чувством сострадания, и в доказательство привел изречение Публия Теренция Афера [2]2
  Римский комедиограф (195–159 до н. э.).


[Закрыть]
: «Humani nil a me alienum» [3]3
  «Ничто человеческое мне не чуждо» (лат.).


[Закрыть]
.

Бывают мгновения, когда мы слепы к несочетаемости вещей. Я стоял среди них и сыпал словами, а мертвец лежал перед нами, уставившись в небо, все больше темнеющее угрозой снега. Я бы продолжал и дальше, увлеченный своей темой, если бы меня не перебило фырканье, которое издал Стивен, и мальчик захлопал в ладоши. Меня обидело такое неуважение, но я потом вспомнил, как, наверное, выгляжу в моей ветхой сутане и с теменем в вихрах. Я странствовал с начала мая, и волосы отросли. Я попробовал восстановить тонзуру с помощью бритвы из моего мешка, но ничего хорошего не получилось, мне же пришлось орудовать на ощупь.

– Ну, говорить он горазд, – сказала женщина. Она была грязна и неприглядна, волосы падали ей на глаза; все еще молодая, но невзгоды легли, как маска, на лицо ее юности. Такие лица мы теперь видим часто – не подлинные человеческие лица, но в масках страданий. Плечи и грудь ей окутывала пестрядь в красно-белую клетку, взятая с повозки накидка шута с дырой посредине, через которую она просунула голову.

– Шастая за кустами, чего он хотел увидеть?

Она приподняла на несколько дюймов облепленный грязью подол своей юбки, прихватив и нижние, и развела колени – движение это было чуть заметным и очень зазывным приглашением шлюхи. Тут пялившийся на меня белобрысый, по виду, сказал бы я, не совсем в себе, проделал быструю пантомиму: скорчился в своем белом ангельском балахоне и зашарил глазами, все время сглатывая с распаленным любострастней. Изображено это было превосходно, но никто ничего не сказал и не засмеялся. Они горевали об умершем, они его любили. Я для них ничего не значил, потому что появился из-за деревьев, как тать, и они поняли, что я беглец, без разрешения покинувший пределы своей епархии. Бродячие комедианты тоже просто бродяги, но у этих был значок, они получили разрешение своего лорда.

Тот, кого я счел вожаком, снова встал на колени возле покойника, закрыл его веки и очень бережно повернул лицо ладонью так, чтобы дряблые губы сомкнулись над бескровными деснами.

– Увы, бедный злосчастный Брендан, – сказал он и взглянул на меня. – Ты пришел в плохое время, – сказал он без всякой враждебности. – Ты пришел с его смертью. И теперь окажи нам любезность, иди своей дорогой.

Но я не пошевелился, потому что его слова натолкнули меня на мысль.

– Надо будет уложить Брендана назад в повозку, – сказал он, вновь глядя на мертвое лицо.

– В повозку? А зачем? Куда нам его везти? – Это резко сказал мужчина, которого звали Стивен. Я увидел, как старший комедиант сглотнул, и на его щеках выступили красные пятна гнева, но сразу он ничего в ответ не сказал.

– А ты убирайся, пока тебя ноги еще носят, – злобно сказал Стивен мне; гнев жег и его тоже.

– Погодите, – сказал я. – Разрешите мне пойти с вами. Я не высок, но силой не обделен. Я могу помочь с сооружением подмостков, когда они вам понадобятся. Рука у меня разборчивая, и я мог бы переписывать роли и подсказывать играющим.

Да, предложение исходило от меня, первая мысль принадлежала мне, но вначале я не думал принимать участие в их игрищах, практиковать их постыдное ремесло – artem illam ignominiosam, – воспрещенное Святой Церковью. О том, чтобы остаться с ними, я думал только по причине значка, который носил старшой, значка, означавшего, что труппа эта принадлежит какому-то лорду и имеет его грамоту, а потому их не посадят в колодки и не выдерут кнутом за бродяжничество, как случается с обличенными беглецами или людьми без хозяина, а также порой и с духовными лицами, у которых нет грамоты от их епископа. Не забывал я и обманутого мужа: если он гонится за мной, то я обрету безопасность в численности моих спутников. Но, клянусь, мне и в голову не приходило занять место покойника. Знай я, в какую ловушку зол заведет нас эта смерть у дороги, то незамедлительно пошел бы своим путем, ни словечка не сказав и со всей быстротой, на какую был способен.

Ответа я все еще не получил, хотя и услышал, что они пересмеиваются.

– Я могу принимать исповеди, – сказал я. – Могу толковать Писание. Правда, у меня нет бенефиция, и я нахожусь не в своей епархии, но совершать таинства я тем не менее могу. Я не прошу жалованья, а только еды и крова, какие мы найдем в дороге.

– В твоем толковании мы не нуждаемся, – сказал старшой. – Как и в твоей латыни. Ну а что до подмостков, в случае надобности помощники всегда найдутся и попросят только кварту эля да сыра на полпенни, а это дешевле, чем кормить лишнее брюхо всю дорогу.

Но теперь он глядел на меня по-другому, словно что-то взвешивал. Он услышал в моем голосе нужду, а может быть, и страх: одинокий человек – легкая добыча страха, если только он не избрал одиночество во имя Христа.

– Попы обычно умеют петь, – сказал он. – Есть у тебя голос для пения?

– Ну да, – ответил я с легким недоумением. Я еще не понял, куда он клонит. И сказал я правду: мой голос хвалили. Он был не очень сильным, зато звонким и мелодичным. В дороге, когда все мои деньги были потрачены, я иногда пользовался им в грешных целях: из нужды я пел в харчевнях, и порой в меня кидали всяким гнильем, но куда чаще кормили и оставляли на ночлег.

– В пении Брендан был истинным чудом, – сказал он. – Превосходил соловья.

– Он пел, как ангел, – сказал белобрысый со свойственной ему странной зыбкой настойчивостью. – Расставлял ноги и откидывал голову. Словно дерево пело всеми своими листьями.

– Его песни были будто веревки, свитые из шелка, – сказал Стивен, чей голос был басистым, с хрипотцой выпивохи.

Так впервые я заметил эту их общую привычку говорить в один голос, точно петь хором, однако по очереди, так что напоминало это музыкальную гамму. Они переменились, они делились со мной тем, что знали о покойнике. Но мне было нелегко вообразить прекрасное пение, исходящее из горла вот этого Брендана передо мной, или как вот этот жалкий кривой рот рассыпает слова песни. Холод превратил его лицо в шмот свиного сала.

– Как он обрел свой конец?

– Вчера шел за повозкой, вдруг закричал и упал, – сказал четвертый мужчина, заговорив в первый раз. Он был уже в летах, с поредевшими волосами, длинным подбородком и яркими голубыми глазами. – Встать он не смог, его пришлось поднять, – добавил он.

– И говорить он не мог, – сказал мальчик. – Пришлось его положить в повозку.

– Звуки он издавал, но не слова, – сказал старшой. – А прежде был боек на язык и сыпал шутками. – Он посмотрел на меня, и в этом взгляде проскользнул ужас. Я понял, что для него немота, сковавшая Брендана, певца и шутника, была порождением кошмара. – Спой что-нибудь, ну-ка, – приказал он мне.

Подчиняться мне не следовало, ибо он замыслил что-то для меня неприемлемое, как я уже заподозрил. Играть на подмостках нам запрещено Советом в Эксетере, а затем в Честере, а также эдиктом нашего Отца во Христе Бонифация Восьмого, и потому я знал, что подвергаю себя опасности падения. Но меня грызли голод и страх.

– Хотите услышать любовную песню, – сказал я, – или песню о добрых делах?

– Любовную, любовную, – сказал Стивен. – А добрые дела пусть Дьявол заберет.

Сказал он это без улыбки. За все то время, которое я пробыл с ними, я только один раз видел, как он улыбнулся.

– Добрые дела он, брат, не заберет, а вот необдуманная речь как раз по нем, – сказал мужчина в годах. Пес сидел рядом с ним и слушал каждое его слово. Он хлопнул в ладоши, понукая меня. – Ну так пой, – сказал он.

И я спел для них «Лентен с любовью в город пришла», один на поляне и сначала без аккомпанемента, но затем мальчик начал подыгрывать мне мелодию на тростниковой дудочке, которую вытащил откуда-то.

Когда я кончил, старшой кивнул. Затем он повернулся, пошел к повозке и достал из нее два тряпичных мяча, какие подбрасывают жонглеры – один красный, один белый, – крикнул, чтобы я ловил, и швырнул красный, крикнув и бросив почти одновременно. Я поймал мяч правой рукой, а он бросил белый, на этот раз высоко и настолько в сторону, что мне пришлось сделать два шага, но этот мяч я тоже поймал и удержал. Кто-то сзади подшиб мой левый каблук, когда я еще не обрел равновесие, и я споткнулся, но не упал.

Он кивнул еще раз и сказал остальным, не глядя на меня:

– В движениях он достаточно быстр и точен, хорошо видит в обе стороны и на ногах держится твердо. Голос неплох. Вторым Бренданом он не станет, но, получившись, сойдет.

Эта похвала, хотя далеко не щедрая, была мне приятна – к моему стыду. Но было в нем что-то, какая-то сила духа, вызывавшая у меня желание угодить ему. Быть может, пришло мне в голову теперь, суть заключалась всего лишь в силе его собственного желания. Люди различаются мощью своего хотения. То, чего хотел этот человек, стало его имением и его пищей: едва желание зародилось, он управлял им и питался им. К тому же по своенравности нашей природы то, что меня подвергли испытанию, вызвало во мне стремление преуспеть, хотя я и отдавал себе отчет в греховности самого испытания.

Теперь он поглядел на них и чуть улыбнулся улыбкой, омолодившей его лицо.

– Мы взяли Маргарет, потому что Стивен так хотел, и бродячего пса для Тоби. Так почему бы и не беглого попа, который может пригодиться нам всем?

Он был главным, и все-таки ему требовалось убедить их. Как мне предстояло узнать, все, что касалось их жизни как комедиантов, они обсуждали на равных.

– Его узнают по тонзуре, – сказал Стивен.

Женщина принадлежала ему, она была не для всех, как я сначала было подумал. Это я заключил из того, как она держалась поближе к нему и слушала его слова. Однако у нее достало взглядов и для меня, насмешливых, но не совсем, и я тут же положил себе, что я, если меня примут в труппу, не стану отвечать на эти взгляды во избежание греха. К тому же Стивен был опасен.

– В нем распознают беглого, – сказал он теперь, поворачивая свое темное лицо от одного к другому.

– Да, – сказал белый балахон, – грамоты у него нет, не то бы он к нам не напрашивался. Его могут схватить в любом приходе, и тогда нам запретят играть там.

– Пусть он носит шляпу, – сказал старый. Он словно бы не обращал внимания на то, что говорилось, и шутливо толкал пса к большой его радости. – Волосы у него отрастут быстро, не то что мои, – сказал он и с улыбкой, показавшей нехватку многих зубов, провел ладонью по жидкой бахромке волос и по обветренной лысине. – Для действа он подходит, поп он или не поп. И очень хочет присоединиться к нам, как написано у него на лице. А нам нужен шестой теперь, когда бедняга Брендан скончался.

– Крайне нужен, в том вся суть, – сказал старшой. – Мы репетировали игру об Адаме и начнем с нее, как все согласились, а она требует шестерых, и так уж трое исполняют сразу по две роли. Этот человек явился к нам по велению мысли, будто Добродетели и Пороки, спорящие в Моралите. Он явился, чуть умер Брендан, и нам лучше всего воспользоваться этим. Вот мое мнение как старшого в этой труппе по велению нашего господина. На том и порешим с вашего согласия, добрые люди.

Тут между ними воцарилось короткое молчание, затем каждый по очереди кивнул старшому в ответ на его взгляд. На женщину он не взглянул. Когда все выразили согласие, он снова обернулся ко мне и спросил мое имя, и я его назвал: Никлас Барбер. А он назвал мне свое: Мартин Болл и сказал, как зовут остальных. Белобрысого звали просто Соломинка, а мальчика они называли Прыгун, но я не знаю, были ли то их настоящие имена. Пожилой звался Тобиас. Женщина сказала, что ее имя Маргарет Корнуолл.

Вот так, с песней и поймав мячи, будто в детской игре, я был принят в труппу скоморохов и согласился на это. Откажись я, расстанься я с ними там, на поляне с покойным Бренданом во всех его грехах, я мог бы сейчас снова быть младшим диаконом со всеми возвращенными мне привилегиями, вернуться к моим книгам в библиотеке собора. И как бы то ни было, я, без сомнения, не изведал бы ужасов, которые все еще преследуют меня по ночам.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю