Текст книги "Источник"

Автор книги: Айн Рэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

– Мисс Кук, я прочёл «Саванны и саваны», и это явилось для меня духовным откровением. Позвольте мне включить себя в число тех немногих, кто понимает смелость и значительность того, что вы сделали в одиночку, в то время как…

– Да ладно, не трендите, – промолвила она и подмигнула ему.

– Я же искренне! – зло огрызнулся он. – Мне понравилась ваша книга. Я…

Её лицо выражало скуку.

– Это так заурядно, – протянула мисс Кук, – когда тебя все понимают.

– Но мистер Тухи сказал…

– Ах да. Мистер Тухи. – Глаза её стали внимательными и виноватыми, но непочтительными, как глаза ребёнка, который только что выкинул злую шутку. – Мистер Тухи. Я являюсь председателем небольшой группы молодых писателей, в которой мистер Тухи весьма заинтересован.

– Ах, вот как? – повеселев, спросил он. Кажется, это была первая прямая связь между ними. – Как интересно! Мистер Тухи создаёт сейчас и небольшую группу молодых архитекторов, и он был весьма любезен, подумав обо мне как о председателе.

– О, – произнесла она и подмигнула, – так вы из наших?

– Из кого?

Он не понял, что сделал, но точно знал, что каким-то образом разочаровал её. Она принялась хохотать. Она сидела, глядя на него, откровенно хохоча ему в лицо, и смех её был неприличен и совсем не весел.

– Какого… – Он взял себя в руки. – Что-нибудь не так, мисс Кук?

– О Боже! – произнесла она. – Вы такой милый, милый мальчик и такой красивый!

– Мистер Тухи – великий человек, – сказал он рассерженно. – Это самая… самая благородная личность, которую я когда-либо…

– О да. Мистер Тухи – чудесный человек. – Её голос звучал странно – в нём явно не чувствовалось ни следа уважения к предмету разговора. – Он мой лучший друг. Самый великолепный человек в мире. Есть мир, и есть мистер Тухи – закон природы. А кроме того, подумайте, как приятно рифмовать: Ту-хи, ду-хи, му-хи, шлю-хи. И, тем не менее, он святой. А это большая редкость. Такая же редкость, как гений. Я гений. Мне нужна гостиная без окон. Без окон вообще, запомните это, когда будете делать чертежи. Без окон, с кафельным полом и чёрным потолком. И без электричества. Я не хочу электричества в своём доме, только керосиновые лампы. Керосиновые лампы, камин и свечи. Ко всем чертям Томаса Эдисона{55}{55}
  Эдисон, Томас Алва (1847–1931) – американский изобретатель и предприниматель, автор более тысячи изобретений.


[Закрыть]! И кто он вообще такой?

Её слова не так беспокоили его, как улыбка. Это была не улыбка, это была поднимающаяся от уголков её большого рта постоянная усмешка, которая придавала ей вид хитрого и злого бесёнка.

– И ещё, Китинг, я хочу, чтобы дом был уродлив. Великолепно уродлив. Я хочу, чтобы он был самым уродливым в Нью-Йорке.

– С… самым уродливым, мисс Кук?

– Милый, прекрасное так заурядно!

– Да, но… но я… ну я просто не представляю… как я могу позволить себе…

– Китинг, где же ваша решительность? Неужели вы не способны при случае на поступок? Все так тяжело трудятся, борются и страдают, пытаясь создать красоту, пытаясь превзойти один другого в красоте. Давайте превзойдём их всех! Утрём им всем нос! Давайте уничтожим их всех одним ударом. Будем богами. Будем уродливыми.

Он принял этот заказ. Через несколько недель он уже перестал чувствовать неловкость, вспоминая о нём. Где бы он ни упоминал о своей новой работе, он встречал почтительное любопытство. Иногда любопытствующие забавлялись, но всегда почтительно. Имя Лойс Кук было хорошо известно в лучших гостиных, которые он посещал. Названия её произведений сверкали в разговоре подобно бриллиантам в интеллектуальной короне говорившего. В голосах, произносивших эти названия, всегда слышалась нотка вызова. Они звучали так, будто говоривший был очень храбрым человеком. Эта храбрость всех удовлетворяла; она никогда не порождала чувство антагонизма. Для писателя, произведения которого не раскупаются, её имя было непонятным образом известно и окружено почётом. Она была знаменосцем авангарда, интеллекта и мятежа. Питер только никак не мог взять в толк, против кого, собственно говоря, направлен этот мятеж. Но почему-то предпочитал этого не знать.

Он спроектировал дом, отвечающий её пожеланиям. Это было трёхэтажное строение, частью отделанное мрамором, частью оштукатуренное, украшенное водостоками с изображениями химер наверху и фонарями для экипажей. Оно выглядело как павильон аттракционов.

План этого строения появлялся в печати намного чаще, чем изображение любого другого здания, которое он когда-либо проектировал, за исключением здания «Космо-Злотник». Один из комментаторов выразил мнение, что «Питер Китинг обещает стать гораздо большим, чем просто талантливым молодым человеком, умеющим понравиться старомодным акулам большого бизнеса. Он пытается найти себя и в области интеллектуального экспериментирования с такими заказчиками, как Лойс Кук». Тухи отозвался о доме как о грандиозной шутке.

Но в мозгу Китинга осталось непонятное ощущение – как после перепоя. Смутные отзвуки его возникали, когда он работал над важными проектами, которые ему нравились; он ощущал их в те моменты, когда испытывал удовлетворение от своей работы. Он не мог точно определить, что это за ощущение, но знал, что частично это было чувство стыда.

Однажды он рассказал об этом Эллсворту Тухи. Тухи рассмеялся: «Это не так уж плохо, Питер. Нельзя позволять себе привыкнуть к преувеличенному ощущению собственной важности. Не стоит обременять себя абсолютными категориями».

V

Доминик вернулась в Нью-Йорк. Она приехала сюда без определённой причины, просто потому, что ей было не под силу оставаться в своём загородном доме больше трёх дней после последнего посещения карьера. Она должна быть в городе; потребность в этом возникла у неё внезапно, непреодолимо и необъяснимо. Она ничего не ждала от города. Но ей хотелось вновь ощутить его улицы и строения. Утром, когда она проснулась и услышала далеко внизу приглушённый шум уличного движения, этот звук оскорбил её, напомнив, где она находится и почему. Она подошла к окну, широко развела руки и коснулась краёв рамы, ей почудилось, что в её руках оказалась часть города, со всеми его улицами и крышами строений, отражающимися в оконном стекле между её руками.

Она выходила из дома одна и долго гуляла. Она шла быстро – руки в карманах старого пальто, воротник поднят. Она говорила себе, что не надеется встретить его. Она не искала его. Но она должна была быть вне дома, на улицах, ни о чём не думая, без всякой цели, долгими часами.

Она никогда не любила городские улицы. Она смотрела на лица людей, спешивших мимо неё, все они были похожи – их сделал такими страх, всеобщий уравнитель; они боялись себя, боялись других – всех вместе и по отдельности, страх заставлял их набрасываться всей массой на то, что было свято для одного из них. Она никак не могла понять причин этого страха. Но всегда чувствовала его присутствие. Она ничего не хотела касаться – и это была единственная страсть, которую она свято поддерживала в себе. И ей нравилось смотреть прямо в их лица на улицах, нравилось ощущать бессилие их ненависти, потому что в ней не было ничего, на что они могли бы наброситься.

Но она больше не была свободной. Теперь каждый шаг по улице ранил её. Она была привязана к нему – как была привязана к каждой части этого города. Он был безвестный рабочий, занятый какой-то безвестной работой, потерянный в этих толпах, зависящий от них, которого любой мог ранить и оскорбить и которого она вынуждена делить с целым городом. Ей была ненавистна сама мысль, что он, может быть, ходит по тротуарам вместе со всеми. Ей была ненавистна сама мысль, что какой-то торгаш протягивает ему пачку сигарет через окошечко своего киоска. Ей были ненавистны локти, которые могли соприкасаться с его локтями в вагоне метро. Она возвращалась домой после своих странствий по городу, дрожа как в лихорадке. И на следующий день выходила снова.

Когда время её отпуска закончилось, она отправилась в редакцию «Знамени» с желанием уволиться. Её работа и колонка в газете больше не казались ей занимательными. Она остановила Альву Скаррета, который многословно приветствовал её. Она сказала: «Я пришла только сказать тебе, что увольняюсь, Альва». Он воззрился на неё с глупым видом, вымолвив только: «Почему?»

Это был первый звук из внешнего мира, который она смогла услышать, – за долгое время. Она всегда вела себя импульсивно, как ей подсказывало в данный момент чувство, и гордилась тем, что не нуждается в оправдании своих поступков. И теперь внезапное «почему» потребовало от неё ответа, от которого она не могла уйти. Она подумала: «Из-за него» – потому, что она позволила ему нарушить свой привычный образ жизни. Она словно видела его улыбку – так он улыбался на тропинке в лесу. У неё не оставалось выбора. Или под влиянием момента принять решение – она могла бросить работу, потому что он заставил её хотеть этого, – или остаться, хотя ей и не хотелось сохранить свой образ жизни наперекор ему. Последнее было труднее.

И она подняла голову и сказала: «Это шутка, Альва. Просто хотелось услышать, что ты скажешь. Я остаюсь».

Она проработала уже несколько дней, когда в её кабинете появился Эллсворт Тухи.

– Привет, Доминик, – начал он. – Только что узнал, что ты вернулась.

– Привет, Эллсворт.

– Я рад. Знаешь, у меня всегда было чувство, что ты когда-нибудь уйдёшь от нас, не объяснив почему.

– Чувство, Эллсворт? Или надежда?

Он посмотрел на неё, в глазах его отражалась радость, а улыбка была как обычно чарующей, но в этом очаровании было что-то от насмешки над самим собой, как будто он знал, что ей это будет неприятно, и ещё что-то от уверенности, как будто он хотел показать, что при любых обстоятельствах будет выглядеть добрым и очаровательным.

– Знаешь, тут ты не права, – сказал он примиряюще. – В этом ты всегда ошибалась.

– Нет. Я ведь не вписываюсь, Эллсворт. Разве не так?

– Я мог бы, конечно, спросить – куда? Но предположим, что я этого не спрашиваю. Предположим, я просто скажу, что люди, которые не вписываются, тоже могут быть полезны, как и те, которые вписываются. Тебе это больше нравится? Конечно, проще всего было бы сказать, что я всегда восхищался тобой и всегда буду.

– Это не комплимент.

– Почему-то я не думаю, что мы можем стать врагами, Доминик, как бы ты этого ни хотела.

– Нет, я не думаю, что мы можем стать врагами, Эллсворт. Из всех, кого я знаю, ты самый неконфликтный человек.

– Вот именно.

– В том смысле, который я имею в виду?

– В каком тебе угодно.

На столе перед ней лежало иллюстрированное воскресное приложение «Кроникл». Оно было развёрнуто на странице с рисунком дома Энрайта. Она взяла газету и протянула ему, глаза её сузились в молчаливом вопросе. Он посмотрел на рисунок, затем бросил взгляд на её лицо и возвратил ей газету, которая вновь легла на своё место на столе.

– Независим, как оскорбление, не так ли? – спросил он.

– Знаешь, Эллсворт, я считаю, что человек, спроектировавший это, должен кончить самоубийством. Человек, который замыслил такую красоту, наверное, никогда не сможет позволить, чтобы её возвели. Он, наверное, не хотел бы, чтобы она существовала. Но он позволит её построить, и женщины будут развешивать на её террасах пелёнки, мужчины будут плевать на её ступеньки и расписывать похабными рисунками её стены. Он отдаёт её им, и он будет частью их – частью всего. Но ему не следовало бы позволять людям, подобным тебе, смотреть на неё, обсуждать её. И он опорочит собственное творение первым же словом, которое вы произнесёте. Он поставил себя ниже тебя. Ты совершишь лишь незначительный вульгарный проступок, а он совершил святотатство. Человеку, который знает то, что необходимо знать, чтобы создать такое, нельзя оставаться в живых.

– Хочешь написать об этом? – спросил он.

– Нет. Это означало бы повторить его преступление.

– А говорить об этом со мной?

Она взглянула на него. Он приятно улыбался.

– Да, конечно, – задумчиво сказала Доминик, – это часть того же преступления.

– Давай поужинаем с тобой на днях, Доминик, – предложил он. – Ты не даёшь мне вдоволь насмотреться на тебя.

– Отлично, – ответила она, – в любое время.

На суде по делу о нападении на Эллсворта Тухи Стивен Мэллори отказался назвать мотивы преступления. Он не сделал никакого заявления. Казалось, ему безразлично, каким будет приговор. Но Эллсворт Тухи, выступив без приглашения в защиту Мэллори, произвёл небольшую сенсацию. Он просил судью о милости; он объяснил, что у него нет желания видеть, как будет погублено будущее и творческая карьера Мэллори. Все в зале были тронуты – за исключением Стивена Мэллори. Стивен Мэллори слушал и выглядел так, будто подвергался особо изощрённой пытке. Судья приговорил его к двум годам тюрьмы и отложил исполнение приговора.

О необычайном благородстве Тухи было много толков. Тухи весело и скромно отклонил все похвалы в свой адрес. «Друзья мои, – заявил он, и это было напечатано в газетах, – героев-мучеников пусть творят без меня».

На первом собрании будущей организации молодых архитекторов Китинг заключил, что Тухи обладает чудесной способностью подбирать идеально совместимых людей. Что-то витало в атмосфере вокруг собравшихся восемнадцати будущих членов, неопределённое, подающее ему ощущение комфорта и безопасности, которого он никогда не испытывал в одиночестве или на любом другом собрании; и чувство комфорта рождалось частично из знания, что все остальные чувствовали себя подобным же образом и по столь же необъяснимой причине. Это было чувство братства, но какого-то совсем не святого или благородного братства; и всё же чрезвычайно комфортно – не испытывать никакой необходимости быть святым или благородным.

Если бы не это сродство, Китинг был бы разочарован собранием. Среди восемнадцати собравшихся в гостиной Тухи не было ни одного архитектора с именем, если не считать его самого и Гордона Л. Прескотта, который пришёл в бежевом свитере с высоким воротом и держался чуть свысока, хотя и был полон энтузиазма. Имён остальных Китинг никогда раньше не слышал. Большинство были начинающие, молодые, плохо одетые и воинственно настроенные. Некоторые были просто чертёжниками. Была и одна женщина-архитектор, которая построила несколько небольших частных домов, по большей части для богатых вдов; манеры у неё были вызывающие, губы тонкие, в волосах – цветок петунии. Был здесь и совсем мальчик с невинными, чистыми глазами. Был ещё какой-то неизвестный подрядчик с толстым лицом без всякого выражения, а также высокая, худая женщина, оказавшаяся специалистом по внутренней отделке, и ещё одна, вовсе без определённых занятий.

Китинг так и не смог взять в толк, каковы намерения группы, хотя разговоров было очень много. Речи были не слишком связные, но во всех чувствовался какой-то общий подтекст. Он догадывался, что этот подтекст и есть главное во всех их разговорах, полных тёмных общих мест, хотя никто об этом как будто не упоминал. Это привлекало его, как привлекало и других, и у него не было желания определять, что это.

Молодые люди много говорили о несправедливости, нечестности, жестокости общества по отношению к молодым и требовали, чтобы каждый имел гарантии договоров к тому времени, когда заканчивает университет. Женщина-архитектор вставляла резкие реплики о самодурстве богатых. Подрядчик прокричал, что это жестокий мир и что «соратники должны помогать друг другу». Мальчик с ясными глазами утверждал, что «мы могли бы принести большую пользу». В его голосе прозвучала нотка отчаянной искренности, которая казалась неуместной и смущала. Гордон Л. Прескотт заявил, что АГА – всего-навсего кучка старых глупцов, понятия не имеющих о социальной ответственности, в крови которых нет и капли мужества, и что пришло время дать им, наконец, коленом под зад. Женщина без определённых занятий говорила об идеалах и служении, хотя никто не мог понять, что это за идеалы и служение.

Питера Китинга избрали председателем единогласно. Гордон Л. Прескотт был избран вице-председателем и казначеем. Тухи отклонил все предложенные ему посты. Он заявил, что примет участие в организации только в качестве неофициального советника. Было решено, что организация будет называться Советом американских строителей. Было установлено, что членство не будет ограничено одними архитекторами, но будет открыто всем «смежным профессиям» и «всем, кто глубоко интересуется великой профессией строителя».

Затем наступила очередь Тухи. Он говорил долго, стоя, опершись рукой, сжатой в кулак, о стол. Его гениальный голос был мягок и убедителен. Он наполнял собой всю комнату, и у слушателей создавалось впечатление, что он мог бы наполнить и римский амфитеатр; в этом впечатлении, в звуках властного голоса, сдерживаемого в интересах слушателей, было что-то льстящее их самолюбию.

– …и таким образом, друзья мои, архитекторам не хватает понимания общественной значимости своей профессии. Его не хватает по двум причинам: из-за антисоциальной природы всего нашего общества и из-за вашей собственной врождённой скромности. Вы привыкли считать себя лишь людьми, зарабатывающими на хлеб и не имеющими более высокого предназначения. Разве не время, друзья мои, остановиться и подвергнуть переоценке ваше положение в обществе? Из всех профессий ваша является самой важной. Важной не по количеству денег, которые вы могли бы заработать, не по уровню мастерства, которое вы могли бы проявить, но по делу, которое вы делаете для своих собратьев. Именно вы даёте человечеству прибежище. Запомните это, а затем взгляните на наши города, на наши трущобы, чтобы оценить гигантские задачи, стоящие перед вами. Но чтобы приступить к ним во всеоружии, вам надо обрести более широкое видение самих себя и своей работы. Вы не наёмные прислужники богатых. Вы – крестоносцы, борющиеся за дело тех, кому отказано в общественных привилегиях и в крыше над головой. Пусть о нас судят не по тому, кто мы есть, а по тому, кому мы служим. Так давайте же объединимся в этом духе. Давайте во всех делах будем верны этой новой, широкой, высокой перспективе. Давайте создадим – что ж, друзья мои, могу ли я так выразиться? – более благородную мечту.

Китинг жадно слушал. Он всегда ощущал себя лишь зарабатывающим хлеб в поте лица с помощью профессии, которую избрал, потому что его мать хотела, чтобы он её избрал. Ему было приятно сознавать, что он гораздо значительнее, чем просто добытчик, что его ежедневная деятельность может считаться более благородной. Он знал, что и остальные собравшиеся чувствовали то же самое.

– …и когда наша общественная система рухнет, профессия строителя не рухнет вместе с ней, наоборот, она вознесётся выше к своей вящей славе…

Прозвенел дверной звонок. Затем на секунду появился слуга Тухи, открывший дверь гостиной, чтобы пропустить Доминик Франкон.

По тому, как Тухи замолчал, прервав свою речь на полуслове, Китинг понял, что Доминик не приглашали и не ожидали. Она улыбнулась Тухи, кивнула ему и сделала жест рукой, чтобы тот продолжал. Тухи слегка поклонился в её сторону – движение было чуть выразительнее, чем подъём бровей, – и продолжал свою речь. Его приветствие было любезным, и его неформальный характер включал гостью в круг братства, но Китингу показалось, что всё было проделано с некоторым запозданием. Никогда раньше он не видел, чтобы Тухи упустил нужный момент.

Доминик уселась в уголке, позади всех. Стараясь привлечь её внимание, Китинг позабыл на мгновение, что надо слушать. Он дожидался, пока её взгляд, задумчиво блуждавший по комнате от одного лица к другому, не остановится на нём. Он поклонился и энергично закивал, улыбаясь улыбкой собственника. Она наклонила голову, и он увидел, как её ресницы коснулись щеки в тот момент, когда она закрывала глаза, затем она вновь взглянула на него. Она довольно долго без улыбки рассматривала его, будто открыла в его лице что-то новое. Он не видел её с весны и подумал, что она выглядит немного более усталой и более миловидной, чем в его воспоминаниях.

Затем он снова повернулся к Эллсворту Тухи и принялся слушать. Слова, которые он слышал, по-прежнему зажигали его, но в его наслаждение ими вкрадывалась капелька беспокойства. Он посмотрел на Доминик. Она была чужой в этой комнате, на этой встрече. Он не мог бы определить почему, но уверенность в этом была полная и гнетущая. Дело было не в её красоте, не в её невыносимой элегантности. Но что-то делало её чужой. Как будто они все с охотой оголились, а кто-то вошёл в комнату полностью одетым, заставив их почувствовать неуместность и неприличность этого. А ведь она ничего не совершила. Она сидела и внимательно слушала. Вот она откинулась на спинку стула, скрестила ноги и зажгла сигарету. Она стряхнула пламя со спички коротким резким движением кисти и опустила спичку в пепельницу, и он ощутил, что этим движением она как будто швырнула спичку прямо ему в лицо. Он подумал, что всё это очень глупо, но заметил, что Эллсворт Тухи ни разу не взглянул на неё, пока говорил.

Когда собрание закончилось, Тухи устремился к ней.

– Доминик, дорогая! – восторженно начал он. – Должен ли я чувствовать себя польщённым?

– Если хочешь.

– Если бы я знал, что это тебя заинтересует, я прислал бы тебе особое приглашение.

– Но ты не подумал, что меня это заинтересует?

– Нет, честно говоря, я…

– Это твоя ошибка, Эллсворт. Ты недооценил интуицию газетчика – никогда не пропускать важную информацию. Не часто случается присутствовать лично при рождении гнусного преступления.

– Что, собственно, ты имеешь в виду, Доминик? – спросил Китинг, повышая тон.

Доминик обернулась:

– Привет, Питер.

– Ты, конечно, знакома с Питером Китингом? – улыбнулся ей Тухи.

– О да. Питер когда-то был влюблён в меня.

– Почему ты используешь прошедшее время, Доминик? – спросил Китинг.

– Нельзя принимать всерьёз всё, что вздумает сказать Доминик, Питер. Она и не рассчитывает, что мы примем это всерьёз. Тебе не хочется присоединиться к нашей маленькой группе, Доминик? Твои профессиональные достоинства несомненно позволяют тебе войти в неё.

– Нет, Эллсворт. Мне не хотелось бы присоединяться к вашей маленькой группе. Ты мне ещё не настолько противен, чтобы я это сделала.

– Но почему же тебе всё это так не нравится? – взорвался Китинг.

– Господи, Питер! – протянула она. – Откуда у тебя такие мысли? Разве мне всё это не нравится? Неужели я произвожу такое впечатление, Эллсворт? Я считаю, что это просто необходимое мероприятие, отвечающее явной в нём потребности. Это как раз то, что нам всем нужно… и чего мы заслуживаем.

– Можем ли мы рассчитывать на твоё присутствие на следующем собрании? – спросил Тухи. – Настоящее удовольствие иметь столь искушённого слушателя, который не будет никому мешать, – я о нашем следующем собрании.

– Нет, Эллсворт. Благодарю. Я только из любопытства. Хотя у вас здесь подобралась интересная компания. Молодые строители. Кстати, почему вы не пригласили человека, который проектировал дом Энрайта, как бишь его зовут? Говард Рорк?

Китинг почувствовал, как сомкнулись его челюсти. Но она невинно смотрела на них и произнесла это очень легко, как бы между прочим. «Конечно, – подумал он, – она не имела в виду… Что? – спросил он себя и прибавил: – Она ничего не имела в виду, что бы я там ни думал и что бы меня ни испугало сейчас».

– Я не имел удовольствия встречаться с мистером Рорком, – серьёзно ответил Тухи.

– Ты его знаешь? – спросил её Китинг.

– Нет, – ответила она. – Я видела только проект дома Энрайта.

– Ну и, – настаивал Китинг, – что ты о нём думаешь?

– А я не думаю о нём, – ответила она.

Потом она повернулась и вышла, Китинг последовал за ней. В лифте он снова принялся разглядывать её. Он обратил внимание на её руку в тесно облегающей чёрной перчатке, державшую за уголок сумочку. Небрежность её пальцев, одновременно и вызывающая, и притягивающая, заставила его вновь почувствовать уже пережитую им страсть.

– Доминик, зачем, собственно, ты сегодня пришла сюда?

– О, я давно нигде не была и решила начать отсюда. Знаешь, когда я хочу поплавать, я не люблю мучить себя, постепенно входя в холодную воду. Я сразу бросаюсь в воду, вначале это ужасно, зато потом всё кажется уже не таким страшным.

– О чём это ты? Что действительно такого плохого в этом собрании? В конце концов, мы же не собираемся делать ничего определённого. По сути, у нас нет никаких планов. Я даже не знаю, зачем мы все там оказались.

– В том-то и дело, Питер. Ты даже не знаешь, зачем вы все там оказались.

– Ну это же просто группа ребят, которые хотели бы встречаться. В основном поговорить. Что в этом плохого?

– Питер, я устала.

– Ладно, но означает ли твоё появление здесь по крайней мере то, что твоё добровольное заключение окончилось?

– Да, только это… Моё заключение?

– Знаешь, я всё время пытался связаться с тобой.

– Разве?

– Нужно ли мне опять начать с того, что я очень рад вновь увидеть тебя?

– Нет. Будем считать, что ты это уже сказал.

– Знаешь, ты изменилась, Доминик. Не могу сказать точно в чём, но ты изменилась.

– Разве?

– Давай считать, что я уже сказал, что ты прелестна, потому что мне не найти слов, чтобы это выразить.

На улице было уже темно. Он подозвал такси. Сидя рядом с ней, он повернулся и в упор взглянул на неё, в его взгляде явно читалось желание, чтобы установившееся молчание имело для них какое-то значение. Она не отвернулась, а молча и испытующе смотрела на него. Казалось, она размышляла, поглощённая собственными мыслями, которых он не мог угадать. Китинг осторожно двинулся и взял её руку. Он почувствовал в руке Доминик какое-то усилие, и её напряжение подсказало ему, что это усилие не только пальцев, но и всей руки направлено не на то, чтобы отдёрнуть, а на то, чтобы позволить ему держать руку. Он приподнял её руку, перевернул и прижался губами к запястью.

Потом взглянул на её лицо. Он опустил её руку, и она осталась на мгновение в прежнем состоянии – с напряжёнными, чуть сведёнными пальцами. Это было не безразличие, которое он всё ещё помнил. Это было отвращение, настолько сильное, что в нём отсутствовало личное чувство, и оно уже не могло оскорбить, – оно означало нечто большее, чем просто отвращение к нему. Внезапно он ощутил её тело – не в порыве желания или оскорблённого чувства, просто оно существовало совсем рядом с ним, под её одеждой. Он, не отдавая себе отчёта, прошептал:

– Доминик, кто он?

Она повернулась, чтобы взглянуть на него. Затем он увидел, что глаза её сузились. Увидел, как расслабились её губы, стали полнее, мягче; её губы слепо растянулись в слабую улыбку, но не разжались. Она ответила, прямо глядя ему в лицо:

– Рабочий из каменоломни.

Она достигла своего – он громко рассмеялся.

– Ты хорошо ответила, Доминик. Мне не следовало подозревать невозможное.

– Питер, разве не странно? Ведь именно тебя, как мне казалось, я бы могла однажды захотеть.

– А почему это странно?

– Но это только в мыслях, ведь мы так мало знаем о самих себе. Когда-нибудь ты узнаешь правду и о самом себе, Питер, и это будет для тебя хуже, чем для большинства из нас. Но тебе не надо об этом думать. Это случится ещё не скоро.

– Ты хотела меня, Доминик?

– Я думала, что никогда ничего не захочу, и ты для этого был очень подходящим.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду. Я не понимаю, думаешь ли ты вообще когда-нибудь, что говоришь. Я знаю, что всегда буду тебя любить. И я не хотел бы, чтобы ты вновь исчезла. А теперь, когда ты вернулась…

– Теперь, когда я вернулась, Питер, я больше не хотела бы тебя видеть. О, я должна видеть тебя, когда мы столкнёмся друг с другом, и так и будет, но не звони мне. Не приходи ко мне. Я не пытаюсь тебя оскорбить, Питер. Это не так. Ты ничего не сделал, чтобы разозлить меня. Это что-то, что во мне самой и чего мне не хотелось бы больше видеть. Мне жаль, что я выбрала тебя как пример. Но ты попался мне так кстати. Ты, Питер, олицетворяешь собой всё то, что я презираю в этом мире, и я не хочу напоминаний, как сильно я это презираю. Если я позволю себе попасть во власть этих воспоминаний – я вернусь к этому. Нет, я тебя не оскорбляю, Питер. Попытайся понять. Ты далеко не худший в этом мире. Ты воплощаешь лучшее в этом худшем. И это меня пугает. Если я когда-либо вернусь к тебе – не позволяй мне возвращаться. Я говорю об этом сейчас, потому что могу, но если я вернусь к тебе, ты не сможешь остановить меня, а сейчас как раз то время, когда я ещё могу предостеречь тебя.

– Я не понимаю, – сказал он в холодной ярости сквозь стиснутые зубы, – о чём ты говоришь.

– И не пытайся понять, это и не важно. Просто давай держаться подальше друг от друга. Договорились?

– Я никогда не откажусь от тебя.

Она пожала плечами:

– Ладно. Питер. Я впервые была добра к тебе. Вообще к кому-то.