Текст книги "Бандит по особым поручениям"

Автор книги: Б. Седов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 9
ДЕТСТВО АВТОРИТЕТА

Метлицкий был не из тех сыщиков, которым можно рассказать историю, как однажды в ресторане девять веселых азербайджанцев решили отпраздновать день рождения своего товарища, но потом вдруг перессорились и друг друга перестреляли, да так, что никого не осталось в живых.

И он был не из тех, кто мог поверить, что находившиеся в тот момент в ресторане Рома Гулько со своей бандой оказались потерпевшей стороной.

Тем не менее потерпевшую сторону через пять часов после задержания пришлось отпустить. Такова жестокая реальность. Ты точно знаешь, что Рома Гулько, Фома и Крот устроили в «Садко» чистку, но обязательно потом перед ними извинишься. А что еще делать, если все они, включая раненых, а также работники ресторана и случайные свидетели, в том числе этот Мартынов, в один голос трубят о том, что кавказцы сначала поругались, потом подрались, потом схватились на ножах, а потом – на пистолетах? Горячая кровь, буйный нрав, отмороженность…

Извиняться, впрочем, Метлицкий не стал. Не обращая никакого внимания на Фому и Крота, он плечо к плечу прошел с Гулько до самого выхода, спустился на улицу и только на крыльце пообещал:

– Рома, я эту тему разберу до конца.

– Разбери, Рома, разбери. А то скоро поужинать негде будет. Зайдешь компоту попить и окажешься в морге. Такое впечатление, что не в Сибири живем, а в Боснии.

– Слушай, ко мне тут на днях Захарка Большой приезжал… – Мент наклонил голову и посмотрел куда-то через плечо Гулько. Он сказал достаточно громко для того, чтобы это слышали Фома с Кротом и пара оперов перед входом в УБОП. – От «масти» отрекался. Расписку дал. О том, что от ваших общих дел отходит. Так что ты, Рома, тоже подумай. Человек, видимо, на светлый путь ступил, так не пора ли и тебе о своей судьбе подумать? Это я тебе не как мент, а как бывший однокашник говорю…

– Каких дел? – спросил Гулько и улыбнулся. – Большаков – угольный торговец, я – президент спортклуба. Что между нами общего? И от какой такой масти он отрекся? От пыли антрацитовой, что ли?

– Ты подумай, Рома, подумай… – повторил Метлицкий, покачал головой и ушел.

Гулько сел в подогнанный братвой серебристый «Лексус», отъехал с километр и вдруг изо всех сил ударил руками по рулю.

– Сука!

– Да что ты, Гул? – с упреком произнес Крот. – Мент и есть мент. Что с него взять. Не принимай близко к сердцу…

– Ты придурок, Крот!.. – взревел Рома. – Придурок конченый! Ты понял, что он сейчас сделал?!

Фома на заднем сиденье почему-то матюкнулся и отвалился к стеклу.

– Вот, вот! – подтвердил Рома. – Захарку когда «поднимут»?! Через месяц? Полгода?! Год?! Что экспертиза скажет? В июле, блин, наступила смерть этого найденыша! Плюс-минус – неделя, без точного часа! А разговорчик этот при мусорах еще как вспомнится!

Крот хлопал ресницами и давил взглядом лобовое стекло.

– Ну и что? Может, они его никогда не найдут. Гул развернулся и насмешливо посмотрел на помощника.

– Вова, милый… Когда бог мозги раздавал, ты, случайно, поссать не отходил? Они его уже нашли.

Отмывшись дома в душе и с удовольствием выбрившись, Гулько вышел в комнату, где находилось уже человек восемь молодых мужчин от двадцати до сорока лет. Они лениво тянули пиво из банок, переговаривались и ждали, что там надумает Гул под струями воды.

Как видно, надумал он немного. Так, во всяком случае, им показалось. Уже когда они вернулись в квартиру Ромы, один из ментов в УБОПе, некто Шашков, «слил» Роме информацию о том, что на месте захоронения Захарки задержали какого-то лоха. Лох стоял и смотрел, как над Большим растет трава и сохнут ветки. Это и явилось причиной задержания. Таким образом предположение Гулько о том, что Захарка уже найден, подтвердилось на все сто процентов.

Еще Шашков сказал, что лоха отправили в больницу, потому что атмосфера «крытки» оказала на него столь впечатляющее действие, что парня пришлось увозить в больницу на карете «Скорой». В данный момент он находится в реанимации городской больницы.

– Фома, мы едем в больничку, – заявил Рома, вытирая голову большим махровым полотенцем. – Приготовь конфеты, сок… Что там еще больным возят? Бульон куриный достань.

– А с Хорьком что? – уточнил Крот.

– А что с Хорьком?

– Ну, ты сказал, чтобы его нашли.

– Зачем?

– За «цацки».

– А-а-а… Пусть пока побегает. Его сейчас не только ментам, но и мне не найти. Этот дурак всю жизнь по кругу ходит. Кража – менты – тюрьма – суд – колония. Бабки закончатся, он кружок сделает и сам сюда придет. Крот, ты тоже поедешь. Машина готова? А помыта? Или хотите, чтобы на ней опять кто-нибудь пальцем хер с ушами нарисовал? На такой модели на «стрелы» только прибывать…

В больнице ему не повезло. И денег уже дал, и в палату прошел, да только стоило ли второе первого, если этот лох по фамилии Родищев лежит как дерево, через маску дышит и супа даже посолить не может?

– А я его знаю, кажется, – буркнул Гул, всматриваясь в лицо больного. – Вот только не могу вспомнить, откуда. Доктор, как звать его?

– Алексей Геннадьевич, – ответил врач, которому сотня долларов расплавленным свинцом жгла бедро. – Ребята, может, потом, когда он в себя придет, а?

– Определенно знаю… – опять заладил Рома, оттягивая с лица больного пластиковую маску. – А что с ним?

– Пока неизвестно. Томографию только что провели, полное обследование еще пару дней займет. Послезавтра точный диагноз поставим. Пока можно с уверенностью заявить лишь о том, что потеря сознания – следствие многочисленных травм головы. На темени и затылке шрамы, по большей части – ранние. Вероятно, это последствия не самого благополучного детства.

– Вспомнил, – сказал Гулько. – Дальше не надо, я все вспомнил.

– Это Лешка Родищев, наш однокашник, – сказал он Фоме, спускаясь по ступеням больничного крыльца. – Ты что, запамятовал? Мы же с семьдесят восьмого по восемьдесят восьмой в одном детском доме чалились. Скрытный тип был, все книжки читал… Воровать отказывался, за что и бывал бит нещадно…

– Тобой? – спросил Крот.

Рома не ответил. Странно, но ему было почему-то тревожно.

«Это все дух лазаретный», – поморщился он, чувствуя, что лжет самому себе.

За руль он садиться не стал. Фома довез его до дома, но по дороге они остановились около супермаркета. Рома вышел оттуда с двумя огромными пакетами. Один он бросил в руки Кроту и процедил:

– Отвезешь на больничку, в палату этому лоху. Если не очнулся до сих пор, отдай соседям по палате. Скажешь, что это от Родищева, чтобы все, кто там лежит, знали, от кого. И теперь каждый день будешь возить туда по такому пакету. Я понятно изъясняюсь?

– Нет, – сознался Крот.

– Тогда я объясню. Ты помнишь, как в Горном на «пятерик» зачалился? А помнишь, как братва тебе пакеты с икрой, «Мальборо» и бужениной «перебрасывала»? А для чего? Нет, не для того, чтобы ты с голоду не помер. Ты и без этого там не похудел бы. Для «радио» зоновского. Чтобы вся колония знала, что Вове Кроту хамить нельзя, он подогрет, что не чушок он брошенный, а под крылом. Общаться с ним нужно по-человечьи и по пустякам не сердить, иначе в зону перебросят не икру, а посыльного с заданием облегчить Вове жизнь. – Вынув из второго пакета бутылку «Белого аиста», Рома сорвал фольгу и расковырял найденной в «бардачке» отверткой пробку. – Фома молчит, потому как сам детдомовский. Он знает, что такое вареное яйцо в праздник… – Перевернув бутылку, он влил в себя четверть содержимого.

– И не косись на меня, – посоветовал Кроту Рома после паузы. – Ты понятия не имеешь, что значит голодать…

Во дворе Гулько ждал сюрприз.

У его подъезда стоял, опершись на капот собственной изумрудной «девятки», «деловой» из ресторана. Он подставлял под солнечные лучи лицо и сжимал в зубах фильтр сигареты.

– Не люблю сюрпризы, – Рома воткнул в горлышко пробку и опустил бутылку в пакет. – Ой не люблю.

Заметив приближение Гулько, Мартынов выплюнул сигарету. Молча подождал, когда тот выйдет из машины, приблизится, после чего, чувствуя, что рушатся все обдуманные загодя варианты разговора, решил пока не атаковать. Вид у авторитета был хмурый.

– Это простая случайность, верно? – буркнул Рома, стоя на таком расстоянии от Андрея Петровича, что тот ощущал слабый аромат молдавского коньяка.

– Нет, конечно, – признался бывший зек. – Бабы у меня в этом доме нет, корешков лагерных тоже, так что, получается, я жду кого-то. Поговорить надо.

Гулько вздохнул и осмотрелся.

– Я так и знал, что еще увижу тебя. Слушай, бывалый, ты часом не казачок засланный? Не успели тебя под конвоем в кабак привести, как там через минуту мусора появились.

– Будь я казачком засланным, на столе у Метлицкого уже давно лежали бы свидетельские показания, как ты с кавказцами в покер играл. Нет?

Уже в машине, оказавшись за спиной Мартынова, Рома опустил тонированное стекло до отказа.

– Да нас и так видно, – успокоил его Андрей Петрович, оборачиваясь. – Вон, солнце стекло насквозь прошибает… Где-то ты, Рома, безбашенный, а где-то чересчур мнительный…

– Давай покороче, – отрезал Гулько. – Если базар есть, то выслушать можно. Но учти, старый, если пургу мести будешь или сучить… Короче, возненавижу. Давай – раз, два – и разошлись.

– Так не получится, – усевшись поудобнее, Мартынов решил смотреть на своего собеседника через зеркало. – Меня вот что интересует, Рома… Ты хорошо помнишь свое детство?

– Что?..

– Детство, детство. Ты воспитался в детском доме. В том же самом, откуда Метлицкий. Вы тезки. Метлицкий детство помнит плохо, можно даже сказать, вообще его не помнит. Гонит что-то про собаку у гаражей, про дом рыжий. Ни деревни, ни села, ни родителей, ни приятных воспоминаний в памяти у него не осталось. Потому и спрашиваю: а ты помнишь?

Гулько размышлял над ответом, попутно жалея о том, что не прихватил с собой в машину какое-нибудь шило. В душу криминального авторитета начали закрадываться подозрения, что этот сидящий за рулем побитый сединой мужик либо спятил, и вскоре возникнет необходимость защищаться, либо его, Рому, «ведет» Контора. Детство, родители… Сейчас выяснится, что у него, у Романа, был папа, который работал в институте ядерной физики, а потом, перед тем как сбежать куда-нибудь на Кубу, спрятал во дворе маленькую водородную бомбу. Папа умер, и найдены его дневники, в которых он завещает бомбу брошенному в младенчестве сыну. Завещание есть, а местонахождение бомбы в нем не указано. Нескладуха как раз того плана, который на дух не переносят «федералы». Бумага есть, чернила есть, а виноватого, как говорит дядя Миша Танич, нету.

– А кто же детство не помнит? – бросил он. – Все помнят.

– Что помнишь? – уперся взглядом в зеркало Мартынов.

– Сосок мамкин перед носом помню. Помню, выносят из роддома, а медсестра папке говорит: «Лучше его, конечно, в новосибирский. В остальных детдомах отопления нет».

Мартынов посмотрел в окно и сощурился от яркого света. Похоже, для того чтобы добиться истины, ему сейчас придется выкладывать карты на стол.

– Понимаешь, Рома, в чем дело… Речь идет о некоем наследии, завещании, так сказать…

Гулько так и знал.

– Послушай! – резко оборвал он потуги Мартынова сказать о главном, сохранив интригу. – Я не знаю, кто ты такой, но точно знаю другое. Если бы моим маме с папой, которых я совершенно не помню, было что оставить своему сыну, то я бы не ел сначала с бродягами, а потом с ворами. Мне вообще не нравится этот разговор, поэтому, если портаки у тебя не рисованные, а колотые, давай разойдемся по-хорошему. Я уважаю масть, но когда она начинает свербить у меня в горле, я начинаю ее путать.

Распахнув дверцу, он хотел выйти, но почувствовал на своем плече железную хватку. Такая же сильная рука дотянулась до ручки и захлопнула дверцу. Рома на мгновение растерялся, потому что впервые за долгие годы почувствовал, что собеседник сильнее его.

– Не суетись, – пробормотал Мартынов, с трудом удерживая руку Гулько. – Я сам не люблю неопределенности. Я человек, выполняющий просьбу частного характера, не имеющую ничего общего с интересами власти. Я из Америки. Из страны, где больше чтят статую бабы не с веслом, а с факелом. А на постаменте написано: «Придите ко мне все страждущие, уроды, педерасты, вруны и обездоленные, и я приму вас». Несколько лет назад я приехал в Америку, имея статус обездоленного, но вместо свободы и расслабления получил работу. У нас там, Рома, жить так, как живешь ты, можно, но недолго. А я хочу жить вечно. По той же самой причине, а не из-за приступов ностальгии я несколько дней назад приехал сюда. Я ищу человека, на счету которого в одной из европейских стран лежит сумасшедшая сумма денег. Все бы ничего, да вот проблема. Двадцать пять лет назад этого человека звали совсем иначе, нежели сейчас. Волею судеб он оказался в детском доме, в котором пребывал и ты. И все, что мне теперь известно, это его имя. Зовут его Ромой. Теперь ты понимаешь, в чем моя проблема? Либо ты, либо твой ненавистный враг Метлицкий – тот самый Артур Мальков, которого много лет назад поместили в новосибирский детский дом. Маленькому человечку грозила смерть, и двое друзей, один из которых – ваш бывший директор, спасли ему жизнь, заменив имя.

– Коломиец?.. – выдавил Гулько, ошарашенный откровенностью американца. – А почему этому человечку грозила смерть?

– Это не твое дело.

Гулько наконец пришел в себя.

– Слушай, командированный, я сейчас кликну двух босяков, что у машины вахту несут, и через полчаса не мое дело превратится в мое.

Мартынов поморщился:

– Рома… Меня в Хатанге конвой два дня топтал, после чего я два месяца в лазарете кашу из тарелки языком загребал. А нужно было просто сказать, кто суку завалил, которая Сему Холода администрации сдала. Сначала топтали, потом срок обещали скостить, потом очко мое по зоне пронести хотели. Да только братва не поверила, потому как при понятиях я. Воестание из-за меня на зоне поднялось, Рома, вот и оставили в покое. А ты хочешь, чтобы я при виде двоих фраеров с «железом» на землю присел? Никогда не пугай меня, Рома. Мне пятый десяток идет, и ни за один год мне стыдно не было. Итак, брат Гул, один из вас, ты или Метлицкий – тот самый Артур Мальков. И я это узнаю, чего бы мне это ни стоило. Буду очень признателен, если ты в этом поможешь. Да, кстати, отгони лукавого. Деньги может получить лишь тот, чьи отпечатки пальцев совпадут с теми, которые хранятся в банке вот уже четверть века.

Рома устроился на сиденье поудобнее.

– Ну, давай поглупим…

– Что ты помнишь из детства? – произнеся этот вопрос, Мартынов почувствовал головную боль. Он насмотрелся в Вегасе на одного психоаналитика, и теперь его тошнило от всех, кто, имея на руках совершенно бестолковые, на его взгляд, университетские корочки, зашибает бешеные деньги. И сейчас, задав Гулько простой на первый взгляд вопрос, он почувствовал себя одним из этих яйцеголовых. Пять лет назад Андрей Петрович, выполняя просьбу Флеммера «урезонить двоих агентов из „Вашингтон боксинг клаб“», сломал одному из них нос, а второму выбил семь зубов. Рой, прознав про это, тут же вызвал его к себе. «Послушайте, мистер Мартенсон, – сказал он, вставляя между делом новую капсулу в „паркер“. – С одной стороны, я восхищен тем, что мой человек четырьмя ударами свалил на пол двоих бывших боксеров. А с другой стороны, мне в душу закрадывается опасение, что у этого человека не все в порядке с головой. Я просил вас урезонить их, а не сделать инвалидами. Вот вам визитная карточка, сходите к моему психоаналитику. Мне кажется, вам просто необходимо выговориться».

Андрей Петрович не понимал, как можно иначе разговаривать с людьми, ворующими из-под носа выгодные контракты, то есть – деньги. Когда он «урезонивал» агентов из Вашингтона, то отдавал себе отчет в том, что находится не в России, а потому должны иметь место такт и выдержка. И он держался, как мог. Где-нибудь в Кемерово или, скажем, в Питере с этими крысами вообще бы никто не стал разговаривать. А тут – нате. Урезонил – и тут же к психоаналитику. Выговориться ему, видите ли, нужно. А о чем ему разговаривать с аналитиками? «Ложитесь поудобнее, please, положите ноги на подушку, почувствуйте тепло во всех членах»…

Скотный двор какой-то. Разве нормальный человек уляжется на диван, положив ноги на подушку, да еще в присутствии хозяина? Через полчаса общения с аналитиком у Мартынова застучало в висках с такой же силой, с какой пятнадцать лет назад долбились в его дом менты, чтобы выдернуть из постели и надеть наручники. «Вы видите голубое небо над собой и проплывающие облака?» Через закрытые веки Мартынов видел лишь темноту, но отоврался, сказал, что видит и то, и другое. «Каковы самые сильные впечатления вашего детства»? Самыми сильными впечатлениями детства у Мартынова были драки во дворе и секс в двенадцать лет с пьяной проституткой на вокзале, но он рассказал придурку о запуске воздушного змея и про торт, который ему подарили родители на день рождения в шестнадцать лет. Свой шестнадцатилетний юбилей Мартынов отметил в камере отделения милиции, но этот облизанный гундосый выпускник Оксфорда вряд ли об этом догадывался.

Стоит только что-нибудь ляпнуть вслух, как этот очкарик заявляет озабоченно: «Ты хочешь об этом поговорить?» О чем говорить, если Мартынов всего-то сказал о том, что лежать с поднятыми вверх ногами неудобно?! Гипертензия…

«У нас вот что получается, – сказал аналитик после первого сеанса. – Вы рветесь к свободе изъявления чувств. Но вас постоянно удерживает что-то внизу. Выявив причину этого беспокойства, мы сбалансируем эмоции и реалии».

Выйдя от психоаналитика, Андрей Петрович зашел в первый попавшийся бар и с удовольствием надрался. Завсегдатаи забегаловки «У Джонсона» впервые в жизни увидели, как можно выпить семьсот пятьдесят граммов русской водки без тоника, льда и апельсинового сока, после чего трезво отсчитать деньги, смахнуть в карман сдачу, выйти на улицу, врезать ногой по закатившемуся невесть откуда баскетбольному мячу, после чего закурить, сесть за руль и уехать. В течение получаса после этого завсегдатаи выясняли у хозяина, кто был тот смертник, а четверо негров искали в соседнем квартале свой мяч.

Вот и сейчас, расспрашивая Гулько о воспоминаниях детства, Андрей Петрович почувствовал легкое раздражение.

– Итак, Рома, что ты помнишь о своем детстве?

Часть вторая
ВЫБОР СМЕРТНИКА

Глава 1
БУДЬ ПРОКЛЯТА ЭТА РАБОТА!

В отличие от Мартынова, Метлицкий почувствовал головную боль гораздо раньше. В руках было все: найденный труп Захара Большого, мотив убийства – Метлицкий знал о тайной сделке держателя общака с москвичами, был свидетель, который, скорее всего, видел, как Захарке прострелили голову; то есть было все для того, чтобы можно было задержать убийц и раскрыть тяжкое преступление. Однако, засев в своем кабинете после того, как в больницу увезли Родищева, Метлицкий вдруг осознал, что у него нет ничего. Помимо растраты общака за Большим водились и другие грехи, отвечать за которые он должен был не только перед Гулько, и нужно еще постараться, чтобы доказать причинно-следственную связь между сделкой с московской братвой и гневом Гула. А свидетель… Свидетелем Родищева можно было считать лишь формально, потому как человек, пребывающий в коме, не назвал точной даты и часа, когда он снова обретет способность рассуждать и говорить.

Сняв трубку с телефона, он набрал номер экспертно-криминалистической лаборатории.

– Это Метлицкий. Вы идентифицировали пальцы с рукоятки ножа? Какого? Того самого ножа, который лежал в корзинке с мухоморами.

Ему ответили, что не нужно нервничать, лаборатория работает не только на Метлицкого, но и на всю область. Это во-первых. Во-вторых, «пальцы», снятые с ножа, не принадлежат ни Гулько, ни кому бы то ни было из его команды. Они вообще никому не принадлежат.

– Что значит – никому не принадлежат? – удивился Рома, будучи в твердой уверенности, что отпечатки – единственное доказательство присутствия на месте преступления одного из известных ему людей.

Ему объяснили, что отпечатки не принадлежат никому из тех, чьи «пальчики» имеются в базе данных области «Папилон». Проблема в том, что владелец этих «пальчиков» ни разу не удостаивался чести быть задержанным и идентифицированным. Впрочем, могли бы и не объяснять, Роман и сам понимал причину этой несуразицы, просто он был настолько уверен в успехе, что забыл об очевидном. Через минуту он успокоился и стал чесать затылок. Нулевой результат – это тоже результат.

– Ребята, – попросил он. – Я вам сейчас через факс лист бумаги прокачу, а вы посмотрите, не совпадут ли пальцы.

Отказать Метлицкому было невозможно, принимать факс пришлось бы в любом случае. Отослав бумагу с отпечатками Родищева, он принял на руку лист и снова спрятал его в карман.

– Как фамилия фигуранта? – уточнил у него усталый эксперт. – Ты свою-то указал, молодец, конечно. «Для Метлицкого Р. А». А пальцы-то какого дяди?

Чертыхнувшись, Рома прокричал:

– Родищева! Ро-ди-щев. Алексей Геннадьевич. Бросив трубку на рычаги, Рома тут же написал на рядом стоящем настольном календаре: «Эксперты! Родищев. Купить 0,5», смахнул со спинки стула пиджак и двинулся из кабинета.

Через пять минут Метлицкий собрал всех нужных ему людей. В его кабинете восседали дознаватель Мокрушин, два опера из отдела Романа и трое собровцев в штатском.

– Мы едем в «Садко», – сообщил Метлицкий. – Пока я буду разговаривать с теми, с кем сочту нужным поговорить, вы рассасываетесь по всей площади кабака, включая кухню и административные помещения. Главная задача – мешать работать. Если, к примеру, ты, Власов, – Рома повернулся к одному из спецов, – заходишь в кухню, то, передвигаясь, не обходишь поваров, поварих, подсобных и прочий персонал, а обязательно заглядываешь в кастрюли, спрашиваешь, посолен ли суп. Можешь даже соус ложкой зачерпнуть и на пол сплюнуть. В зале стулья только расставят – тут же выдвигать их обратно, рассматривать пол. Эти куплетисты на сцене только начнут спевку – шнур из гитары, допустим, выдернуть. Все понятно?

Если Мокрушин догадывался, чего хочет начальник отдела, то опера и спецы озадаченно молчали. Вот если бы этим стулом да по голове – это понятно. Или – в соус кого мордой – тут даже вопросов уточняющих не требуется. А дурью-то зачем заниматься?

Метлицкий правильно понял причину такого затяжного молчания.

– А вам и не нужно ничего понимать. Но если кто-то из вас найдет после осмотра и уборки что-то интересное, связанное с «азербайджанской» баталией, я организую премию.

– Не веришь в братоубийственные войны? – поинтересовался Мокрушин, который втайне надеялся, что дело спишется за смертью подозреваемых.

– Ты заболел, что ли, Витя? – улыбнулся Рома. – В зале сидело девять айзеров, пятеро из бригады Гулько и американо-русский зек, после чего азербайджанцы все померли. Ты горло Халвы видел?

– Видел, – сглотнув слюну и вспомнив о том, что курит, ответил Мокрушин.

Пыхнув дымком, который тут же унес в приоткрытое окно ветер, он покосился на старшего группы.

– А что?

– Какие мысли по этому поводу? Что можешь сказать?

– А что тут говорить? На полу ножи лежали. Одним из них и побрили Халву. Кто-то из своих.

Метлицкий отвернулся к окну и поморщился.

– Мокрушин, если ты не хочешь работать, ты так и скажи. Уйди в райотдел, сядь на квартирные кражи, расслабься, поскучай. Зачем, скажи мне, землю рыть, если у меня в группе человек, который вафли жует? Голова у тебя работает, я знаю. Значит, ленишься. Как думаешь, если тебе морду набить, ты сосредоточишься?

– Что это ты? – изумился Мокрушин.

– Перед тем как прокурорским работникам вещдоки сдать, ты колоду с пола помогал собирать?

– Ну и что далее? – окрысился Витя. – Помогал. Морду… Из тебя, Метлицкий, дурь прет немереная, как из пивного бидона. Неудивительно, что с тобой никто общаться не хочет.

Метлицкий промолчал. Ему было плевать на то, что с ним в УБОП никто не хотел общаться. Он знал, что причин для этого было несколько. Во-первых, у него не было жены и детей, соответственно, не было и обязательств перед семьей. Ему не нужно было ходить в зоопарк, цирк и театр. Походы во все перечисленные заведения он с успехом компенсировал на служебных выездах. Во-вторых, он не любил политику. «Единая Россия» с Басковым, Буйновым и… кто там еще? Неважно. Так вот, «Единая Россия» тут ни при чем. В смысле ни при чем большая политика. О ней он вообще не думал. Под «политикой» в данном случае имеется в виду умение улыбнуться в коллективе, когда шутит начальник, или продолжительно беседовать ни о чем с сослуживцем, которого ты на дух не переносишь. Если Метлицкий видел, что человек дурак, он всегда говорил это ему в глаза, не желая скрывать своего истинного отношения. Может быть, для опера это не самая лучшая черта характера, однако не было еще случая, чтобы такое его поведение хоть раз негативно отразилось на проделанной работе.

Метлицкого не любили, факт. Однако нелюбовь не означает отторжение. Он был лучшим, и не заметить этого невозможно. Его не любило даже начальство. Весь отдел уже четырежды съездил в Чечню. Съездил с отделом, понятно, и Рома. И было странно теперь видеть на праздниках, когда все облачались в парадную форму, что у сослуживцев на груди по одному-два ордена плюс по одной-две медали, а у начальника самого страшного отдела на груди лишь одна медаль «За отвагу». Хреново воюет, что ли?

Отнюдь. Метлицкий и воевал хорошо. В Итум-Кале, где три месяца сводный отряд во главе с Ромой жарил картошку, подставлял сибирский организм под кавказское солнце и пил минералку, стрельба случалась трижды. Первый раз по заставе пальнули из гранатомета. Граната врезалась в «матку» строения и подломила кусок крыши. Второй раз собровец стрелял в пастуха, который гнал тощих коров вдоль минного поля, а третий раз сам Рома, учуяв своим сверхъестественным ментовским нюхом опасность, заставил ночью караульных прострелять местность. Наутро, при осмотре, в двухстах метрах от «зеленки», как раз в секторе ночного обстрела, нашли два использованных шприца с остатками промедола, кровь и обертку от индивидуального перевязочного пакета. И гранату нашли. Вывалилась у кого-то из кармана.

Как и положено, после командировки весь личный состав сводного отряда представили к правительственным наградам. Получил «отважную» медаль и Рома. В ГУВД, при всем почете, из рук начальника. Только вместо «Служу России» майор Метлицкий подошел к микрофону и выдал:

– Я не заслужил этой награды, но, в конце концов, у меня язва, которую я тоже не заслужил.

Больше Метлицкого ничем не награждали, хотя во время второй командировки он вытащил в Сержень-Юрте из-под огня солдатика-«срочника» и сам был ранен. Очевидно, Роме дали возможность спокойно разобраться со своей язвой.

Объяснять что-либо Мокрушину Метлицкий не собирался. Рассматривая в ресторане валяющиеся на полу карты, он мгновенно нашел ту самую бубновую десятку. Дело не в том, что он чересчур внимательный, просто Рома знал, что искал. Он очень хорошо помнил, как в восьмом классе детского дома Гулько, который уже тогда начинал «есть с ворами», рассек на пляже скулу одному из городских мальчишек.

Отпечатков на картах, конечно, не обнаружилось, но, по мнению Метлицкого, это должно было лишь усилить подозрение Мокрушина. Если, как утверждают все, в карты резались азербайджанцы и делали это во вполне мирной обстановке, то «пальцы»-то куда делись? Или они в перчатках «тысячу» расписывали? Делом уже давно занималась прокуратура, однако оставались кое-какие мелочи, которые требовали все в той же прокуратуре, поэтому Мокрушин смиренно выехал в «Садко» во второй раз. Вообще-то Мокрушина можно было не брать, ибо он в существующей цепи был уже лишним, однако Метлицкий, который зашел в кабинет к дознавателю за остатками вещдоков, увидел, как тот стоит у кабинетного зеркала и выстригает из ноздрей волоски. То есть делает то, на что должно хватать времени дома, равно как и на ковыряние пальцем в заднице, бритье и чтение «СПИД-инфо».

Молниеносно придуманная нужда в специалисте по делам бумажным – и вот Витя Мокрушин уже подъезжает к ресторану «Садко». Он абсолютно лишний, «карточную теорию» Рома выскажет следаку прокурорскому, но допустить, чтобы сотрудник антимафиозного ведомства делал на рабочем месте пробор в носу, Метлицкий не мог.

Все вышло так, как и предполагал майор УБОП. Пока он, уединившись в отдельном «кабинете» зала с Викой Соловьяниновой, расточал комплименты красотке, его братва в штатском довела персонал ресторана до исступления.

Опер Петя Смолин, налив себе из котла солянки, сел на разделочный стол шеф-повара и хлебал варево из тарелки, отщипывая хлеб из стоящей рядом хлебницы. Шеф-повар шепотом матерился и уже дважды прибегал к Метлицкому, чтобы тот поставил своих сотрудников в стойло.

– Хорошо, – отрывая от Вики деланно масляный взгляд, говорил шеф-повару Рома. – Я поговорю с ними… Так на чем мы остановились, Вика? Гулько храбр в постели? Хм…

Прибегал и администратор. То ли собровец Андрей Песцов, то ли оперативник Гоша Мосс случайно переключил рычаг на плите, и теперь вместо «осетрины а-ля рюсс» у повара получилась «поджарка из минтая».

Ситуация натягивалась, как струна, и грозила со звоном лопнуть.

– Значит, Рома Гулько настоящий мужчина, потому что не пользуется властью, погонами и живет своей, вольной жизнью? – спрашивал Рома Метлицкий.

– Именно, – отвечала Вика Соловьянинова.

– Вика, а у тебя какое образование?

– А какая разница?

– Разница, Вика, большая, – по-отечески увещевал милиционер двадцатилетнюю красавицу. – Вот, к примеру, женщина с высшим образованием… Допустим, с ней случилась какая-нибудь неприятность… так вот она способна извлечь из случившегося урок, в отличие от женщины с образованием в девять классов средней школы… – Метлицкий закинул голову вверх и посмотрел на изуродованную недавней автоматной очередью потолочную лепнину, – …которая с двадцати четырех до шести отсасывает в номерах гостиницы «Новосибирск», а с семнадцати до двадцати трех поет.

– Подонок, – на скулах Соловьяниновой выступили розовые пятна.

– Так ты мне объясни в связи с этим, Вика, ты в рот брать не можешь, пока не напоешься, или петь не в состоянии, пока не отсосешь?

Она резко размахнулась, и ее худенькая ладошка, рассекая провонявший сгоревшей осетриной воздух, полетела в сторону щеки начальника отдела по борьбе с бандитизмом.

Перехватив ее руку в сантиметре от своего лица, Метлицкий порозовел сам. Адреналин пошел…

– А ты что думаешь, я ничего не знаю о всех вас? Это моя работа, крошка. Ваш администратор пассивный педераст, ударник из твоего ансамбля наркоман законченный, в прошлом году ему в клинике переливание крови делали. Да зря делали. Он уже и чужую кровь засрал. А от шеф-повара жена месяц назад ушла к грузину, который мясом на Октябрьском рынке торгует. Тавтадзе его фамилия. – Повернув голову в сторону одного из официантов, который терпеливо расставлял стулья сразу после того, как собровец Дима Филимонов раздвигал их в стороны, громко позвал: – Вихорев!