Текст книги "Атлант расправил плечи. Часть III. А есть А (др. перевод)"
Автор книги: Айн Рэнд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
– Тогда не говори об этом, не теоретизируй, нужно иметь дело с фактами! Такими, какие они есть на сегодняшний день… То есть нужно быть реалистичными и придумать какое-то практическое средство защищать наши интересы при существующих условиях, а не по недоказуемым предположениям, которые…
Дагни усмехнулась. «Вот форма бесформенного, – подумала она, – вот стиль работы его сознания: он хочет, чтобы я защищала его от Каффи Мейгса, не признавая существования последнего, чтобы сражалась со злом, не признавая его реальности, чтобы победила, не портя ему игры».
– Что тебя смешит, черт возьми? – гневно спросил Джеймс.
– Ты знаешь.
– Не понимаю, что с тобой! Не знаю, что с тобой случилось… в последние два месяца… с тех пор, как ты вернулась… Ты никогда не была такой упрямой!
– Ну, что ты, Джим, в последние два месяца я с тобой не спорила.
– О том и речь! – Он спохватился, но все же заметил, как она улыбнулась. – Речь о том, что я хотел устроить совещание. Узнать, что ты думаешь о создавшемся положении…
– Ты это знаешь.
– Но ты не сказала ни слова!
– Я сказала все, что могла сказать, еще три года назад. Сказала, куда заведет тебя этот курс. И он завел.
– Ну вот, опять! Что толку теоретизировать? Мы живем сейчас, а не три года назад. Нужно иметь дело с настоящим, а не с прошлым. Может, все было бы по-другому, если бы мы прислушались к твоему мнению, может быть, но факт в том, что мы этого не сделали, а мы должны иметь дело с фактами. Должны принимать реальность такой, какова она сейчас, сегодня!
– Что ж, принимай.
– Прошу прощения?
– Принимай свою реальность. Я буду лишь выполнять твои указания.
– Но это несправедливо! Я спрашиваю твоего мнения…
– Ты хочешь утешения, Джим? Ты его не получишь.
– Прошу прощения?
– Я не буду помогать тебе делать вид – споря с тобой, – что реальность, о которой ты говоришь, не то, что она есть, что еще есть возможность заставить ее работать и спасти твою шкуру. Такой возможности нет.
– Ну… – Это был не взрыв, не вспышка гнева – лишь слабый, неуверенный голос человека на грани отчаяния. – Ну… что, по-твоему, мне нужно делать?
– Сдаться.
Он тупо посмотрел на сестру.
– Сдаться, – повторила она, – тебе, твоим вашингтонским друзьям, планирователям-грабителям и всем, кто разделяет вашу каннибальскую философию. Сдайтесь, уйдите с дороги и предоставьте тем, кто может, начать с нуля.
– Нет!!! – Взрыв, как ни странно, все-таки произошел; это был вопль, означавший, что лучше умереть, чем отказаться от своей идеи, и издал его человек, который всю жизнь не признавал существования идей, действовал с практичностью расчетливого преступника. Дагни стало любопытно, в чем природа его верности самой идее отрицания идей.
– Нет! – повторил он, голос его прозвучал более тихо, хрипло, почти устало: экстаз фанатика упал до тона властного начальника. – Это невозможно! Исключено!
– Кто это сказал?
– Неважно! Это так! Почему ты всегда думаешь о непрактичном? Почему не принимаешь реальность такой, какая она есть, и ничего не делаешь? Ты – реалистка, движущая сила, созидательница; ты – Нат Таггерт, ты способна добиться любой поставленной цели! Ты можешь спасти нас сейчас, можешь найти способ наладить дела, если захочешь!
Дагни расхохоталась.
«Вот, – подумала она, – что было конечной целью всей этой безответственной академической болтовни, которую бизнесмены многие годы пропускали мимо ушей, целью всех расплывчатых определений, пустых банальностей, туманных абстракций, всех заявлений, что покорность объективной реальности – то же самое, что покорность Государству,что нет разницы между законом природы и директивой бюрократов, что голодный человек несвободен, что его нужно избавить от тирании еды, жилища и одежды… В течение многих лет утверждалось, что может настать день, когда Нату Таггерту, реалисту, предложат считать волю Каффи Мейгса фактом природы, неизменным и абсолютным, как сталь, рельсы и сила тяготения; принять, что Мейгс создал мир как объективную, неизменную реальность, а потом и дальше создавать изобилие. Это было целью всех мошенников в библиотеках и аудиториях: они выдавали свои откровения за полет мысли, “инстинкты” – за науку, пристрастия – за знание, целью всех дикарей, поклонников необъективного, неабсолютного, относительного, гипотетического, вероятного. Дикарей, которые, увидев убирающего урожай фермера, могут лишь счесть этот урожай мистическим феноменом, независящим от закона причин и следствий, созданным всемогущей прихотью самого фермера; тут они схватят фермера, наденут цепи, лишат орудий, семян, воды, земли, отправят на голые скалы и прикажут: “Теперь выращивай урожай и корми нас!”»
«Нет, – Дагни, ожидала, что брат спросит, над чем она смеялась, – бесполезно объяснять ему, он не сможет понять». Но Джеймс и не спросил. Она увидела, что он ссутулился, услышала, как он говорит – ужасно, потому что слова его, если он не понимал, были совершенно неуместными, а если понимал – чудовищными.
– Дагни, я твой брат…
Она выпрямилась, мышцы ее напряглись, словно он показал ей пистолет.
– Дагни… – голос его походил на гнусавое, монотонное хныканье нищего. – Я хочу быть президентом компании. Хочу. Почему я не могу добиваться своего, как всегда добиваешься ты? Почему я не должен получать удовлетворения своих желаний, как всегда получаешь ты? Почему ты должна быть счастлива, когда я несчастен? О да, мир принадлежит тебе, это у тебя есть разум, чтобы управлять им. Тогда почему ты допускаешь в своем мире страдание? Ты провозглашаешь стремление к счастью, но обрекаешь меня на крах. Разве я не вправе требовать того счастья, которого хочу? Разве это не твой долг передо мной? Разве я не твой брат?
Взгляд Джеймса походил на луч воровского фонарика, ищущий в ее лице хоть каплю жалости. Но он не нашел ничего, кроме отвращения.
– Если я страдаю, это твойгрех! Твояморальная несостоятельность! Я твой брат, а значит, твой подопечный, но ты не удовлетворила моих желаний и потому виновна! Все моральные лидеры человечества говорили это в течение столетий, кто ты такая, чтобы возражать им? Ты очень гордишься собой, думаешь, что чистая и добрая, но ты не можешь быть чистой, пока я несчастен. Мое страдание – это мера твоего греха. Мое довольство – мера твоей добродетели. Я хочу этого мира, сегодняшнего мира, он дает мне мою долю власти, позволяет чувствовать себя значительным, так заставь этот мир работать на меня! Так сделай же что-нибудь!.. Откуда я знаю, что? Это твоя проблема и твой долг! У тебя есть привилегия силы, а у меня – право слабости! Это моральный абсолют! Разве ты не знаешь этого? Не знаешь? Не знаешь?
Теперь взгляд Джеймса напоминал руки человека, висящего над бездной, неистово нащупывающие хоть малейшую щель сомнения, но скользящие по чистой, гладкой скале ее лица.
– Дрянь, – произнесла Дагни спокойно, без эмоций, поскольку это слово адресовалось не человеку. Ей показалось, что она увидела, как он упал в пропасть, хотя в его лице не было ничего, кроме выражения мошенника, хитрость которого не удалась. «Нет причины испытывать больше отвращение, чем обычно, – подумала Дагни, – он сказал лишь то, что проповедуют, слышат и принимают повсюду; только это кредо обычно толкуется в третьем лице, а у Джима хватило бесстыдства толковать его в первом». Ей стало любопытно, приняли бы люди эту доктрину жертвоприношения, если бы понимали природу своих поступков.
Она повернулась, собираясь уходить.
– Нет! Нет! Постой! – воскликнул Джеймс и быстро взглянул на часы. – Уже время! Сейчас должны передать по радио важную новость, я хочу, чтобы ты ее услышала!
Дагни из любопытства остановилась. Джим включил радиоприемник, глядя ей в лицо – пристально, почти нагло. В глазах его стоял страх, но было и предвкушение чего-то особенного.
– Дамы и господа! – резко прозвучал голос диктора; в нем слышались панические нотки. – Из Сантьяго, Чили, только что пришли новости о невероятном событии…
Дагни увидела, как Джим вздрогнул и тревожно нахмурился, словно в словах и голосе было нечто такое, чего он не ожидал.
– Сегодня, в десять утра, состоялось специальное заседание парламента Народного государства Чили для принятия постановления огромной важности для народов Чили, Аргентины и других народных государств Южной Америки. В соответствии с передовыми взглядами сеньора Рамиреса, нового главы Чилийского государства, который пришел к власти под лозунгом, что каждый человек – сторож своему брату, парламент должен был национализировать чилийскую собственность «Д’Анкония Коппер»,открыв, таким образом, путь Народному государству Аргентина к национализации остальной собственности концерна «Д’Анкония»по всему миру. Однако это было известно лишь руководителям обоих государств. Мера эта держалась в секрете во избежание дебатов и противодействия реакционеров. Национализация стоящей миллиарды долларов «Д’Анкония Коппер»должна была стать приятным сюрпризом для страны.
Когда пробило десять, едва молоток председателя коснулся кафедры – словно приведя в действие механизм бомбы, – зал потряс чудовищной силы взрыв, от которого в окнах вылетели стекла. Произошел он рядом с гаванью; члены парламента бросились к окнам и увидели огромный столб пламени там, где некогда были рудные шахты «Д’Анкония Коппер».Их разнесло на куски.
Председатель предотвратил панику и призвал парламентариев к порядку. Постановление было зачитано собравшимся под звуки пожарных сирен и далеких криков. Утро стояло пасмурное, небо затянули дождевые тучи, от взрыва вышел из строя генератор, поэтому парламентарии голосовали при свечах, а красное зарево пожара трепетало на громадном сводчатом потолке над их головами.
Но еще более сильное потрясение случилось позднее, когда парламентарии срочно объявили перерыв, дабы объявить стране приятную новость, что теперь «Д’Анкония Коппер»является народным достоянием. Пока они голосовали, из ближних и дальних уголков земного шара пришло известие, что собственности «Д’Анкония Коппер»не осталось нигде на свете. Нигде, дамы и господа. В тот миг, когда пробило десять, благодаря какому-то адскому чуду синхронизации, вся собственность «Д’Анкония Коппер»от Чили до Сиама, Испании и Портсвилла, штат Монтана, была взорвана.
Все рабочие «Д’Анкония Коппер»получили последнюю зарплату наличными в девять утра и к половине десятого были эвакуированы с предприятий. Шахты, плавильни, лаборатории, административные здания уничтожены. Взорваны все суда «Д’Анкония»,перевозившие руду, как стоявшие в порту, так и находившиеся в море, – от последних остались только спасательные шлюпки с членами экипажей. Что до рудников, одни погребены под тоннами обломков скальной породы, другие даже не стоило взрывать. Как сообщают, поразительное количество этих шахт продолжало функционировать, хотя запасы руды в них истощились давным-давно.
Среди тысяч рабочих и служащих «Д’Анкония Коппер»полицейские не нашли никого, кто знал бы, как этот чудовищный план был задуман, подготовлен и приведен в действие. Однако ведущие сотрудники «Д’Анкония»скрылись. Исчезли наиболее квалифицированные администраторы, минерологи, инженеры, управляющие – все, на кого народное государство рассчитывало для продолжения работ и смягчения процесса реорганизации. Самые способные – поправка: самые эгоистичные – словно провалились сквозь землю. Из различных банков сообщают, что счетов «Д’Анкония»не осталось нигде, все деньги истрачены до последнего цента. Дамы и господа, состояние «Д’Анкония»,самое большое в мире, баснословное, накопленное веками состояние перестало существовать. Вместо золотой зари новой эры народные государства Чили и Аргентина получили груды мусора и орды безработных, которых нужно содержать.
Никаких сведений о судьбе или местопребывании сеньора Франсиско Д’Анконияполучить не удалось. Он исчез, не оставив даже прощальной записки.
«Спасибо, мой дорогой, спасибо от имени последних из нас, хотя ты не услышишь этой благодарности, да и не захочешь услышать…» Это была безмолвная молитва Дагни, обращенная к смеющемуся лицу парня, которого она знала с детства.
Дагни услышала, словно отзвук далеких взрывов, изданный Джеймсом звук, то ли стон, то ли рычание, потом были его дрожащие над телефонным аппаратом плечи и искаженный голос, выкрикивающий: «Родриго, ты же сказал, что это надежно! Родриго – о Господи! – ты знаешь, сколько я вложил в это дело?» – потом пронзительный звонок второго телефона на столе, и его голос, рычащий в другую трубку, хотя он не выпускал из руки первой: «Заткни пасть, Оррен! Как тебе быть? Что мне до этого, черт бы тебя побрал!»
В кабинет вбегали люди, истерично звонили телефоны, и Джеймс, чередуя мольбы с проклятиями, кричал в трубки: «Соедините меня с Сантьяго!.. Тогда соедините с Вашингтоном, чтобы там перевели разговор на Сантьяго!»
Отдаленно, краешком сознания, Дагни понимала, какую игру вели эти люди и проиграли. Они казались далекими, будто крохотные запятые на белом листе под линзами микроскопа. Она подумала, как они могли ожидать, что их будут воспринимать всерьез, если на Земле возможны такие люди, как Франсиско Д’Анкония.
Отсвет этих взрывов Дагни видела на лицах всех, кого встречала в тот день и вечер. «Если Франсиско хотел устроить достойный погребальный костер “Д’Анкония Коппер”,– думала она, – то преуспел». Этот взрыв ощущался на улицах Нью-Йорка, единственного города на Земле, способного осмыслить случившееся, в глазах прохожих, в их шепотках, которые отрывисто потрескивали, словно язычки пламени; на лицах будто остался отсвет далекого пожара; некоторые из них были испуганными, некоторые гневными, большинство – беспокойными, сомневающимися, но на всех лежала печать того, что это не просто катастрофа, а нечто большее, хотя никто не смог бы определить ее истинного значения; все выглядели, как жертвы – гибнущие, но знающие, что они отмщены.
Дагни увидела отсвет этого взрыва и на лице Хэнка Риардена, когда они встретились за ужином: высокий, уверенный в себе мужчина шел к ней, выглядя, как дома, в роскошной обстановке дорогого ресторана, но в его чертах все еще угадывался мальчишка, способный радоваться жизни. О событиях дня Хэнк не говорил, но она знала, что это единственное, о чем он думал.
Они встречались всякий раз, когда Риарден приезжал в Нью-Йорк, проводили вместе, редкие вечера – с прошлым, все еще живым в их памяти, но без продолжения былого в их работе и общей борьбе. Риарден не хотел упоминать о сегодняшнем событии, не хотел говорить о Франсиско, но Дагни заметила, что он то и дело невольно улыбается. И поняла, кого он имел в виду, когда произнес мягко, негромко, с оттенком восхищения:
– Он сдержал клятву, так ведь?
– Клятву? – встрепенулась она, подумав о надписи на храме Атлантиды.
– Он сказал мне: «Клянусь женщиной, которую люблю, что я ваш друг». Он был моим другом.
– И остается.
Риарден покачал головой.
– Я не вправе судить его. Не вправе принимать то, что он совершил ради меня. И все-таки.
– Хэнк, но ведь он это сделал. Ради всех нас и тебя в первую очередь.
Риарден отвернулся и посмотрел на город. Они сидели у окна; стекло было прозрачной защитой от бескрайнего пространства улиц, раскинувшихся на шестьдесят этажей ниже. Город казался неестественно далеким. Башни тонули в темноте; календарь висел в пространстве на уровне их лиц не маленьким занудным прямоугольником, а огромным экраном, жутко близким и большим, залитым мертвенно-бледным светом, пронизывающим пустую пелену, пустую, если не считать надписи: «2 сентября».
– «Риарден Стил»теперь работает на полную мощность, – равнодушно говорил Хэнк. – С моих заводов сняли ограничительную квоту, видимо, ненадолго. Не знаю, в чем дело, но действие остальных своих директив они тоже приостановили. Думаю, что и сами не знают; они больше не беспокоятся о том, чтобы оставаться в рамках законности, я наверняка нарушил их предписания по пяти-шести пунктам, чего никто не может доказать или опровергнуть, я только вижу, что сегодняшние воры разрешают мне нестись вперед на всех парах. – Он пожал плечами. – Когда завтра их сменят новые гангстеры, возможно, мои заводы закроют в наказание за противозаконную деятельность. Но в соответствии с сиюминутным планом меня просят разливать металл в любых количествах и любым способом, какой я сочту нужным.
Дагни замечала взгляды, которые люди тайком бросали в их сторону. Она наблюдала это и раньше, после своего выступления по радио, с тех пор, как они стали появляться на людях вместе. Вместо осуждения, которого опасался Риарден, во взглядах сквозила благоговейная неуверенность в оценке двух человек, посмевших доказать, что они правы. Люди смотрели на них со скрытым любопытством, завистью, почтительностью, страхом оскорбить, словно говоря: «Простите, что мы состоим в браке». Кое-кто смотрел злобно, и немногие – с откровенным восхищением.
– Дагни, – неожиданно спросил Риарден, – как думаешь, он в Нью-Йорке?
– Нет. Я звонила в его любимый отель. Мне ответили, что договор на аренду номера истек месяц назад и не продлен.
– Его ищут по всему миру, – улыбнулся Риарден. – и не найдут. – Улыбка исчезла. – Не найду и я…
Голос Риардена снова зазвучал сухо и деловито:
– Ну так вот, заводы работают, а я нет. Только катаюсь по стране, словно сборщик утиля, ищу противозаконные пути приобретения сырья. Таюсь, виляю, лгу, лишь бы раздобыть несколько тонн руды – угля или меди. С получения сырья ограничения не сняты. Они знают, что я разливаю своего металла больше, чем дозволено квотами. Им все равно. – и добавил: – Они думают, что мне – нет.
– Хэнк, ты устал?
– До смерти.
«Было время, – подумала Дагни, – когда его разум, энергия, неистощимая изобретательность были посвящены только наилучшей переработке руды, теперь они служат обману людей». И спросила себя, долго ли способен человек выносить такую перемену?
– Становится почти невозможно добывать железную руду, – невозмутимо продолжил Риарден, потом добавил неожиданно оживленно: – А теперь станет просто невозможнодобыть медь.
Он улыбался.
Дагни подумала, долго ли человек может работать против себя, работать, когда ему больше всего хочется не преуспеть, а потерпеть крах.
Она поняла, что Хэнк имел в виду, когда он спросил:
– Я не говорил тебе, что виделся с Рагнаром Даннескъёлдом?
– Он сказал мне.
– Что? Где ты… – Риарден умолк. – Ах да, конечно… – Голос его звучал негромко, словно через силу. – Он один из них. Ты встречалась с ним. Дагни, какие они, эти люди, которые… нет. Не отвечай… – Чуть помолчав, он добавил: – Значит, ты встречалась с одним из их агентов.
– С двумя.
Ответ его прозвучал совершенно спокойно:
– Конечно. Я понял… Только не признавался себе в этом… Он их вербовщик, так ведь?
– Самый первый и самый лучший.
Риарден издал смешок: в нем звучали горечь и тоска.
– В ту ночь… когда они заполучили Кена Данаггера… я подумал, что они почему-то никого не посылали за мной.
Лицо Риардена вдруг стало суровым; это походило на поворот ключа, запиравшего залитую солнцем комнату, куда он не хотел никого впускать. Чуть погодя он бесстрастно сказал:
– Дагни, новые рельсы, о которых мы говорили в прошлом месяце… думаю, я не смогу их поставить. Правда, с выпуска моей продукции ограничений не сняли, но они все еще контролируют мои продажи и распределяют мой металл по своему усмотрению. Бухгалтерия так запутана, что я каждую неделю контрабандой продаю на черном рынке несколько тысяч тонн. Думаю, они это знают, однако делают вид, что нет. Противостоять мне сейчас они не хотят. Или не могут. Но, видишь ли, я отправляю каждую тонну, какую удается раздобыть, кое-каким клиентам, оказавшимся в критическом положении. Дагни, в прошлом месяце я был в Миннесоте. Видел, что происходит там. Страна будет голодать не в будущем году, а этой зимой, если мы, немногие, не начнем действовать и притом быстро. Запасов зерна нигде не осталось. Небраска не сеет хлеба, Оклахома потерпела крах, Северная Дакота превратилась в пустыню, Канзас еле-еле сводит концы с концами, – этой зимой не будет пшеницы ни для Нью-Йорка, ни для других восточных штатов.
Миннесота – наша последняя житница. У них было два неурожайных года подряд, но этой осенью урожай необыкновенный, и они должны иметь возможность убрать его. Ты в курсе того, что творится в промышленности, выпускающей сельскохозяйственную технику? Предприятия не настолько богаты, чтобы содержать штат грабителей в Вашингтоне или платить проценты торговцам протекциями. Поэтому им мало что перепадает. Две трети заводов закрылись, остальные вот-вот обанкротятся. И фермы исчезают по всей стране из-за отсутствия техники. Видела бы ты миннесотских фермеров. Они тратят больше времени на ремонт старых тракторов, которые невозможно починить, чем на пахоту. Не знаю, как им удалось дожить до прошлой весны. Не знаю, как удалось посеять пшеницу. Но они посеяли. Посеяли! – Его лицо напряглось, словно он разглядывал что-то далекое и непонятное; она поняла мотив, удерживавший его на работе. – Дагни, им нужна техника, чтобы убрать урожай. Я продавал весь металл, какой мог утаить на своих заводах, производителям сельскохозяйственных машин. В кредит. Они отправляли их в Миннесоту, едва успев произвести. Продавали таким же образом – противозаконно, в кредит. Но осенью они получат деньги и я тоже. Благотворительность, черт бы ее побрал! Мы помогаем товаропроизводителям – и каким упорным! – а не паршивым, клянчащим потребителям. Даем займы, а не милостыню. Поддерживаем способность, а не потребность. Будь я проклят, если остановлю производство и позволю этим людям разориться в то время, когда торговцы протекциями богатеют!
Риарден вспоминал то, что видел в Миннесоте: останки покинутых ферм со следами надписи «Уорд Харвестер Компани»,с солнечным светом, бьющим сквозь пустые окон и щели в крышах.
– О, я знаю, – продолжал он. – Этой зимой мы их спасем, но грабители сожрут их в будущем году. Но этой зимой мы их спасем… Вот потому я и не смогу тайком поставить тебе рельсы. В ближайшем будущем не смогу, а для нас не остается ничего, кроме ближайшего будущего. Не знаю, какой смысл кормить страну, если она лишится железных дорог, но что толку от них там, где нет еды? Что толку?
– Ничего, Хэнк. Мы продержимся с теми рельсами, какие есть, но…
Дагни не договорила.
– Продержитесь месяц?
– Всю зиму… надеюсь.
От другого столика до них донесся громкий голос, они повернулись и увидели нервозного человека, напоминающего загнанного в угол бандита, который вот-вот схватится за пистолет.
– Какие, к черту, директивы, – рычал он угрюмому соседу по столику, – когда нам отчаянно не хватает меди!.. Мы не можем этого допустить! Нельзя допустить, чтобы это было правдой!
Риарден резко отвернулся и посмотрел в окно.
– Я отдал бы, что угодно, лишь бы узнать, где Франсиско, – негромко сказал он. – Только чтобы узнать, где он сейчас, в эту минуту.
– И что бы ты сделал, если бы узнал?
Риарден с удрученным видом развел руками.
– Я бы не подошел к нему. Не могу просить прощения, когда оно невозможно.
Они замолчали. Прислушивались к голосам окружающих – к звукам паники, носящимся по роскошному залу. Дагни кожей чувствовала, что за каждым столиком сидят люди, пытающиеся вести отстраненный разговор, но невольно сбивающиеся на одну и ту же тему. Люди вели себя так, будто этот зал слишком велик и слишком открыт – зал со стеклом, синим бархатом и мягким освещением.
– Как он мог? Как мог? – раздраженно, с ужасом вопрошала женщина. – Он не имел права!
– Это несчастный случай, – коротко ответил молодой человек, похожий на клерка. – Это просто цепь совпадений, что легко можно понять, взглянув на любую статистическую кривую вероятностей. Непатриотично распускать слухи, преувеличивающие силу врагов народа.
– Добро и зло хороши для бесед на приватные темы, – заметила женщина с голосом учительницы и ярко накрашенными губами любительницы баров, – но как может человек принимать свои капризы настолько всерьез, чтобы уничтожать состояние, в котором нуждаются люди?..
– Я этого не понимаю, – с горечью говорил дрожащим голосом какой-то старик. – После веков усилий обуздать врожденную жестокость, после веков обучения, воспитания, внушения доброго и нетленного!
Недоуменный голос женщины зазвучал и оборвался:
– Я думала, мы живем в век братской любви.
– Я боюсь, – твердила юная девушка. – Боюсь… о, я не знаю!. Боюсь, и все…
– Он не мог сделать этого!..
– Сделал!..
– Но зачем? Я отказываюсь этому верить!.. Это бесчеловечно!.. Зачем?.. Просто никчемный повеса!.. Зачем?
Голоса звучали хором, неразборчиво и непонятно; Дагни отвернулась к окну.
Календарем управлял механизм за экраном; он прокручивал одно и то же из года в год, проецировал даты в неизменном ритме, запускаясь снова и снова, когда пробьет полночь. Момент смены даты дал Дагни возможность увидеть то, что видели немногие, словно одна из планет стала двигаться по орбите в обратном направлении: она увидела, как надпись «2 сентября» пошла вверх и исчезла за краем экрана.
Потом на громадной странице появилась, остановив время, надпись четкими рукописными буквами:
«Брат, ты просил меня об этом!
Франсиско Доминго Карлос Себастьян Д’Анкония».
Дагни не знала, что потрясло ее больше, – это послание или смех Риардена, тот встал, весь зал видел и слышал его. Он смеялся громко и радостно, перекрывая их панические стоны, приветствуя и приемля этот дар.
Седьмого сентября в Монтане оборвался провод, остановив мотор погрузочного крана на подъездной ветке «Таггерт Трансконтинентал»,возле стэнфордского медного рудника.
Рудник работал в три смены, днем и ночью, чтобы не терять ни минуты, ни капли меди, которую можно добыть в горе для промышленной пустыни государства. Кран остановился во время загрузки поезда, остановился внезапно и замер на фоне вечернего неба, между вереницей пустых вагонов и грудами руды, погрузка которой вдруг стала невозможна.
Железнодорожники и горняки замерли в замешательстве: они обнаружили, что во всем сложном оборудовании, среди буров, моторов, дерриков, хрупких приспособлений, мощных прожекторов, освещавших ямы и гребни горы, нет провода, чтобы отремонтировать кран. Они стояли здесь, словно на океанском лайнере, с моторами в десятки тысяч лошадиных сил, однако гибнущего из-за отсутствия шпильки.
Диспетчер станции, молодой человек с быстрыми движениями и грубым голосом, сорвал провод со станционного здания и снова привел в действие кран, и пока руда с грохотом заполняла вагоны, в темных окнах станции трепетало пламя свечей.
– Миннесота, Эдди, – сказала Дагни, закрывая ящик своей особой картотеки. – Передай миннесотскому отделению: пусть отправят половину своих запасов провода в Монтану.
– Господи, Дагни! Ведь близится пик уборочной страды.
– Думаю, они продержатся. Нельзя терять единственного поставщика меди.
– Но я добился! – закричал Джеймс Таггерт, когда она снова напомнила ему. – Добился для тебя первоочередности на получение медного провода по высшей норме, отдал тебе все карточки, акты, документы, требования, чего еще тебе нужно?
– Медного провода.
– Я сделал все, что мог! Никто не может винить меня!
Дагни не спорила. На ее столе лежала газета, и она смотрела на статью на последней странице: в Калифорнии принято решение о чрезвычайном налоге для пособия безработным в сумме пятидесяти процентов от валовой прибыли всех местных предприятий в опережение других налогов; калифорнийские нефтяные компании вышли из дела.
– Не беспокойтесь, мистер Риарден, – послышался в трубке вкрадчивый голос человека на другом конце провода в Вашингтоне. – Хочу заверить, что вам нечего беспокоиться.
– О чем? – спросил в недоумении Риарден.
– О временных беспорядках в Калифорнии. Мы быстро приведем все в норму, это был акт противозаконного мятежа, правительство штата не имело права собирать местные налоги в ущерб государственным, мы будем обсуждать вопрос о равноправных условиях, но пока что, если вы обеспокоены непатриотическими слухами о калифорнийских нефтяных компаниях, я хотел бы вам сказать, что «Риарден Стил»помещена в высшую категорию неотложных нужд, она имеет право первой требовать любую нефть, где бы то ни было в стране, помещена в наивысшую категорию, мистер Риарден, и я хотел, чтобы вы знали: этой зимой вам не придется беспокоиться о проблеме топлива!
Риарден положил трубку и нахмурился не из-за проблемы топлива и краха калифорнийских нефтяных компаний – несчастья такого рода стали привычными, – а из-за того, что вашингтонские плановщики сочли нужным его успокаивать. Раньше такого не бывало; он задумался, что бы это может означать? За годы борьбы Риарден усвоил: нетрудно бороться с как будто бы беспричинной враждой, но беспричинные заботы о тебе представляют собой серьезную опасность. То же самое беспокойство охватило его, когда, идя между заводскими зданиями, он увидел сутулого человека, в позе которого сочетались наглость и ожидание тяжелого удара: то был его брат Филипп.
С тех пор как Риарден переехал в Филадельфию, он не бывал в прежнем доме и не имел связи с семьей, счета которой продолжал оплачивать. Потом дважды за последние несколько недель он неожиданно встречал брата, бродившего по заводу без какой-либо видимой причины. Риарден не мог понять, прячется от него Филипп или хочет привлечь его внимание: это походило и на то, и на другое. Хэнк не мог найти никакого объяснения поведению брата, видел только озабоченность, которую Филипп раньше не выказывал.
В первый раз на удивленный вопрос «Что ты здесь делаешь?» – Филипп неопределенно ответил:
– Ну, я знаю, ты не хочешь, чтобы я появлялся у тебя в кабинете.
– Что тебе нужно?
– Ничего… только… в общем, мать беспокоится о тебе.
– Мать может позвонить мне в любое время.
Филипп не ответил, но продолжал расспрашивать его в наигранно небрежной манере о работе, здоровье, делах; вопросы были странно неуместными: не столько о делах, сколько о его отношении к ним. Риарден оборвал брата и жестом велел убираться, в душе у него осталось легкое, неприятное чувство.
Во второй раз Филипп дал единственное объяснение:
– Мы хотели узнать, как ты себя чувствуешь.
– Кто – «мы»?
– Ну как же… мать и я. Времена тяжелые, и… в общем, мать интересуется, как ты относишься ко всему этому?
– Передай, что никак.
Слова эти подействовали на Филиппа довольно странно, словно это был единственный ответ, которого он боялся.
– Убирайся отсюда, – устало сказал Риарден, – и в следующий раз, когда захочешь меня видеть, договорись о встрече и приходи в кабинет. Но не появляйся, если тебе нечего будет сказать. Это не то место, где обсуждаются чувства, мои или чьи бы то ни было.
