Текст книги "Источник"

Автор книги: Айн Рэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Рорк неподвижно стоял возле печки, не глядя на огонь, лишь боковым зрением ощущая трепетание пламени. Он смотрел на висящее перед ним на стене изображение небоскрёба, который так и не был построен.

Китинг служил у Франкона и Хейера уже третий год. Он ходил, гордо подняв голову, и держался нарочито прямо. Всем своим видом он напоминал преуспевающего молодого человека с рекламы очень дорогих бритвенных лезвий или не самых дорогих автомобилей.

Одевался он хорошо и внимательно следил, чтобы это не осталось незамеченным другими. У него была скромная, но очень престижная квартирка неподалёку от Парк-авеню{33}{33}
  Парк-авеню – одна из наиболее фешенебельных улиц центральной части Манхэттена.


[Закрыть], и ещё он купил три очень ценных офорта и прижизненное издание одного литературного классика. Эту книгу он ни разу не открывал, да и самого автора никогда не читал. Иногда он сопровождал клиентов в Метрополитен-опера{34}{34}
  Метрополитен-опера – ведущий оперный театр в США. Открыт в Нью-Йорке в 1883 г.; помещался в здании, построенном по проекту архитектора Дж. К. Кейди. С 1966 г. находится в новом здании Линкольн-сентер.


[Закрыть], а однажды появился на костюмированном балу искусств и потряс всех маскарадным костюмом средневекового каменотёса – пурпурная бархатная куртка и того же цвета штаны в обтяжку. В колонке светской хроники, посвящённой этому событию, упомянули его имя. Это первое упоминание о себе в печати он вырезал и бережно сохранил.

Он забыл о первом спроектированном им здании. Забыл о страхах и сомнениях, сопутствовавших появлению на свет его первенца. Он давно уже понял, до чего всё просто. Клиенты готовы будут принять всё, что он предложит, лишь бы им дали внушительный фасад, величественный вход и гостиную под стать королевской, гостиную, которой можно было бы потрясти гостей. Всё выходило ко всеобщему удовлетворению: Китингу было наплевать на всё, лишь бы произвести впечатление на клиентов; клиентам было наплевать на всё, лишь бы произвести впечатление на гостей; а гостям было просто наплевать на всё.

Миссис Китинг сдала внаём свой дом в Стентоне и переехала в Нью-Йорк к сыну. Она была не нужна ему, но отказать ей он не мог – она ведь его мать, а матерям отказывать не принято. Он даже встретил её с некоторой радостью, ему очень хотелось поразить её своими успехами. Но она не поразилась. Внимательно осмотрев его жилище, гардероб, чековую книжку, она лишь сказала: «Ладно, Пит, пока сойдёт. Но только пока».

Однажды она пришла к нему на службу и ушла, не пробыв там и получаса. В тот вечер Китингу пришлось полтора часа, ёрзая и скрипя стулом, выслушивать советы матери.

– Этот тип, Уизерс, носит костюм намного дороже твоего. Это не дело, Пит. Надо блюсти свой престиж перед этими парнями. Тот коротышка, который принёс тебе синьки, – мне совсем не понравилось, как он разговаривал с тобой… Нет-нет, ничего особенного, только я на твоём месте присмотрелась бы к нему повнимательнее… А тот длинноносый явно тебе не друг… Почему? Уж я-то вижу… Поосторожнее с этим, как его… Беннетом. На твоём месте я бы от него избавилась. Он высоко метит. Я таких насквозь вижу. – Потом она спросила: – Гай Франкон… У него есть дети?

– Одна дочь.

– Ах вот как… – встрепенулась миссис Китинг. – И какая она из себя?

– Я её ни разу не видел.

– Как же так, Питер? – сказала она. – Ты не предпринимаешь никаких усилий, чтобы познакомиться с членами семьи мистера Франкона, тем самым проявляя к нему явную непочтительность.

– Мама, она учится в колледже, далеко от Нью-Йорка. Когда-нибудь я с ней обязательно познакомлюсь. А сейчас уже поздно, мама, а у меня завтра столько работы…

Но всю ночь и весь следующий день он думал об этом разговоре. Да и раньше он нередко обращался мыслью к дочери Франкона. Он знал, что колледж она давно закончила и сейчас работает в «Знамени», где ведёт небольшую колонку об интерьере. Помимо этого он ничего не смог узнать о ней. Похоже, никто в бюро ничего не знал о ней. Франкон же никогда не заговаривал о дочери.

В тот же день в обеденный перерыв Китинг решился начать разговор на эту тему.

– Я слышал очень лестные отзывы о твоей дочери, – сказал он Франкону.

– И где же ты услышал эти лестные отзывы? – весьма зловеще спросил Франкон.

– Да знаешь, так, вообще… Словом, слышал. И пишет она превосходно.

– Да, пишет она превосходно. – Франкон резко захлопнул рот.

– Понимаешь, Гай, мне очень хотелось бы с ней познакомиться.

Франкон посмотрел на него и устало вздохнул.

– Ты же знаешь, что она не живёт со мной, – сказал Франкон. – У неё своя квартира. Я даже не уверен, что помню адрес… Да ты, скорее всего, познакомишься с ней когда-нибудь. Питер, она тебе не понравится.

– Почему ты так говоришь?

– Есть основания, Питер. Боюсь, я оказался скверным отцом… Да, Питер, скажи-ка, как отнеслась миссис Маннеринг к новому проекту лестницы?

Китинг почувствовал гнев, разочарование – и облегчение. Он посмотрел на приземистую фигуру Франкона и попытался представить себе, какую же внешность должна была унаследовать его дочь, чтобы вызвать такую явную неприязнь даже у отца. «Богата и страшна как смертный грех, – решил он. – Впрочем, все они такие». Он подумал, что это его не остановит – в нужный момент. Мысль о том, что этот момент откладывается, только обрадовала его, и он тут же почувствовал огромное желание сегодня же навестить Кэтрин.

Миссис Китинг знала Кэтрин по Стентону и страстно надеялась, что Питер о ней забудет. Теперь она знала, что он не забыл Кэти, хотя редко говорил о ней и не приглашал к себе домой. Миссис Китинг никогда не упоминала имени Кэтрин. Зато она непрестанно заводила речь о нищих девицах, которые подцепляют на крючок блестящих молодых людей, о многообещающих юношах, чьё завидное будущее было загублено женитьбой на абсолютно неподходящих женщинах. Она читала ему вслух каждое газетное сообщение о том, что та или иная знаменитость разводится со своей женой-плебейкой, которая никак не может соответствовать высокому общественному положению мужа.

Направляясь к дому Кэтрин, Китинг задумался об их редких свиданиях. Ни в одном из них не было ничего значительного, но из трёх лет, проведённых им в Нью-Йорке, именно эти дни запали ему в память.

Когда она открыла ему дверь, он увидел посреди гостиной её дяди груду писем, беспорядочно разбросанных по всему ковру, портативную пишущую машинку, газеты, коробки, ножницы и баночку с клеем.

– Боже мой! – сказала Кэтрин, неловко бухнувшись на колени посреди всего этого беспорядка.

Она посмотрела на него, улыбнулась обезоруживающей улыбкой, прикрывая руками бумажные кипы. Ей было почти двадцать лет, но сейчас она выглядела ничуть не старше семнадцати.

– Садись, Питер. Я думала, что закончу до твоего прихода, но, кажется, не успела. Тут письма от дядиных поклонников и вырезки из прессы. Мне надо всё рассортировать, ответить на письма, разложить по папкам, написать благодарственные записочки… Видел бы ты, что ему пишут! Это чудо что такое! Да не стой там! Садись, пожалуйста. Я через минутку закончу.

– Ты уже закончила, – сказал он, взял её на руки и отнёс в кресло.

Он обнимал её, целовал, а она смеялась от счастья, уткнувшись лицом ему в плечо. Он сказал:

– Кэти, ты такая несносная дурочка, и у тебя так сладко пахнут волосы!

Она сказала:

– Питер, не двигайся. Мне так хорошо.

– Кэти, я хочу тебе сказать. У меня сегодня замечательный день. Было официальное открытие здания Бордмена. Ты его знаешь, это на Бродвее. Двадцать два этажа и готический шпиль. У Франкона было несварение, и я пошёл на открытие как его представитель. Я же как-никак проектировал этот дом и… Впрочем, ты же об этом ничего не знаешь.

– Всё я знаю, Питер! Я видела все твои дома. У меня есть их фотографии. И я составляю из них памятный альбом, вроде дядиного… Ой, Питер, как это здорово!

– Что здорово?

– Дядины альбомы, письма, вот это всё… – Она вытянула руки над бумагами, разбросанными по полу, будто желая их обнять. – Ты только подумай, письма идут со всей страны, от совершенно незнакомых людей, для которых он, оказывается, так много значит. А я вот ему помогаю, я, ничего собой не представляющая, – а какая на мне ответственность! Это так важно, так ответственно, касается всей страны, и все наши личные дела – такие мелочи по сравнению с этим!

– Ах вот как? Это он тебе так сказал?

– Ничего он мне не говорил. Но невозможно ведь прожить с ним несколько лет и не перенять хотя бы частичку его… его замечательной самоотверженности.

Ему захотелось рассердиться, но он увидел её сияющую улыбку, глаза, в которых светился незнакомый огонь, и ему оставалось только улыбнуться в ответ.

– Я вот что скажу, Кэти. Тебе это очень идёт, чертовски идёт. Знаешь, ты выглядела бы просто сногсшибательно, если бы научилась хоть чуточку разбираться в одежде. Когда-нибудь я силком отволоку тебя к хорошему портному. Я хочу представить тебя Гаю Франкону. Он тебе понравится.

– Да? А ты, по-моему, говорил, что не понравится.

– Неужели? Значит, тогда я не знал его по-настоящему. Он отличный мужик. Я хочу познакомить тебя со всеми. Тебе будет… Эй, куда ты?

Она обратила внимание на стрелки его наручных часов и тихонечко попятилась от него.

– Я… Питер, скоро девять, а мне надо всё закончить до прихода дяди Эллсворта. Он придёт к одиннадцати – выступает на собрании профсоюза. Я буду разговаривать с тобой и одновременно работать. Ты не против?

– Конечно, против! Пошли они к чёрту, поклонники твоего драгоценного дядюшки! Пусть сам с ними разбирается. А ты сиди где сидишь.

Она вздохнула, но послушно положила голову ему на плечо.

– Не смей так говорить о дяде Эллсворте. Ты его совсем не знаешь. Читал его книгу?

– Да. Читал. Замечательная, гениальная книга. Но куда бы я ни пошёл, везде только и разговоров, что о ней. Так что, если ты не возражаешь, давай переменим тему.

– Ты всё ещё не хочешь познакомиться с дядей Эллсвортом?

– Я? С чего ты взяла? Очень хочу.

– Ах так…

– А что?

– Но ты как-то сказал, что не хочешь знакомиться с ним через меня.

– Правда? И как ты только запоминаешь всю чепуху, которую мне случается наговорить?

– Питер, теперь я не хочу, чтобы ты знакомился с дядей Эллсвортом.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, это глупо, но я просто не хочу. А почему – не знаю.

– Ну так и не надо. Сам познакомлюсь с ним в своё время. Кэти, слушай, я вчера стоял у окна в своей комнате и думал о тебе, и мне так захотелось, чтобы ты была рядом. Я чуть не позвонил тебе, но было уже поздно. Иногда мне так без тебя бывает тоскливо, и я…

Она слушала, обвив руками его шею. А потом он увидел, как она, скользнув взглядом мимо него, вдруг открыла рот от ужаса. Кэтрин вскочила, пробежала через комнату, опустилась на четвереньки, заползла под письменный стол и достала оттуда бледно-лиловый конверт.

– Что ещё такое? – сердито спросил он.

– Очень важное письмо, – сказала она, не поднимаясь с колен и сжав конверт в своём кулачке. – Это очень важное письмо, и оно очутилось под столом, чуть ли не в мусорной корзине. Я бы его выкинула и не заметила. Это от бедной вдовы. У неё пятеро детей, и старший хочет быть архитектором, а дядя Эллсворт собирается устроить ему стипендию.

– Так, – сказал Китинг, поднимаясь с кресла. – С меня довольно. Пошли отсюда, Кэти. Прогуляемся. На улице сейчас чудесно. А здесь ты сама не своя.

– Ой, здорово! Пойдём гулять.

На улице стояла сплошная пелена из мелких, сухих, невесомых снежинок. Она неподвижно висела в воздухе, заполняя узкие проёмы улиц. Питер и Кэтрин шли, прижавшись друг к другу, и их следы оставляли длинные коричневые лунки на белых тротуарах.

На Вашингтон-сквер{35}{35}
  Вашингтон-сквер – площадь, расположенная в южной части Манхэттена. На площади установлена арка в честь Джорджа Вашингтона, здесь же находятся корпуса Нью-Йоркского университета.


[Закрыть] они присели на скамейку. Площадь окутал снег, отрезав их от окружающих домов, от раскинувшегося позади города. Через тень арки мимо них пролетали точечки огней – белых, зелёных, тускло-красных.

Кэтрин сидела, прижавшись к Питеру. Он смотрел на город. Этого города он всегда боялся, не перестал бояться и сейчас. Правда, у него были два не очень сильных защитника – снег и девушка рядом с ним.

– Кэти, – прошептал он. – Кэти…

– Я люблю тебя, Питер…

– Кэти, – произнёс он без колебаний, – мы помолвлены, да?

Он увидел лёгкое движение её подбородка, сначала вниз, а потом вверх, и с её губ слетело одно только слово.

– Да, – проговорила она настолько спокойно и серьёзно, что голос её мог бы со стороны показаться безразличным.

Она никогда не задавала себе вопросов о собственном будущем, ведь вопросы означают наличие сомнения. Но, произнося «да», она понимала, что долго ждала этого момента и может всё погубить, если даст волю чувствам и признает, что очень счастлива.

– Через год или два, – сказал он, сжимая её ладонь, – мы поженимся. Как только я встану на ноги и окончательно обоснуюсь в фирме. Мне же надо ещё и о матери заботиться, но через год всё образуется. – Он говорил нарочито бесстрастно, чтобы не спугнуть ощущение переживаемого чуда.

– Я подожду, Питер, – прошептала она. – Нам незачем спешить.

– Мы никому не скажем, Кэти… Это будет наша тайна, только наша, пока… – И тут он замер, поражённый одной мыслью, тем более неприятной, что он был не в силах доказать, что эта мысль до сего момента ему в голову не приходила. И всё же он мог честно признаться себе, что это, как ни странно, было именно так. Он резко отстранил Кэтрин и сердито спросил: – Кэти, ты не думаешь, что это из-за твоего чёртова великого дядюшки?

Она рассмеялась, легко и беззаботно, и он понял, что оправдан.

– Боже мой, Питер, что ты говоришь! Ему, конечно, это не понравится, но какое нам дело?

– Не понравится? Но почему?

– Он, мне кажется, не одобряет брака. Не подумай только, что он проповедует что-то аморальное. Но он всегда говорил мне, что брак – это старомодный, чисто экономический союз, призванный увековечить институт частной собственности, или что-то в этом роде, словом, он его не одобряет.

– Ну и замечательно! Мы ему покажем.

Честно говоря, Китинга это даже обрадовало. Ведь хотя сам он знал, что ничего такого у него в мыслях не было, но у других могло возникнуть подозрение, что к его чувству к Кэтрин примешиваются, пусть и в незначительной степени, такие соображения, которые могли бы возникнуть у него по отношению… например, к дочери Франкона. Неодобрительное отношение Тухи к браку начисто снимало подобные подозрения. Китинг и сам не понимал, почему для него так важно, чтобы его любовь к Кэтрин никак не соприкасалась с его отношениями со всеми остальными.

Откинув голову, он ощутил на губах покалывание снежинок. Потом он повернулся и поцеловал её. Прикосновение её губ было мягким и холодным от снега.

Её шляпка сбилась набок, губы полуоткрыты, глаза – круглые и беспомощные, ресницы блестели. Он держал её руку, глядя на ладонь. На ней была чёрная вязаная перчатка с по-детски неуклюже растопыренными пальцами. В ворсинках перчатки он увидел жемчужины растаявшего снега – они ярко блеснули в свете фар пронёсшегося мимо автомобиля.

VII

Бюллетень Американской гильдии архитекторов опубликовал в разделе «Разное» коротенькое сообщение о прекращении профессиональной деятельности Генри Камерона. В шести строчках обобщались его достижения в области архитектуры, причём названия двух лучших его зданий были напечатаны с ошибками.

Питер Китинг вошёл в кабинет Франкона, когда тот самым деликатным образом торговался с антикваром, который запросил за табакерку, когда-то принадлежавшую мадам Помпадур{36}{36}
  Мадам Помпадур – Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур (1721–1764), фаворитка французского короля Людовика XV, оказывала заметное влияние на государственные дела.


[Закрыть], на девять долларов двадцать пять центов больше, чем Франкон готов был заплатить. После ухода антиквара, сумевшего-таки уломать Франкона, тот с недовольной миной повернулся к Китингу и спросил:

– В чём дело, Питер, чего надо?

Китинг швырнул бюллетень на стол Франкона и отчеркнул ногтем заметку о Камероне.

– Мне нужен этот человек, – сказал он.

– Какой человек?

– Говард Рорк.

– Что ещё за Рорк? – спросил Франкон.

– Я тебе о нём рассказывал. Проектировщик Камерона.

– А… да, помнится, рассказывал. Ну так иди и приведи его.

– Ты дашь мне полную свободу действий при его найме?

– Какого чёрта? Нанять ещё одного чертёжника – что тут особенного? Кстати, обязательно надо было меня тревожить из-за такого пустяка?

– Он может заартачиться. А мне обязательно надо заполучить его, прежде чем он обратится в другую фирму.

– В самом деле? Значит, по-твоему, он может заартачиться? Ты что, намерен умолять его поступить сюда после работы у Камерона, что, кстати, не Бог весть какая рекомендация для молодого человека?

– Брось, Гай. Сам же понимаешь, что это совсем не так.

– Ну… ну, в общем, если брать аспект чисто технический, но не эстетический, надо признать, что Камерон даёт основательную подготовку и… конечно, в своё время он был значительной фигурой. Более того, я сам когда-то был его лучшим чертёжником. С этой точки зрения за старика Камерона можно замолвить словечко-другое. Действуй. Веди своего Рорка, если он тебе так нужен.

– Да не то чтобы он мне был так уж нужен. Просто он мой старый друг и остался без работы, и я решил, что неплохо было бы ему помочь.

– Делай что хочешь, только ко мне не приставай… Кстати, Питер, согласись, что более очаровательной табакерки ты в жизни не видел.

В тот же вечер Китинг без предупреждения поднялся в комнату Рорка, нервно постучался и вошёл с очень весёлым видом. Рорк сидел на подоконнике и курил.

– Мимо проходил, – сказал Китинг. – Выдался свободный вечерок, и я как раз вспомнил, что ты живёшь тут неподалёку. Дай, думаю, зайду, скажу: «Привет, давно не виделись».

– Я знаю, зачем ты пришёл, – сказал Рорк. – Я согласен. Сколько?

– О чём ты, Говард?

– Ты прекрасно знаешь, о чём я.

– Шестьдесят пять в неделю, – выпалил Китинг. Это был совсем не тот тонкий подход, который он тщательно продумал; но он и представить не мог, что такой подход вовсе не понадобится. – Шестьдесят пять для начала. Но если этого недостаточно, я мог бы…

– Шестьдесят пять меня устраивает.

– Так ты… ты придёшь к нам, Говард?

– Когда приступать?

– Ну… как только сможешь! В понедельник?

– Хорошо.

– Спасибо, Говард!

– Но при одном условии, – сказал Рорк. – Я не буду заниматься проектированием. Никаким. Даже деталей. Никаких небоскрёбов под Людовика Пятнадцатого. Если хочешь, чтобы я у вас работал, избавь меня от эстетики. Определи меня в технический отдел. Посылай на строительные площадки. Ну что, всё ещё хочешь заполучить меня?

– Разумеется. Всё будет так, как ты скажешь. Тебе у нас понравится, вот увидишь. И Франкон тебе понравится. Он ведь и сам начинал у Камерона.

– Уж ему-то не стоит этим похваляться.

– Ну…

– Ладно, не переживай. Этого я ему в лицо не скажу. Вообще ничего никому говорить не стану. Тебе это надо было знать?

– Да нет. За это я не переживаю. Мне вообще такое в голову не приходило.

– Тогда решено. Спокойной ночи! До понедельника.

– Да, но… я особенно не тороплюсь, я ведь, собственно, пришёл тебя проведать и…

– В чём же дело, Питер? Что тебя беспокоит?

– Ничего… Я…

– Ты хочешь знать, почему я так поступаю? – Рорк улыбнулся, без сожаления, но и без энтузиазма. – Так ведь? Я скажу, если тебе интересно. Мне совершенно безразлично, где теперь работать. В городе нет архитектора, у которого мне хотелось бы поработать. Но где-то работать надо, можно и у твоего Франкона, если там согласны на мои условия. Я продаю себя, Питер, я готов вести такую игру – до поры до времени.

– Честное слово, Говард, не надо так смотреть на это. У нас перед тобой откроются безграничные возможности, надо только немножко пообвыкнуть. Хотя бы увидишь, для разнообразия, как выглядит настоящее архитектурное бюро. После Камероновой дыры.

– Об этом, Питер, помолчим. И сейчас, и после!

– Я не собирался критиковать и… я вообще ничего не имел в виду. – Он не мог сообразить, что сказать и какие, собственно, чувства следует испытывать. Это была победа, но какая-то уж очень неубедительная. Но всё же победа, и ему очень хотелось найти в себе хоть какую-то симпатию к Рорку. – Говард, пойдём выпьем. Отметим, так сказать, событие.

– Извини, Питер. Это в мои служебные обязанности не входит.

Китинг шёл сюда, готовый проявить предельную осмотрительность и весь такт, на который только был способен. Он добился цели, которой в глубине души и не рассчитывал добиться. Он понимал, что сейчас не следует рисковать. Нужно молча удалиться. И всё же нечто необъяснимое, не оправданное никакими практическими соображениями подталкивало его. Он не выдержал:

– Ты можешь хоть раз в жизни держаться как человек?

– Как кто?

– Как человек. Просто. Естественно.

– Я так и держусь.

– Ты вообще способен расслабиться?

Рорк улыбнулся – он ведь и так сидит на подоконнике в совершенно расслабленной позе, лениво привалившись спиной к стене, болтая ногами. Даже сигарета висит между пальцев, которые совсем её не удерживают.

– Я не об этом! – взвился Китинг. – Почему ты не можешь пойти и выпить со мной?

– А зачем?

– Неужели обязательно должна быть какая-то цель? Непременно надо всегда быть таким чертовски серьёзным? Ты не способен хоть иногда сделать что-то без всякой причины, как все люди? Ты такой серьёзный, такой старый. Для тебя вечно всё такое важное, великое, каждая минута, даже если ты ни черта не делаешь! Неужели ты не можешь просто отдохнуть, быть не столь значительным?

– Не могу.

– Тебе не надоело быть героем?

– А что во мне героического?

– Ничего. Всё. Не знаю. Дело не в твоих поступках. Дело в том, как чувствуют себя другие в твоём присутствии.

– И как же?

– Неестественно. Напряжённо. Когда я нахожусь рядом с тобой, мне всегда кажется, что я поставлен перед выбором. Или я – или весь остальной мир. Я не желаю такого выбора. Не желаю быть изгоем. Хочу быть со всеми или, по крайней мере, не один. В мире так много простых и приятных вещей. В нём есть не только борьба и самоотречение. А у тебя получается так, будто ничего другого и нет.

– От чего же это я самоотрекся?

– О, ты никогда ни от чего не отречёшься! Если тебе что-нибудь втемяшится в голову, ты и по трупам пойдёшь! Но кое от чего ты отказался уже потому, что никогда не хотел этого.

– Это оттого, что невозможно хотеть и того и другого.

– Чего «того и другого»?

– Слушай, Питер, я ведь тебе ничего подобного о себе не рассказывал. С чего ты это взял? Я никогда не просил тебя выбирать между мною и чем-то ещё. Что же заставляет тебя думать, будто я тебя ставлю перед выбором? И почему ты себя неуверенно чувствуешь, если так уверен, что я не прав?

– Я не… не знаю. Я не понимаю, о чём ты говоришь. – Затем Китинг неожиданно спросил: – Говард, за что ты меня ненавидишь?

– Я тебя не ненавижу.

– Вот, вот именно! Так за что, за что ты меня не ненавидишь?!

– А зачем мне тебя ненавидеть?

– Чтобы я хоть что-то мог чувствовать! Я понимаю, что ты не можешь любить меня. Ты никого не можешь любить. Так не добрее ли дать людям почувствовать, что ты хотя бы ненавидишь их, чем просто не замечать, что они существуют?

– Я не добр, Питер. – Поскольку Китингу сказать было нечего, Рорк добавил: – Иди домой, Питер. Ты получил то, за чем пришёл. И довольно об этом. Увидимся в понедельник.

Рорк стоял у доски в чертёжной «Франкона и Хейера», держа в руке карандаш. Прядь ярко-рыжих волос упала на лоб; обязательный жемчужно-серый халат, в который был облачён Рорк, походил на форму заключённого.

Он уже примирился со своей новой работой. Линии, которые он чертил, должны были преобразиться в чёткие контуры стальных балок. Он старался не думать о том, какой именно груз будут нести эти балки. Иногда это было очень трудно. Между ним и проектом, над которым он работал, вырастал образ того же здания – каким ему следовало быть. Он видел, как и что переделать, как изменить прочерчиваемые им линии, куда повести их, чтобы получилось действительно что-то стоящее. Ему приходилось подавлять в себе это знание. Приходилось убивать собственное видение. Он обязан был подчиняться и чертить так, как было велено. Это причиняло ему такую боль, что иногда приходилось прикрикнуть на самого себя в холодной ярости: «Трудно? Что ж, учись!»

Но боль не уходила – боль и беспомощное изумление. Возникавшее перед ним видение было неизмеримо реальнее, чем все листы ватмана, само бюро, заказы. Он не мог взять в толк, почему другие ничего не видят, откуда взялось их безразличие. Глядя на лежащий перед ним лист, он не понимал, почему существует бездарность и почему именно ей принадлежит решающее слово. Этого он никогда не мог понять. И действительность, в которой подобное допускалось, продолжала оставаться для него не вполне реальной.

Но он знал, что долго так продолжаться не может, что надо подождать, что в ожидании и заключается смысл его нынешней работы, что его чувства не имеют никакого значения, что надо, обязательно надо просто ждать.

– Мистер Рорк, у вас готов стальной каркас готического фонаря для здания Американской радиокорпорации?

В чертёжной у него не было друзей. Он находился там как предмет обстановки – нужный, но безликий и немой. Только начальник технического отдела, к которому был приписан Рорк, сказал Китингу после двух недель работы Рорка:

– А у вас, Китинг, голова варит лучше, чем мне всегда казалось. Спасибо.

– За что? – спросил Китинг.

– Вы, впрочем, вряд ли поймёте, – сказал начальник.

Иногда Китинг останавливался возле стола Рорка и шёпотом говорил:

– Говард, ты не мог бы сегодня после работы заглянуть ко мне в кабинет? Так, ничего особенного.

Когда Рорк приходил, Китинг обычно начинал так:

– Ну, Говард, как тебе у нас нравится? Может быть, тебе что-нибудь нужно? Ты только скажи, и я…

Но Рорк прерывал его вопросом:

– А сейчас где не получается?

Тогда Китинг доставал из ящика стола эскизы.

– Я понимаю, что оно и так не плохо. Но если говорить в целом, то как тебе кажется?..

Рорк рассматривал эскизы, и хотя ему хотелось бросить их Китингу в лицо и уйти куда глаза глядят, его неизменно останавливала одна мысль: ведь это всё же здание, и надо его спасать. Так другие не могут пройти мимо утопающего, не бросившись ему на помощь.

Потом он принимался за работу и иногда работал всю ночь, а Китинг сидел и смотрел. Рорк забывал о присутствии Китинга. Он видел только здание, только ту форму, которую он мог этому зданию придать. Он знал, что в дальнейшем эта форма будет изменена, искажена, исковеркана. И всё же в проекте останется хоть какая-то соразмерность и осмысленность. И в конечном счёте здание будет лучше, чем было бы в случае его отказа.

Иногда попадался эскиз проще, вразумительнее и честнее прочих. Тогда Рорк говорил:

– Совсем неплохо, Питер. Растёшь.

И Китинг ощущал небольшой странный толчок в груди – тихое, интимное, драгоценное чувство, которое никогда не возникало от комплиментов Гая Франкона, заказчиков, вообще кого-либо, кроме Рорка. Вскоре он совершенно забывал об этом, особенно после того, как окунался в более весомые похвалы какой-нибудь богатой дамы, не видевшей ни одного его здания, которая роняла за чашкой чая: «Вам, мистер Китинг, суждено стать величайшим архитектором Америки».

Он обнаружил возможность компенсировать своё внутреннее подчинение Рорку. Утром он появлялся в чертёжной, бросал Рорку на стол чертёж, который надо было только скалькировать, и говорил: «Ну-ка, Говард, сделай мне это, да побыстрее». В середине рабочего дня он присылал к Рорку курьера, который во всеуслышание объявлял: «Мистер Китинг желает немедленно видеть вас в своём кабинете». Иногда Китинг выходил из своего кабинета и, сделав несколько шагов в направлении стола Рорка, произносил, ни к кому конкретно не обращаясь: «Куда, чёрт возьми, запропастились сантехнические спецификации по Двенадцатой улице? А, Говард, будь любезен, поройся в папках, откопай их и принеси мне».

Поначалу он опасался возможной реакции Рорка. Когда он увидел, что не следует вообще никакой реакции, кроме молчаливого послушания, то перестал сдерживать себя. Отдавая Рорку приказания, он испытывал физическое наслаждение, смешанное с негодованием, – как же Рорк может так безропотно выполнять любое его указание, даже самое нелепое? Тем не менее Китинг продолжал в том же духе, зная, что это может продлиться лишь до тех пор, пока Рорк не проявит гнев. В то же время ему страстно хотелось сломить Рорка, спровоцировать взрыв. Но взрыва так и не последовало.

Рорку нравились те дни, когда его отправляли инспектировать строительство. По стальным перекрытиям будущих домов он передвигался увереннее, чем по тротуарам. Рабочие с любопытством отмечали, что по узеньким доскам и незакреплённым балкам, висящим над пропастью, он ходит с лёгкостью, на которую были способны лишь лучшие из них самих.

Однажды в марте, когда небо в преддверии весны чуть подёрнулось зеленоватой дымкой и в Центральном парке{37}{37}
  Центральный парк – зелёный массив (840 акров) в центре Манхэттена. Спланирован Ф. Олмстедом и К. Во.


[Закрыть] земля, оставшаяся в пятистах футах внизу, переняла у неба этот оттенок, добавив к своей коричневой темноте намёк на грядущую перемену цвета, а озёра рассыпались осколками стекла под паутинками голых ветвей, Рорк прошёл по каркасу будущего огромного отеля квартирного типа и остановился перед работающим электриком.

Тот усердно трудился, оборачивая балку похожим на водопроводную трубу кабелем в толстой металлической оплётке. Эта работа требовала многочасового напряжения и терпения, тем более что вопреки всем расчётам свободного места явно не хватало. Рорк встал, сунув руки в карманы, наблюдая за мучительно медленным ходом работы электрика.

Электрик поднял голову и резким движением повернулся к Рорку. У него была большая голова и настолько некрасивое лицо, что оно даже привлекало. Лицо это, не старое и не рыхлое, было сплошь покрыто глубокими морщинами, а щёки свисали, как у бульдога. Поразительны были глаза, большие, широко раскрытые, небесно-голубого цвета.

– И чего надо? – сердито спросил электрик. – Чего вылупился, придурок?

– Горбатишься впустую, – сказал Рорк.

– Да ну?

– Да ну.

– Надо же!

– Тебе, чтобы обвести балку кабелем, и дня не хватит.

– А ты что, знаешь, как сделать лучше?

– Ага.

– Катись отсюда, щенок. Нам здесь умники из колледжа без надобности.

– Прорежь в балке дыру и протяни кабель через неё.

– Чёрта с два, и не подумаю!

– Ещё как подумаешь!

– Так никто не делает.

– Я так делал.

– Ты?

– Не только я. Так везде делают.

– А здесь не будут. Я-то точно не буду!

– Тогда я сам сделаю.

Электрик взревел:

– Ни фига себе! С каких это пор конторские крысята стали делать мужскую работу?!

– Дай-ка мне горелку.

– Поосторожнее с ней, голубчик. А то, не ровен час, свои нежные пальчики спалишь!

Взяв у электрика рукавицы, защитные очки и ацетиленовую горелку, Рорк опустился на колени и направил тонкую струю синего пламени в центр балки. Электрик стоя наблюдал за ним. Рорк твёрдой рукой удерживал тугую шипящую струю пламени. Он содрогался в такт её яростным колебаниям, но ни на секунду не позволял ей отклониться от намеченного направления. В его теле не было ни малейшего напряжения – оно всё было вложено в руку. И казалось, что синяя струя, медленно прогрызающая сталь, исходит не из горелки, а прямо из держащей её руки.