Текст книги "Источник"

Автор книги: Айн Рэнд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

VI

Роджер Энрайт начал свою карьеру шахтёром в Пенсильвании. На пути к миллионам, которыми он владел сегодня, ему никто никогда не оказывал помощи. «Именно поэтому, – объяснял он, – никто мне никогда не мешал». На самом деле ему мешало многое и многие, но он никогда их не замечал. Многие эпизоды его долгой карьеры восхищения не вызывали, но никто об этом не шептался. Его карьера была у всех на виду, как доска объявлений. Шантажистам было нечего с ним делать, равно как и авторам очернительных биографий. Среди богатых людей его не любили за богатство, доставшееся ему таким примитивным образом.

Он ненавидел банкиров, профсоюзы, женщин, евангелистов и биржу. Он никогда не купил ни одной акции и не продал ни одной акции своих предприятий, владея всем единолично так же просто, как если бы носил все наличные деньги в кармане. Кроме своих нефтяных скважин он владел издательством, рестораном, радиомагазином, гаражом, заводом электрохолодильных установок. Перед тем как заняться новым делом, он долго изучал поле будущих действий, затем делал вид, будто никогда о нём и не слышал, поступая вопреки всем сложившимся традициям. Некоторые из предпринятых им шагов заканчивались успехом, некоторые – провалом. Он продолжал руководить всем с неукротимой энергией. Работал он по двенадцать часов в сутки.

Решив возвести здание, он провёл шесть месяцев в поисках архитектора. Затем, к концу первой их встречи, продолжавшейся полчаса, он нанял Рорка. Позднее, после того как были закончены чертежи, он приказал незамедлительно приступить к строительству. Когда Рорк захотел поговорить с ним о чертежах, Энрайт прервал его: «Не надо ничего объяснять. Бессмысленно объяснять мне абстрактные идеалы. У меня их никогда не было. Говорят, я полностью лишён морали. Я руководствуюсь лишь тем, что мне нравится. Но я твёрдо знаю, что мне нравится».

Рорк никому не сказал о своей попытке связаться с Энрайтом, как и о своём свидании со скучающим секретарём. Однако Энрайт каким-то образом узнал об этом. Через пять минут секретарь был уволен, а через десять уже выходил из конторы, как и было приказано, в середине очень загруженного делами дня, оставив в пишущей машинке недописанное письмо.

Рорк вновь открыл своё бюро, всё в той же большой комнате на верхнем этаже старого здания. Он увеличил площадь, использовав соседнее помещение под комнату для чертёжников, которых нанял, чтобы справиться со строительством в запланированные сжатые сроки. Чертёжники были молоды и не имели большого опыта. Он никогда раньше о них не слышал, но не спрашивал рекомендательных писем. Он выбрал их сам среди многих желающих, просто быстро проглядев их чертежи.

В горячке последовавших затем дней он не находил времени поговорить с ними ни о чём, кроме работы. И они чувствовали, входя каждое утро в рабочий кабинет, что у них нет личной жизни, что они ничего не значат, что в этой комнате нет иной реальности, кроме больших листов бумаги на столах. Пока они не смотрели на Рорка, помещение выглядело холодным и бездушным, как заводской склад, но стоило бросить взгляд на хозяина, и казалось, что это не склад, а доменная печь, которая топилась их телами, но прежде всего – телом Рорка.

Бывало, он оставался в кабинете на ночь. Возвращаясь на следующее утро, они заставали его всё ещё работающим. Однажды он оставался там безвылазно два дня и две ночи подряд. На третий день сон свалил его прямо за рабочим столом. Через несколько часов он проснулся и, ничего не говоря, прошёлся между столами, чтобы взглянуть на сделанное. Он делал замечания, и ничто в его голосе не выдавало, что несколько часов назад сон прервал его мысли.

– Ты невыносим, когда работаешь, Говард, – заметил ему Остин Хэллер как-то вечером, хотя он не говорил о своей работе.

– Почему? – удивлённо спросил тот.

– Очень неуютно в одной комнате с тобой. Знаешь, напряжение заразительно.

– Напряжение? Я чувствую себя вполне нормально, когда работаю.

– В этом всё и дело. Ты полностью нормален, только достаточно добавить ещё чуть-чуть пара и тебя разнесёт на куски. Из чего, чёрт возьми, ты сделан, Говард? В конце концов, это только здание. Только здание, а не комбинация из святого причастия, индейских пыток и оргазма, которую ты, кажется, хочешь устроить из всего этого.

– А ты хочешь сказать, что это не так?

О Доминик он думал не часто, но когда это случалось, мысль о ней не приходила как внезапное откровение, она жила в нём всегда, и в воспоминаниях не было нужды. Он хотел её. Он знал, где её найти. Он выжидал. Ожидание забавляло его, потому что он понимал – для неё ожидание было пыткой. Он понимал: то, что его нет рядом, привязывает её к нему гораздо сильнее и оскорбительнее, чем это могло сделать его присутствие. Он давал ей время попытаться ускользнуть, чтобы она ещё больше поняла собственную беспомощность, когда он соберётся вновь её увидеть. Она поймёт, конечно, что такая попытка дана ей по его воле, что это просто другая форма господства. Тогда она будет готова или убить его, или прийти к нему сама, по своей воле. Оба этих решения будут для неё равнозначны. Ему хотелось довести её до этого состояния. Он выжидал.

Когда строительство дома Энрайта должно было вот-вот начаться, Рорка попросили зайти в контору Джоэла Сьюттона. Коммерсант, которому повсюду сопутствовал успех, решил построить огромное здание для своей конторы. Основа его успеха заключалась в способности ничего не понимать в окружающих его людях. Ему нравились все. Его любовь не допускала различий; она уравнивала всех, в ней не было ни вершин, ни пустот – так в чашке с патокой поверхность всегда невозмутима.

Джоэл Сьюттон познакомился с Рорком на ужине, который устроил Энрайт. Он восхищался Рорком, но не видел различия между ним и кем-то ещё. Увидев Рорка входящим в его контору, Джоэл Сьюттон заявил:

– Я всё ещё не уверен, не уверен. Я не совсем уверен, но мне кажется, я мог бы иметь вас в виду на предмет того домика, который задумал. Ваш дом Энрайта несколько… необычен, но он привлекателен, все дома привлекательны, я обожаю дома – а вы? А Род Энрайт человек очень ловкий, чрезвычайно ловкий, он куёт деньги там, куда другие и не подумали бы сунуться. Я готов послушать Рода Энрайта в любое время. Если это годится для Энрайта, то и для меня сгодится.

Несколько недель после этой встречи Рорк не получал никаких известий. Джоэл Сьюттон никогда не принимал поспешных решений.

Как-то вечером в декабре Рорку позвонил Остин Хэллер и без всякого предупреждения объявил, что он должен сопровождать его в следующую пятницу на официальный приём, который устраивает миссис Ралстон Холкомб.

– Какого чёрта, Остин? Нет, – отказался Рорк.

– Послушай, Говард, ну всё-таки почему нет? О да, я знаю, ты не перевариваешь подобные штуки, но это ещё не основание. Я, в свою очередь, могу привести массу убедительнейших доводов, что идти надо. Этот дом – своего рода дом свиданий для архитекторов, и я знаю, что ты отдал бы всё за заказ на строительство – о, конечно, на строительство дома таким, каким ты его видишь, – я знаю, ты готов заложить за него душу, которой у тебя нет, так отчего бы не провести несколько скучных часов ради будущих возможностей?

– Конечно. Но я всё же не верю, что такого рода вечер может привести к какому-то результату.

– Но ты пойдёшь на этот раз?

– Почему именно на этот раз?

– Ну, во-первых, потому что эта чёртова кукла Кики Холкомб требует. Вчера она битых два часа уговаривала меня пригласить тебя, и из-за неё я пропустил ленч с приятельницей. Репутация Кики будет подмочена, если она не сможет заполучить в свой салон архитектора такого здания, как дом Энрайта. Она настаивала, чтобы я тебя привёл, и я ей обещал.

– Ради чего?

– Ну, если честно, то в следующую пятницу у неё ожидают Джоэла Сьюттона. Попытайся быть с ним любезным, даже если тебе противно. Практически он уже решил отдать свой заказ тебе, так, по крайней мере, говорят. Немножко личных отношений как раз то, что нужно, чтобы уладить это. Вокруг него трётся много желающих. Они все там будут. И я хочу, чтобы и ты там был. Я хочу, чтобы заказ достался тебе. У меня ещё лет десять не будет никакого желания слушать о гранитных каменоломнях. Мне не нравятся гранитные каменоломни.

Рорк уселся за стол и, чтобы успокоиться, вцепился руками в его край. Он был совершенно опустошён после четырнадцати часов, проведённых в конторе, и подумал, что, наверное, чертовски устал, но не в состоянии этого чувствовать. Он ссутулился в надежде расслабиться, но ничего не получалось; его руки были напряжены, а локоть дрожал непрерывной мелкой дрожью. Его длинные ноги были разведены в стороны, одна, согнутая, спокойно упиралась в стол, другая, свесившаяся через его край, нетерпеливо подрагивала. В эти дни ему было очень трудно заставить себя отдохнуть.

Он жил теперь в большой комнате в маленьком современном жилом доме на спокойной улочке. Он выбрал этот дом, потому что там не было карнизов над окнами снаружи и панельной обшивки стен внутри. В его комнате было мало мебели; она выглядела чистой, просторной и пустой; посетителям могло показаться, что они вот-вот услышат, как в её углах раздаётся эхо.

– Почему бы не пойти? Хотя бы раз, – настаивал Хэллер. – Вряд ли это будет так ужасно. Тебя это даже развлечёт. Ты увидишься там со своими старыми друзьями. Джон Эрик Снайт, Питер Китинг, Гай Франкон с дочерью – ты мог бы встретиться с его дочерью. Ты когда-нибудь читал, что она пишет?

– Я пойду, – внезапно согласился Рорк.

– Ты настолько непредсказуем, что даже бываешь иногда разумным. Я заеду за тобой в восемь тридцать в пятницу. Смокинг обязателен. Кстати, он у тебя есть?

– Энрайт заставил меня его купить.

– Энрайт человек весьма благоразумный.

Рорк ещё долго сидел за столом. Он согласился пойти на приём, потому что знал: именно там Доминик меньше всего хотелось бы встретить его.

– Нет ничего более бесполезного, дорогая Кики, – сказал Эллсворт Тухи, – чем богатая женщина, которая избрала своей профессией занимать гостей. И всё же всё бесполезное имеет своё очарование. Как, например, аристократия, одно из самых бесполезных явлений.

Кики Холкомб хитренько наморщила носик в гримасе лёгкого упрёка, хотя сравнение с аристократией понравилось ей. Три хрустальные люстры сверкали в бальном зале флорентийского стиля, и, когда Кики взглянула на Тухи, свет застыл, отражённый в её глазах, и они влажно заискрились в бахроме её густо напудренных век.

– Вы говорите отвратительные вещи, Эллсворт. Не знаю, почему я всё ещё приглашаю вас к себе.

– Именно поэтому, дорогая. Я полагаю, меня будут приглашать сюда, когда мне этого захочется.

– Что может с этим поделать слабая женщина?

– Никогда не спорьте с мистером Тухи, – произнесла миссис Гиллспай, высокая женщина с ожерельем из крупных бриллиантов, одинаковых по размеру с её зубами – она охотно демонстрировала и их, когда улыбалась. – Это бесполезно. Мы проигрываем, даже не начав играть.

– Спорить, миссис Гиллспай? – возразил Тухи. – В этом нет ни пользы, ни очарования. Оставьте это для умных мужчин. Ум не что иное, как опасное свидетельство слабости. Говорят, мужчины начинают развивать свой ум, когда терпят неудачу во всём остальном.

– Всё-то вы шутите, – произнесла миссис Гиллспай, в то время как её улыбка свидетельствовала о том, что она приняла слова Тухи за приятную для себя истину. Она с видом победительницы завладела им и отвела его в сторону как приз, украденный у миссис Холкомб, которая на минутку отвернулась, чтобы приветствовать новых гостей. – Но вы, умные мужчины, настоящие дети. Вы так чувствительны. Вам надо потакать.

– Я бы не стал этого делать, миссис Гиллспай. Мы бы этим воспользовались, а выставлять напоказ свой ум так вульгарно. Даже вульгарнее, чем выставлять напоказ своё богатство.

– Боже мой, как вы всё тонко понимаете! Нынче, как я слышала, вы считаетесь радикалом, но я не принимаю это всерьёз. Ни настолечко. Как вам это нравится?

– Мне это очень нравится, – заверил Тухи.

– Меня не проведёшь. Не можете же вы заставить меня думать, что вы из опасных людей. Опасные люди все грязные и говорят очень неграмотно. А у вас такой прекрасный голос.

– Что же вас заставляет думать, будто я тщусь стать опасным, миссис Гиллспай? Я просто являюсь – как бы это сказать? – той нежной вещью, которую называют совестью. Вашей собственной совестью, к счастью для вас, воплощённой в другом человеке и готовой принять на себя вашу озабоченность судьбой людей, чья доля менее завидна в этом мире. Так что вы сами уже свободны от этих забот.

– Что за странная идея! Я даже не знаю, ужасно ли это, или очень мудро.

– И то и другое, миссис Гиллспай, как и любая мудрость.

Кики Холкомб с удовольствием обозрела свой бальный зал.

Она взглянула на потолок, до которого не доходил свет люстр, и с удовольствием отметила, как он высок, какой он величественный и недоступный. Толпа гостей не могла уменьшить размеров зала; он возвышался над ними как громадная четырёхугольная коробка, ни с чем не соизмеримая, и именно это впустую растраченное пространство, как бы втиснутое над залом, придавало всему видимость царской роскоши; потолок можно было сравнить с крышкой ящичка для драгоценностей, излишняя величина которой подчёркивает лежащий на его плоском дне единственный небольшой бриллиант.

Гости двигались двумя меняющими направление потоками, которые рано или поздно прибивали их к двум водоворотам. В центре одного из них стоял Эллсворт Тухи, а другого – Питер Китинг.

Вечерний костюм не шёл Эллсворту Тухи: прямоугольник белой манишки удлинял его лицо, как бы унося в двухмерное пространство; бабочка на тонкой шее делала её похожей на шею ощипанного цыплёнка – бледной, голубоватой и почти готовой к тому, чтобы её одним движением свернула чья-то сильная рука. Однако в его манере носить одежду было больше достоинства, чем у кого-либо из присутствовавших мужчин. Он носил её с беспечной бесцеремонностью уродца. И сама гротескность его внешности становилась знаком его превосходства, превосходства настолько значительного, что он мог спокойно пренебречь такой мелочью, как внешность.

Он говорил молодой, меланхолического вида женщине в очках и вечернем платье с глубоким вырезом:

– Моя дорогая, вы навсегда останетесь интеллектуальной дилетанткой, если не отдадите себя служению делу, более возвышенному, чем ваша собственная персона.

Он говорил тучному джентльмену с раскрасневшимся от спора лицом:

– Но, друг мой, мне это тоже может не нравиться. Я всего лишь сказал, что таков неизбежный ход истории. И не нам с вами спорить с ходом истории.

Он говорил несчастному молодому архитектору:

– Нет, мой мальчик, если я и имею что-то против тебя, то совсем не из-за того скверного здания, которое ты спроектировал, а из-за того дурного вкуса, который ты проявил, хныкая по поводу моей критики. Надо быть осмотрительнее. А то кое-кто может сказать, что ты не умеешь ни запрячь, ни тронуться с места.

Он говорил вдове миллионера:

– Да, я думаю, это блестящая идея – помочь своим вкладом программе социальных исследований. Так вы сможете погрузиться в великий поток культурных устремлений человечества, не поступаясь ни привычным образом жизни, ни хорошим пищеварением.

Окружающие говорили:

– Не правда ли, это очень остроумно? И какая смелость!

Питер Китинг радостно улыбался. Он чувствовал, что внимание и восхищение текут к нему со всех сторон зала. Он смотрел на людей, на всех этих аккуратных, надушённых, шуршащих шёлком людей, отлакированных светом, стекавшим с них, как стекала вода в душе несколько часов назад, когда они готовились идти сюда и трепетно стоять перед человеком по имени Питер Китинг. Бывали минуты, когда он забывал о том, что он Питер Китинг, и смотрелся в зеркало, желая присоединиться к общему восхищению собой.

Когда однажды поток гостей столкнул его лицом к лицу с Эллсвортом Тухи, Китинг улыбнулся, как мальчик, выбравшийся из речки в летний день, искрящийся, полный сил и неуёмной энергии. Тухи стоял и смотрел на него; руки Тухи небрежно скользнули в карманы брюк, отчего его пиджак оттопырился поверх тощих бёдер; казалось, он слегка покачивался на своих коротких ножках; глаза его были внимательны и загадочно пытливы.

– Ну это… Эллсворт… это… разве это не чудесный вечер? – спросил Китинг, как ребёнок спрашивает мать, которая всё понимает, и как мужчина, который слегка выпил.

– Ты счастлив, Питер? Сегодня ты – настоящая сенсация. Малыш Питер перешагнул черту славы. Так это и бывает, и никто не определит точно, когда и почему… Хотя, кажется, одна особа явно тебя игнорирует.

Китинг поморщился. Его удивило, когда и как Тухи нашёл время это заметить.

– Господь с ней, – сказал Тухи, – к сожалению, исключения подтверждают правило. У меня всегда была абсурдная мысль, что только очень необычный человек сможет привлечь внимание Доминик Франкон. Тогда-то я и подумал о тебе. Так, досужая мысль. Но всё же, знаешь, мужчина, который её получит, будет обладать чем-то таким, чему ты не способен ничего противопоставить. Здесь он тебя и переплюнет.

– Никто ещё ею не обладал, – обрезал его Китинг.

– Нет, без сомнения, нет. Ещё нет. Это несколько удивительно. Полагаю, для этого надо быть совершенно необычным человеком.

– Послушайте, какого чёрта вы это говорите? Вам не нравится Доминик Франкон. Разве не так?

– Я никогда не говорил, что нравится.

Чуть позже Китинг услышал, как Тухи мрачно говорил в разгаре какого-то серьёзного обсуждения:

– Счастье? Но это же так заурядно и буржуазно. Что такое счастье? В жизни есть многое, что гораздо важнее счастья.

Китинг медленно пробирался к Доминик. Она стояла, отклонившись назад, как будто воздух был достаточно надёжной опорой для её тонких обнажённых лопаток. Её вечернее платье было цвета стекла. Ему показалось, что он видит сквозь её платье стенку напротив. Она выглядела до нереальности хрупкой, но эта хрупкость говорила о какой-то пугающей силе, которая привязывала её к жизни, – в теле, явно не созданном для жизни.

Когда он приблизился, она не сделала никакой попытки ускользнуть; она повернулась к нему, ответила, но монотонная точность её ответов остановила его, лишила сил и вынудила вскоре отойти.

Кики Холкомб встретила входивших Рорка и Хэллера у двери. Хэллер представил ей Рорка, и она заговорила, как всегда, таким тоном, который подобно несущейся ракете сметал самим своим напором всякое сопротивление:

– О, мистер Рорк, я так хотела увидеться с вами! Мы все здесь так много слышали о вас! Только должна вас сразу предупредить, что мой муж вас не одобряет – из чисто художественных соображений, – но пусть это вас не тревожит, в моём лице вы имеете союзника, и весьма преданного союзника.

– Очень любезно с вашей стороны, миссис Холкомб, – ответил Рорк, – и возможно, излишне.

– О, я обожаю ваш дом Энрайта! Не могу сказать, конечно, что он воплощает мои собственные эстетические воззрения, но культурные люди должны держать свой ум открытым для всего, включая, я полагаю, любую точку зрения в творчестве. Прежде всего мы должны широко мыслить, вы согласны?

– Не знаю, – возразил Рорк, – я никогда не умел широко мыслить.

Она была уверена, что он не намеревался дерзить ей. Ни в его голосе, ни в его манерах этого не было. Но он сразу показался ей ужасно дерзким. На нём был смокинг, и он хорошо сидел на его высокой худощавой фигуре, но каким-то образом казалось, что эта одежда не для него; его рыжие волосы в сочетании со смокингом казались нелепыми; кроме того, ей не понравилось его лицо – этому лицу больше соответствовала работа у станка или армия, ему не было места в её гостиной. Она сказала:

– Мы все заинтересовались вашей работой. Это ваш первый дом?

– Пятый.

– Ах, так? Конечно. Как интересно. – Она всплеснула руками и отвернулась, чтобы встретить нового гостя.

Хэллер сказал:

– Кого бы ты хотел увидеть первым?.. А вот и Доминик Франкон. Она смотрит на нас. Пошли.

Рорк повернулся; он увидел Доминик, стоявшую в одиночестве на другом конце зала. На её лице не было никакого выражения, даже усилия придать ему какое-то выражение; странно было видеть человеческое лицо, которое являло собой только костную структуру и связки мышц, лицо как чисто анатомическое понятие, подобно плечу или руке, не выражающее никаких ощущений. Она смотрела, как они идут к ней. Её ноги стояли как-то странно: два длинных треугольника, расположенных параллельно, как будто под ними не было пола, лишь несколько квадратных дюймов пространства под подошвами, и она могла устоять, только сохраняя неподвижность и не глядя вниз. Он почувствовал дикое наслаждение, потому что она казалась слишком хрупкой, чтобы вынести жестокость того, что он делал, и потому что она выносила это безупречно.

– Мисс Франкон, разрешите представить вам Говарда Рорка, – начал Хэллер.

Он не повысил голоса, произнося имя; он удивился, почему оно прозвучало так громко; затем подумал, что тишина поглотила и задержала его, но тишины не было; лицо Рорка было приветливо-безразлично, и Доминик вежливо сказала:

– Добрый вечер, мистер Рорк.

Рорк поклонился:

– Добрый вечер, мисс Франкон.

Она сказала:

– Дом Энрайта… – Она сказала это так, будто не хотела произносить эти два слова и будто они обозначали не дом, но то личное, что стояло за ним.

Рорк ответил:

– Да, мисс Франкон.

Затем она улыбнулась заученно вежливой улыбкой, с которой обычно начинают разговор. Она начала:

– Я знаю Роджера Энрайта. Он почти друг нашей семьи.

– Я не имел удовольствия встречаться с друзьями мистера Энрайта.

– Помню, отец как-то пригласил его пообедать. Это был неудачный обед. Отца называют блестящим собеседником, но даже он не мог выдавить ни звука из мистера Энрайта. Роджер просто сидел. Надо знать отца, чтобы понять, какой это был для него удар.

– Я работал у вашего отца, – её рука двинулась и остановилась в воздухе, – несколько лет назад чертёжником.

Рука опустилась.

– Тогда вы можете понять, что отец не мог поладить с Роджером Энрайтом.

– Нет. Он не мог.

– Думаю, я почти нравилась Роджеру, хотя он никогда не простит мне, что я работаю в газете Винанда.

Стоя между ними, Хэллер подумал, что ошибся, – в этой встрече не было ничего странного, в самом деле ничего. Ему было неприятно, что Доминик не говорит об архитектуре, как можно было ожидать; он с огорчением заключил, что ей не понравился этот человек, как не нравились многие, с кем она встречалась.

Затем миссис Гиллспай завладела Хэллером и увела его. Рорк и Доминик остались наедине. Рорк начал:

– Мистер Энрайт читает все городские газеты. Их приносят ему в контору – с вырезанными передовицами.

– Он всегда так делал. Роджер явно ошибся в выборе профессии. Ему следовало бы стать учёным. Он так привязан к фактам и не переваривает толкований.

– Бывает и иначе. Вы знаете мистера Флеминга? – спросил он.

– Нет.

– Он друг Хэллера. Мистер Флеминг никогда ничего не читает в газетах, кроме страниц с передовицами. Но людям нравится слушать, как он говорит.

Она наблюдала за ним. Он смотрел прямо на неё, очень вежливо, как смотрел бы, встретившись с ней в первый раз, любой мужчина. Ей хотелось найти в его лице какой-нибудь намёк на прежнюю ироничную улыбку, даже насмешливость была бы признанием и неким обязательством – она не нашла ничего. Он говорил как посторонний. Он не позволял себе ничего, вёл себя как человек, которого ей представили в гостиной, безупречно выполняя то, чего требовал этикет. Она смотрела на эту любезную официальность и думала, что её платье уже ничего не скрывает от него, что он уже использовал её для потребностей более интимных, чем потребность в пище, которую он ел, – и вот теперь стоит, соблюдая дистанцию, в нескольких футах от неё, как человек, который никоим образом не может себе позволить стать ближе. Она подумала, что он выбрал именно такой способ издеваться над ней, чтобы показать, что он ничего не забыл, но не подаёт виду. Она подумала, что он хочет, чтобы она первой всё сказала, и тогда он заставит её пройти через все унижения принятия их прошлого – потому что именно она первой вызвала бы это прошлое к жизни; и он твёрдо знал, что она не сможет этого не сделать.

– И чем зарабатывает на жизнь мистер Флеминг? – спрашивала в это время она.

– Он производит точилки для карандашей.

– Правда? И он друг Остина?

– У Остина много знакомых. Он говорит, что это его бизнес.

– И ему везёт в этом?

– Кому, мисс Франкон? Я не уверен насчёт Остина, но мистеру Флемингу очень везёт. Он уже открыл филиалы в Нью-Джерси, Коннектикуте и на Род-Айленде.

– Вы не правы в отношении Остина, мистер Рорк. Ему очень везёт. В нашей с ним профессии считается, что человеку везёт, если она не портит его.

– Как вам это удаётся?

– Есть только два пути: или не обращать никакого внимания на людей, или, наоборот, быть внимательным ко всему, что с ними связано.

– А какой предпочтительнее, мисс Франкон?

– Тот, что труднее.

– Но желание выбрать самый трудный можно расценивать само по себе как признание собственной слабости.

– Конечно, мистер Рорк. Но это наименее оскорбительная его форма.

– Если вообще есть в чём признаваться.

Вдруг кто-то продрался через толпу гостей и полуобнял Рорка за плечи. Это был Джон Эрик Снайт.

– Рорк! Надо же, вот не ожидал! – вскричал он. – Рад, очень рад! Сколько лет, сколько зим? Послушай, мне нужно с тобой поговорить! Отпусти его со мной на минуту, Доминик.

Рорк поклонился ей, руки его оставались опущенными, но прядь волос упала ему на лоб, и Доминик не увидела его лица, только рыжую голову, вежливо склонившуюся на короткий момент, а затем он исчез в толпе вместе со Снайтом.

Снайт тараторил:

– Господи! И поднялся же ты за последние несколько лет! Послушай, ты не знаешь, собирается ли Энрайт всерьёз заняться недвижимостью? Я имею в виду, не собирается ли он строить ещё дома?

Появился Хэллер, он оттеснил Снайта и подвёл Рорка к Джоэлу Сьюттону. Джоэл Сьюттон был восхищён. Он почувствовал, что присутствие здесь Рорка развеяло последние его сомнения; это было своего рода свидетельство о благонадёжности Рорка. Пальцы Джоэла Сьюттона сомкнулись на локте Рорка: пять коротких розовых пальцев на чёрном рукаве. Джоэл Сьюттон доверительно сглотнул слюну:

– Послушай, мальчик, всё решено. Заказ твой. Только не начинай выколачивать из меня последний цент, все вы, архитекторы, головорезы и бандиты с большой дороги. Но я поставил на тебя, ты парень ловкий, объегорил старину Рода, а? Так и меня захочешь обвести вокруг пальца, по правде говоря, уже почти обвёл. Я звякну тебе через пару деньков, и мы поцапаемся как следует при заключении контракта.

Хэллер взглянул на них и подумал, что видеть их вместе почти неприлично: высокая аскетическая фигура Рорка, излучающая особую гордую чистоту статных людей, и рядом с ним улыбающаяся фрикаделька, чьё решение так много значит.

Рорк начал было говорить о будущем доме, но Джоэл Сьюттон, поражённый и оскорблённый, посмотрел на него снизу вверх. Джоэл Сьюттон пришёл сюда не для того, чтобы говорить о строительстве; вечера устраивались с другой целью – дать человеку порадоваться, а что может быть большей радостью в его жизни, как не возможность позабыть о серьёзных вещах? Поэтому Джоэл Сьюттон заговорил о бадминтоне, который был его хобби; это увлечение патрициев, заявил он. Это совсем не походит на то, чем занимаются обычные люди, тратящие своё время на гольф. Рорк вежливо слушал. Ему было нечего сказать.

– Ты ведь, конечно, играешь в бадминтон? – внезапно спросил Джоэл Сьюттон.

– Нет, – ответил Рорк.

– Ты не играешь? – изумлённо открыл рот Джоэл Сьюттон. – Не играешь? Вот это зря, это чертовски жаль! Я-то думал, что ты, конечно, играешь. С твоей-то фигурой ты бы далеко пошёл, был бы чемпионом. А я размечтался, как мы разделаем под орех старину Томпкинса, пока строится дом.

– Пока будет строиться дом, мистер Сьюттон, у меня в любом случае не будет времени для игры.

– О чём это ты? Как это не будет времени? А зачем тебе чертёжники? Найми ещё двоих. Пусть они и вкалывают, я же тебе буду платить достаточно, разве не так? Но с другой стороны, ты не играешь, это же просто стыд собачий. Я-то думал… Архитектор, который построил мне дом там, на Кэнал-стрит, был просто ас в бадминтоне, но он умер в прошлом году, разбился в автомобильной катастрофе, чёрт бы его подрал. Он тоже был отличный архитектор. А ты вот не играешь.

– Мистер Сьюттон, разве вас это так уж расстроило?

– Я очень серьёзно разочарован, мой мальчик.

– Но для чего же вы меня нанимаете?

– Для чего я – что?

– Нанимаете меня.

– Господи, конечно же, строить!

– И вы серьёзно думаете, что здание стало бы лучше, если бы я играл в бадминтон?

– Ну, есть дела, а есть человеческие отношения. О, я не возражаю, просто подумал, что с таким костяком, как у тебя, ты бы, конечно… ладно, ладно. Не бывает так, чтобы всё сразу…

Когда Джоэл Сьюттон отошёл, Рорк услышал весёлый голос, говорящий:

– Поздравляю, Говард.

Он обернулся и увидел Питера Китинга, который радостно и насмешливо улыбался ему.

– Привет, Питер. Что ты сказал?

– Я сказал, поздравляю, ты посадил в лужу Джоэла Сьюттона. Только знаешь, ты не очень хорошо это проделал.

– Что?

– Со стариной Джоэлом. О, конечно, я слышал почти всё – почему бы и нет? Это было презабавно. Но это не метод вести дела, Говард. Знаешь, что бы я сделал? Я бы поклялся, что играю в бадминтон с двух лет, и что это игра графов и королей, и что только очень благородная душа способна оценить её, и, если он захочет испытать меня, я сделаю всё, чтобы тоже играть в неё не хуже графа. Ну скажи, чего бы это тебе стоило?

– Я не подумал об этом.

– Это секрет, Говард. И редкий притом. А я отдал его тебе совершенно бесплатно и с пожеланиями всегда быть тем, кем люди хотят тебя видеть. И они все будут твои, когда ты этого захочешь. Я отдаю тебе его совершенно бесплатно, потому что ты им никогда не сумеешь воспользоваться. Ты совершенно великолепен в некоторых отношениях и – я это всегда говорил – ужасно глуп в других.

– Возможно.

– Тебе надо научиться некоторым вещам, если ты хочешь использовать в своих целях салон Кики Холкомб. Ну как? Будем расти, а, Говард? Хотя я был совершенно в шоке, увидев тебя здесь, – кто бы мог подумать? Ну и конечно, мои поздравления с домом Энрайта. Как всегда великолепно; где, кстати, ты был всё лето? Напомни мне научить тебя носить смокинг. Боже, до чего глупо он смотрится на тебе! Вот это мне и нравится, мне нравится видеть, как глупо ты выглядишь. Мы же старые друзья, не так ли, Говард?

– Ты пьян, Питер.