Текст книги "Фестиваль насилия (ЛП)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Роберт Эссиг,Джонатан Батчер,Рэт Уайт,Стивен Козеневски
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Подуй в него, – говорит Майк.

– Нет! – отвечает Говард, будто предложение безумное. – Он только для экстренных случаев.

Ёбаный ботан, – думает Майк. – Неудивительно, что это он поздно возвращается домой, а я прихожу к его жене.

Старая задняя калитка сада скрипит, когда Майк ее толкает, и с глухим стуком закрывается за ними, когда они выходят на пустой участок унылой пустоши.

Двое мужчин не могли бы выглядеть более непохожими. На Майке стильное темно-синее спортивное пальто, поверх широкоплечей фигуры, он выглядит лукаво привлекательным, несмотря на несколько шрамов на лице, полученных в драке в баре. На Говарде кричаще-желтый дождевик, и он похож на тощего четырехглазого инопланетянина, с прилизанными волосами, жирно прилипшими к голове, и огромными ушами, торчащими из головы, как крылья летучей мыши.

– Осторожно там... – говорит Говард.

Ботинок Майка плюхается в здоровенную кучу говна. Он выдавливает улыбку и отпускает шутку:

– Дерьмо собачье!

– Нет, скорее лошадь, – говорит Говард. – Или, может, что-то покрупнее.

Для Майка каламбуры – высший пилотаж остроумия, и, когда Говард игнорирует их, он сжимает кулаки на ходу.

Майк фыркает.

– Что-то покрупнее? "Зверь Бодминской пустоши", полагаю? Эта история про большую кошку?

Говард кивает.

– Овец иногда разрывают на куски. Люди здесь каждый год пропадают.

Майк сдерживает улыбку.

– Не переживай, я этой киске зубы повыбиваю, если подойдет близко. Заставлю ее мяукать о пощаде и чувствовать себя кошмарно.

– Это не обязательно кошка, – говорит Говард.

Еще один каламбур, который он пропустил, – думает Майк с горечью.

Говард говорит:

– Я думаю, это просто сама пустошь.

Им требуется десять минут, чтобы взобраться на длинный пологий холм. По пути Майк замечает множество нор, вырытых в дерне. Некоторые маленькие, возможно, кроличьи, а более крупные могут быть лисьими.

К тому времени, как они достигают плоской вершины холма, Говард уже хрипит.

– Хочешь немного топлива, для подзарядки? – спрашивает Майк.

Он достает из кармана пальто банан и предлагает его.

Говард опирается руками на колени, пытаясь отдышаться, и машет рукой, отказываясь от фрукта.

– Тебе надо больше кардио делать, приятель, – говорит Майк, едва скрывая отвращение.

Он хотел, чтобы Говард взял банан, потому что полчаса назад использовал его, чтобы проникнуть в анус Сьюзен.

– У меня... почти нет времени... на физические упражнения, – задыхается Говард. – Тебе хорошо – ты работаешь только с понедельника по пятницу. У меня это никогда не заканчивается.

Сердце кровью обливается, – думает Майк.

Майк работает тим-менеджером в IT-компании Говарда. Однажды, год или около того назад, он между делом пригласил Говарда выпить после работы, только вдвоем. У Говарда деньги и влияние, а у Майка уверенность и внешность, и, к досаде коллег Майка, между ними завязалась какая-то смутная дружба. Однажды вечером Говард привел с собой и жену Сьюзен, и к концу ночи Говард лежал в отключке в своем кресле, а Майк лапал Сьюзен под столом.

Когда Говард приходит в себя, они спускаются по склону. Майк пока не видел ни собачников, ни туристов, и на мили вокруг, кажется, нет ничего, кроме гранита, вереска и скелетообразных деревьев. Воздух будто помутнел, так что, возможно, Говард был прав насчет тумана. Вдалеке их ждет редкий лесок.

– Господи, как же здесь мрачно, – говорит Майк.

– Здесь потрясающе, – говорит Говард. – Так романтично – вся эта мрачность.

Майк как-то странно смотрит на него.

– Куча деревьев и болот?

– Здесь больше, чем это.

– Если бы я здесь вырос, первое, что я сделал бы, став взрослым, – свалил бы отсюда.

– Я никогда не уеду, – говорит Говард. Он бросает взгляд на землю. – Сомневаюсь, что даже смог бы.

Они идут через пустынную пустошь к группе жилистых деревьев.

Говард говорит:

– Это место было частью истории моей семьи на протяжении многих поколений. Оно всегда было моим домом, и со временем ты как бы становишься единым целым с пустошью. Она проникает внутрь тебя.

– Как я проник в твою жену.

– Что?

– Шучу, босс. Пошли.

Когда они приближаются к деревьям, Майк чувствует, как напрягаются мышцы. Атмосфера стала влажной и пахнет гнилыми овощами, опавшие листья превратились в жижу на земле. Больше никого не видно, но Майк пока не хочет терять бдительность. Странно, как пустошь может быть такой открытой, а Майк все равно чувствует, будто за ним наблюдают.

Как только они проскальзывают между мокрыми стволами и голыми ветвями, Майк получает немного укрытия – и его уверенность взлетает. Он думает о том, как загорелось лицо Сьюзен, когда он намекнул на свои... необычные интересы. Она сказала:

– У меня есть идея, – и так все и началось.

Майк останавливается, будто любуясь тонкими деревьями. Широко улыбаясь, он поворачивается к Говарду.

– Вот в чем дело, босс: никакого Зверя Бодминской пустоши нет. Я – здесь единственный Зверь.

Майк лезет во внутренний карман куртки и достает охотничий нож с прочным клинком длиной с его предплечье.

Лицо Говарда вытягивается.

– Что это?

– Это то, что ты получаешь за то, что тыкал мне в лицо своими богатствами и своей бабой, – скалится Майк. – Вот почему я терся лицом о твою бабу.

Заикаясь, Говард говорит:

– Н... но Майк, я не понимаю, как...

Майк делает два быстрых шага и хватает Говарда за руку.

– Нет, ты не понимаешь, да? – говорит Майк. – Потому что ты слепой.

Майк вонзает увесистый нож в правую глазницу Говарда. Очки Говарда взлетают в воздух, и он блеет, как раненое животное. Кровь хлещет из раны, заливая пальцы Майка теплыми брызгами.

– Ты, бестолковый мудак, – говорит Майк. – Помнишь на прошлой неделе, когда Сьюзен внезапно поцеловала тебя в губы? – oн выдергивает оружие из лица Говарда и говорит: – Я ей велел это сделать, потому что она только что полчаса лизала мне жопу.

Он вонзает металл в другой глаз Говарда, и тот кричит:

– Помогиииите!

Майку плевать – они, по сути, в глуши. Это не первое его родео, и те, кого он убивал до Говарда, научили его наносить удары под такими углами и на такую глубину, которые продлевают страдания человека. Клинок пробил оба глаза Говарда, но восходящая траектория и сдержанная сила удара означали, что мозг остался невредим.

Майк отпускает Говарда, который перестает выть и пятится назад, заливаясь двумя реками маслянистой крови.

– Что ты... – начинает он. – Зачем ты...

– Я тебе сказал: потому что я – гребаный Зверь.

Говард поднимает руки к лицу, пальцы дрожат, исследуя выбитые пустые глазницы. Он снова кричит, но на этот раз его голос становится тревожно низким. Это уже не визг, а густой, почти оперный рев.

Майку это не нравится, поэтому он хватает Говарда за сальные волосы.

– У тебя длинный язык, – говорит он. – Но Сьюзен говорит, что ты никогда не был хорош с языком.

Майк вонзает нож между губами и зубами Говарда, протыкая розовую мышцу, которая находится между ними. Странный баритон Говарда обрывается, но даже сейчас, слепой и немой, он не падает в обморок.

Убийство – это не как в кино. Люди редко падают после одного-двух ударов ножом.

Они умирают грязно.

– Похоже, ты больше не можешь орать, – говорит Майк.

Говард булькает и стонет, по щекам и подбородку текут красные струйки.

Майк хихикает.

– Хорошо, что ты взял свисток, а?

Говард отлетает в сторону, ударяясь головой о низкий сук голого боярышника.

Майк цокает языком.

– Пытаешься убежать. Ты, безмозглый босс, – говорит он и наносит Говарду глубокий удар в бок.

Скуля, Говард прижимает ладонь к распоротому дождевику. Влажные кишки выпирают сквозь щели между пальцами. Колени подкашиваются, и он падает навзничь на жирные листья с глухим стуком, кишки вытекают из плаща.

Майк приседает рядом, глядя, как веки истекающего кровью мужчины трепещут над выдолбленными глазницами. В одной ноздре Говарда надувается красный пузырь, а губы приоткрываются, пуская липкую кровавую слюну.

– Господи, дружище, – говорит Майк. – Ты зияешь шире, чем Сьюзен, когда я кончаю ей на лицо.

Майк просовывает руку под дрожащее тело Говарда и переворачивает его на живот. Когда щека Говарда прижата к листьям, дыхание его вырывается быстрыми хлюпающими звуками.

– Не могу поверить, что тебе даже каламбуры мои не нравятся, босс, – говорит Майк. – Давай попробуем еще один.

Он садится верхом на тощие ноги Говарда, глядя на залитый кровью желтый плащ, выбирая лучшее место для удара.

– Полагаю, это просто другое слово для "без кишок", но я никогда не упущу хороший каламбур, – говорит Майк. – Так что да: ты – гребаный бесхребетный.

Схватив нож обеими руками, он вонзает его в верхнюю часть спины босса, чуть в сторону от центра. Кровь фонтаном бьет изо рта Говарда, пока Майк ведет клинок вниз, достаточно глубоко, чтобы оцарапать ребра. Когда рваный разрез доходит до копчика Говарда, Майк вгоняет нож вбок, отдирая плоть и мышцы от кости. Он запускает руку внутрь по самое запястье. Говард теперь молчит, вероятно, мертв, пока Майк хватается за колючий позвоночник и пытается вытащить его на свет.

Кровавое безумие поглощает все, что происходит дальше.

Когда голова Майка проясняется, он запихивает истекающие кровью части тела в ближайшую звериную нору. То, что осталось от Говарда, разбросано в нескольких шагах: позвоночник торчит из обезглавленного, безрукого и безногого торса. Он направлен вверх, как посмертный стояк.

Стояк! – думает Майк. – Каламбуры никогда не заканчиваются.

Майк оттащил несколько крупных кусков – отрубленные руки, голени, проломленную голову – и пихает их в темноту. Ему приходится найти еще три норы, чтобы запихнуть остальное; отверстия пустоши ждут, чтобы их заполнили.

Закончив, Майк, теперь уже вымазанный красным, подходит к опушке леса и оглядывается на вересковую пустошь.

Землю окутал густой туман.

Как и в те полдюжины раз, когда он убивал раньше, Майк наслаждается выбросом эндорфинов. Он запрокидывает голову и воет:

– Кто теперь гребаный Зверь?!

Он дает адреналиновой дымке немного осесть, а потом перебирает ключи, которые вынул из карманов брюк Говарда.

Теперь ему просто хочется трахаться.

Когда он вернется в дом Говарда – скоро это будет его дом – он воспользуется уличным краном, который видел, чтобы смыть большую часть крови в канализацию. Потом позвонит Сьюзен и предложит принять долгий праздничный душ, у него будет достаточно времени, чтобы вымыть спину и ополоснуть яйца.

Он направляется в клубящийся туман, выковыривая кусочки Говарда из-под ногтей.

Бодминская пустошь молчит, пока он бредет по траве, катаясь на послеубийственном кайфе.

Когда он оказывается у подножия холма, на который они поднялись, с той стороны, откуда он пришел, доносится шум, похожий на скулеж собаки или ржание лошади.

Он вздрагивает – кровь стынет.

Когда он начинает подниматься, звук повторяется.

Он качает головой, но на этот раз ошибки быть не может.

Кто-то подул в свисток.

– Тебе не повезло, дружище, – говорит Майк, выдавливая смешок. – Там нет никого, кто мог бы тебе помочь, кроме одного мертвого богатого придурка.

С вершины холма все, что находится внизу, кажется затянутым смогом. Майк проверяет телефон, но цифровая стрелка компаса не может остановиться в одном направлении и мечется туда-сюда.

– Наверное, слишком высоко, – говорит он.

Он начинает спускаться с другой стороны, думая о горячем душе и горячей "киске" Сьюзен. Может, на этот раз она позволит ему ее придушить. Может, он и не спросит.

Его пугает еще один свист. Теперь он ближе, но приглушенный, как будто доносится из-за двери.

Или из дыры в земле.

Майк ускоряет шаг. Туман сгущается, и со всех сторон – только серое, густое, как дым от костра.

– Где, черт возьми, этот коттедж? – ворчит он.

Может, ты его «протуманил»? – отвечает мозг.

– Хватит каламбуров, – говорит он себе и торопится дальше.

Через несколько минут призрачный силуэт коттеджа становится более четким. Ему не терпится попасть внутрь, но на границе участка, всего в нескольких метрах от него, раздается громкий, пронзительный свист.

Он тянется к калитке, но затем останавливается.

Он чувствовал себя неуязвимым, готовым оттрахать весь мир. Он ненавидит себя за то, что ему страшно.

Безмозглый, – думает он. – Бесхребетный.

Он осматривает окрестности. Как раз перед тем, как завеса тумана становится слишком плотной, чтобы что-либо разглядеть, в дерне появляется дыра.

– Наверное, птица, – говорит он, хотя никогда не слышал, чтобы от животного исходил звук такой силы. – Я сделаю тебя бескрылой, сука.

Он достает нож из внутреннего кармана и подходит к тому месту. Его не напугает какая-то гребаная ворона. Он приседает на корточки, держа нож наготове, и заглядывает внутрь.

Что-то вылетает и врезается ему в лицо. Перед глазами вспыхивает белый свет, спина глухо ударяется о землю. Запыхавшись, он пытается вскочить на ноги – но зрение проясняется.

Мясистый, извивающийся столб, толстый, как его бедро, и вдвое выше его ростом, поднялся из ямы. Оттенки кожи на нем – от бледно-персикового до сырого розового и лакрично-черного, а по всей длине торчат клочки звериной шерсти. Разрозненные глаза и разномастные рты открываются и закрываются. Кончик этого уродливого столба воткнут в капающую шею безглазой, раздавленной головы Говарда, будто сросся с ней.

Это похоже на шею гидры.

Говард-гидра, – изумляется Майк.

Красный свисток все еще торчит у Говарда изо рта.

Майк кричит, но его речь обрывается на полуслове. Многосуставчатая форма обвивается вокруг его шеи, прижимая к холодной сырой земле.

Свисток выпадает из губ Говарда, и голова с хриплым шипением произносит:

– Пустошь... всегда была моим домом.

Что-то хватает Майка за лодыжки, рывком разводя ноги в разные стороны с такой силой, что вывихнуло бедренные кости. Он орет от шока, но шея затянута достаточно туго, чтобы задушить. Он бьется, тянется вверх, пытаясь схватить то, что его держит.

Удерживая хватку на горле Майка, форма хватает его в ответ. Нож выпадает из руки, но ему удается повернуть голову.

Спутанный клубок органического вещества стискивает его запястья. Это похоже на переплетенные конечности оленей, овец, кроликов и людей, из которых под случайными углами торчат человеческие пальцы и звериные лапы.

Майк хватает глоток кислорода и орет от ужаса, но голос звучит иначе, глубже.

Точно так же, как у Говарда, когда тот умирал.

Над ним изуродованная голова Говарда хрипит:

– Со временем... ты становишься единым с пустошью.

И это правда: Майк чувствует, как что-то меняется внутри него.

Давление на лодыжки усиливается и отрывает их от тела. Кровь поливает землю, пока ноги утаскивают в разные стороны, исчезая в густом тумане.

– Она проникает внутрь тебя.

Земля содрогается, и из-под него выползают бесчисленные мелкие щупальца: вонючие нити плоти, меха и обнаженных мышц. Они ползут по его лицу, обвиваются вокруг живота и проскальзывают под одежду. Затем, с вспышкой боли и взрывом крови, они вгрызаются в его нижние части: анус, обрубки бедер и пах.

Люди и животные не просто пропадают. Как говорил Говард, они становятся единым целым с пустошью.

Узловатые щупальца вторгаются в глотку Майка, проникая глубоко внутрь. С мучительным рывком его сердце и легкие, желудок и внутренности вырываются вверх по горлу и выталкиваются сквозь губы, выбрасывая фонтан крови и желудочных кислот. Все еще невероятно живой, Майк наблюдает, как его органы сливаются с извивающимися отростками, которые его держат.

Отвратительное лицо Говарда склоняется ближе, и Майк вглядывается в пустые глазницы последнего пополнения пустоши – за секунды до того, как сам станет следующим.

– Ты не Зверь, – каркает пустошь губами Говарда. – Мы – Зверь.

Перевод: Zanahorras

Стивен Козеневски

«ТОШНОТВОРНАЯ ДВОЙКА»

Это правдивая история, и эти слова мне горько писать, по причинам, которые я вскоре изложу. Однако она также будет обрамлена двумя удостоенными наград (да, правда) и невероятно мерзкими выдуманными историями, так что не кипятитесь. Вы все равно успеете выблевать легкие до конца этой записи.

В 2016 году я был по уши в болезненном разводе, поэтому последнее, чего мне хотелось, – это садиться в самолет на четыре часа и лететь в Прово, штат Юта, город, который больше всего известен... я не знаю, тем, что я упоминаю его прямо сейчас в этом вступлении, наверное. Тем не менее мои друзья убедили меня, что мне нужно вылезти из собственной задницы и посетить «Всемирный конвент ужасов», который проводился там в том году.

Я неохотно записался на конкурс «Gross Out Contest» – почтенную (под чем я подразумеваю противоположное) традицию в сообществе ужасов. Я неохотно, потому что, хотя я могу написать экстремальный хоррор-роман и я довольно неплохой публичный исполнитель, выходки «Gross Out Contest» легендарны. Я был уверен, что не дотяну до уровня. Но если я когда-нибудь собирался сбежать от своих эмоциональных демонов, мне нужно было бросить осторожность на ветер и начать снова делать веселые и безумные вещи. К сожалению, я так долго колебался, что в итоге написал свою историю только в ночь перед вылетом и едва успел ее отредактировать.

Конкуренция в тот вечер была жесткой и включала Ричарда Вулли, Пола Дженесси, Мартина Бермана-Горвина, Уайла И. Янга, Джеффа Стрэнда... и Джека Кетчама (да, того самого(!) Джека Кетчама.) Поскольку то, что происходит на «Gross Out Contest», должно оставаться на «Gross Out Contest», я не буду пересказывать здесь ни одну из их историй. Однако скажу, что Пол и Уайл И. импровизировали свои прямо на сцене, а Мартин печатал свою историю во время конкурса, попросив выступить последним, чтобы успеть все собрать. Вот такой уровень наглости мне противостоял. Когда вышел Джефф, я был уверен, что мне конец. Половина его строк вызвала взрыв хохота в зале. А аудитория, конечно, была загипнотизирована чтением Джека.

Когда подошла моя очередь, я долил свой стакан бурбона из бутылки на столе судей, что показалось мне соответствующим наглым способом начать, и начал читать историю, которую вы сейчас прочтете. По ходу я понял, что у меня есть одно преимущество – вживую я мог пантомимой изображать все части своей абсурдной, псевдо-эротической истории. И по мере того, как я это делал, смех становился все громче и громче.

Каждого участника останавливали на трехминутной отметке, чтобы решить, позволить ли нам завершить наши пятиминутные истории. Когда наступила моя пауза, аудитория бушевала, хотя я все еще не был уверен, что победил, учитывая моих соперников.

Ричарду досталось второе место: пончик с сахарной пудрой, из которого уже откусили.

Пол занял третье место за свою импровизированную работу и получил наклейку с Ктулху на бампер.

Когда объявили Джеффа вторым и вручили ему плюшевую игрушку-монстра, до меня дошло, что каким-то образом, как бы невероятно это ни звучало, я выиграл. Я вышел вперед и получил в качестве приза копии «Шелухи» Рэйчел Отум Диринг, «Гуля» Брайана Кина и «Хайда» Винса Черчилля.

Я, наверное, был немного подшофе, но стоял там достаточно долго, чтобы ведущий спросил, хочу ли я произнести речь.

– Спасибо! – сказал я. – Я всю жизнь ждал, чтобы мне сказали, что я лучший писатель, чем Джек Кетчам, и сегодня вечером вы все сделали мою мечту реальностью!

Вот та самая удостоенная награды история...

-1–

Дилдои МакДилдофейс: Одиссея дерьмо-дилдо

Вечер начался, как начинался каждый вечер, с замораживания презерватива, полного жидкого поноса, в форме дилдо.

Нилу не разрешалось использовать свой настоящий член в Холли, поэтому он держал его пристегнутым через крайнюю плоть к промежности тяжелой промышленной скобой.

Затем Нил использовал Дилдои МакДилдофейса – имя, на котором они сошлись для его замороженного дерьмо-дилдо, – чтобы трахать Холли, пока презерватив не лопнул и полузамерзшее дерьмо, консистенции Гавайского строганного льда^[3], не заполнило ее вагинальное отверстие.

– Хлюп-хлюп, – сказала Холли, сокращая кегели так, что коричневая кукурузная жижа выдавливалась из ее "киски", словно из диспенсера "Слурпи".

По коричневому сорбету из дерьма текли красные прожилки вишневого ароматизатора, намекая на месячные Холли.

– Моя очередь! – сказал Нил, с энтузиазмом вырывая промышленную скобу из своей промежности.

Холли взяла толстый, пульсирующий член Нила в рот. Едва она начала тыкать его языком, как извержение теплой липкой жидкости брызнуло ей в заднюю стенку горла. Необрезанный член Нила сдулся, как воздушный шарик, и выскользнул, вялый, из ее лицевого отверстия.

– Ух ты, ты был нетерпелив, – сказала она, проглатывая то немногое соленой жидкости, что не вылилось из ее рта и не потекло по подбородку.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Нил. – У меня даже еще не встал.

При повторном взгляде на его, больше не напряженный, член она поняла, что член Нила был толстым не от эрекции. Он был толстым от огромного пульсирующего фурункула.

Давясь, она уставилась на засыхающий желтый гной, который она приняла за сперму, стекающий по ее блузке. Желчь вскипела у нее в селезенке. Теплая жидкая блевотина брызнула из ее рта, окрашивая заднюю сторону зубов гнилостно-зеленым.

Дрожа, она поднялась с колен, блузка теперь былa покрытa застывающей смесью ее собственной блевотины и гнойных выделений из больного члена Нила.

– Сука! – взвизгнула она.

– Эй-эй, – сказал он успокаивающим тоном, – как насчет того, чтобы я ответил взаимностью? Это тебя успокоит?

Она взяла его голову в руки, как баскетбольный мяч, и провела его лицом по всей длине своей капающей блузки, так что оно покрылось желтовато-зеленой слизью и было усеяно кусочками частично пережеванной моркови. Она засунула его голову под блузку и прижала его нос к своему клитору.

Погруженный во тьму, ноздри, отшатывающиеся от рыбной вони немытой вагины, смешанной с сохнущей блевотиной, гноем, менструальной кровью и дерьмовой склизкостью, Нил начал лизать. Он только что пробился сквозь застывающую корку полужелеобразных жидкостей и уже почти коснулся кожи, когда Холли кончила в первый раз. Он почти сразу почувствовал покалывание в щеках. Затем покалывание превратилось в жжение, и он почувствовал десятки раскаленных добела уколов боли, словно кто-то одновременно тушил целую пачку сигарет о его лицо.

Когда он почувствовал скользкие извивания десятков крошечных, червеобразных тел, прокладывающих паутину борозд через его лицо, он понял, что вся промежность Холли кишела червями. А теперь и его лицо тоже. Он попытался закричать, но Холли одной рукой многократно шлепала его по затылку, а другой прижимала его лицо к городу паразитов, которым была ее "киска".

Первая партия червей быстро заскучала, гнездясь в его щеках, и начала распространяться вниз в горло, вверх в скальп и обратно в пазухи. Затем новая волна иммигрантов, паломников, бегущих от рвотной, полной дерьма, все еще менструирующей пизды Холли, высадилась на Плимут-Рок, которым первый оргазм червей сделал щеки Нила. Каждый раз, когда Нил прекращал лизать, на его голову обрушивался шквал ударов, и каждый раз, когда ему удавалось выполнить назначенную задачу, спазмы оргазмов Холли заливали его лицо новыми паразитами.

Вскоре его нос и уши были забиты отважными червями. Его глаза исчезли с пугающей скоростью, поскольку черви, похоже, предпочитали нежную зрительную плоть остальным частям. А как только они разделались с его глазными яблоками, они начали жевать его зрительный нерв и оттуда проскользнули в его черепную коробку.

Его попытки кунилингуса стали беспорядочными, затем спазматическими, а затем окончательно прекратились. Когда она больше не могла выбивать из него оргазмы шлепками, она сбросила безглазый труп на пол, очарованно наблюдая, как тысячи червей прогрызают его плоть, оставляя следы, словно колония луговых собачек.

Когда Нил в последний раз опорожнил кишечник, Холли пошла за презервативом. Через несколько часов в морозилке новый Дилдои МакДилдофейс будет готов к завтрашнему вечеру.

* * *

2017 год навсегда войдет в историю как «Год без конкурса Gross Out Contest». Или, скорее всего, нет. Тем не менее это название было бы уместным. Однако оказалось, что слухи о том, что я убил конкурс просто, чтобы удовлетворить свое раздутое «эго», оказались частично преувеличенными, потому что конкурс вернулся в 2018 году, теперь под эгидой «KillerCon Austin».

Теперь, вы прочитали о моей могучей и невероятной победе в Юте в 2016 году против как легенд ужасов, так и голодных новичков. Но 2018 год оказался совсем другим зверем. В Остине я столкнулся с настоящим роем бизарро. (Стаей? Спунгионом?) Теперь, что вам нужно знать о авторах бизарро – они относятся к чтениям иначе, чем мы, более заурядные типы ужасов. Чтения бизарро больше похожи на перформанс-арт и часто включают реквизит, дадаизм, участие аудитории и скетчи. В таких обстоятельствах, как «Gross Out Contest», все эти вещи – сильные преимущества.

Однако я плохо ношу такие аксессуары. Я рад сделать немного пантомимы, но в основном я просто беспокоюсь о том, чтобы написать действительно хорошую, целенаправленную вещь и хорошо ее исполнить.

Когда конкурс начался, все мои страхи подтвердились. Несколько авторов ужасов представили сильные работы, а бизарро были еще сильнее. Когда Майкл Аллен Роуз вытащил Джона Уэйна Коммунале на сцену, чтобы накормить его – ну, я, наверное, не должен говорить, чем именно он его накормил, – я был уверен, что мне конец.

Ничто другое не могло протащить меня через это, кроме чистой, настоящей выдержки (да, вы думали, что я не вытащу этот старый каштан, не так ли, Джон Уэйн?) Так что я глубоко копнул и выдал свое лучшее исполнение за все время. И это разнесло зал в пух и прах. Тем не менее я был почти уверен, что займу только второе место. Но я выиграл! Сделав меня двукратным победителем «Gross Out Contest»! Победителем и все еще чемпионом!

Кроме... потом пришел 2019 год. И с ним эти зловещие вступительные слова в работе Джея Уилберна: «Это правдивая история». За ним последовал 2020 год, и с ним еще одна победа Уилберна. Никто не знает (если только это уже не произошло к тому времени, когда вы это читаете, я полагаю), что принесет конкурс «Gross Out Contest» 2021 года. Но если победит либо Джей, либо я, это будет означать редкий три-пит и обязательный уход на пенсию для этого участника. Так что следите за новостями на этом фронте! А пока вы можете насладиться моей победной работой 2018 года.

-2–

Все срут. Особенно Годзилла

Густой, сырный коричневый туман накатил на город тем утром. Казалось, что Годзиллу снова сильно прихватило поносом.

Никто точно не знает, почему Годзилла выбирает наш деревенский городок в качестве своего личного туалета, но я думаю, все дело в нашей географии. Мы живем в идеально вогнутой долине, почти кратере, окруженной горами. В сущности, наш маленький городок по форме точно как унитаз для кайдзю, и теперь различные выделения тела Годзиллы стали неотъемлемой частью нашей погоды.

На самом деле я не против таких дней, как сегодня, когда мы получаем небольшой всплеск подливки из толстой кишки Годзиллы. Иногда мы с моей семилетней дочерью Софи сидим на веранде в дождевиках, потягивая чай, наблюдая, как собаки гоняются друг за другом по лужайке, покрывая свою шерсть коричневым. Иногда я шучу, что у нас обычно желтые лабрадоры, но по вторникам тако – шоколадные лабрадоры. Но нет, туман от поноса не так плох, как запор.

Теперь я полагаю, что модный городской доктор мог бы утверждать, что средство от запора – это ложка Метамуцила, но здесь, в деревне, мы знаем, что простые способы все еще лучшие: все, что нужно сделать, – это засунуть большой палец туда и покрутить им, выковыривая каждую маленькую говняшку по одной.

Так что в наших краях вместо того, чтобы заполнять водонапорную башню слабительными и пытаться убедить Годзиллу выпить, мы просто платим местным детям по пять центов, чтобы они обмазались вазелином, вскарабкались по ноге Годзиллы и выступили в роли его большого пальца в заднице, если вы понимаете, о чем я.

Какое-то время нашим лучшим спелеологом задницы был эпилептик, который жил на 7-й улице, Тимми Мейсон. Вы можете представить, какое естественное преимущество у него было при вытряхивании этих кишечных движений, учитывая его припадки. Но однажды Тимми не вернулся. Ну, на самом деле он вернулся, мы просто так и не смогли вытащить его из той огромной, окаменевшей монстровой какашки. Мы долбили ее отбойными молотками несколько дней, но пришлось сдаться. На его поминках был пустой гроб, но до сих пор раз в неделю, как часы, миссис Мейсон оставляет маленький букет цветов у подножия того большого старого затора, где все еще покоится ее сын.

В любом случае, вот почему я перестал разрешать Софи быть девочкой-коричневоколупалкой за пять центов. О, не делайте такое лицо. Я все еще позволяю ей веселиться. Почему, я помню, как в прошлом мае Софи вылетела из дома, крича:

– Завтра нет школы, завтра нет школы, завтра не будет школы из-за спермы!

И, конечно, землю покрыла блестящая белая слизь. Я имею в виду, Годзилла все еще мужчина, знаете ли. Не успел я оглянуться, как Софи уже была на лужайке, делая спермо-ангелов и пытаясь поймать падающую сперму кончиком языка. Мы даже устроили битву спермо-мячами. Эта маленькая проказница попала мне прямо в глаз. А в конце дня мы слепили маленького человечка с кукурузной трубкой и носом-пуговицей из комков радиоактивной спермы ящерa.

В последнее время, однако, кажется, что Годзилла – не единственный кайдзю, который начал участвовать в этом. Я думал, что видел уже все в этом городе, но на прошлой неделе, когда я пошел наполнить бассейн на сезон, я увидел, что кто-то меня опередил. Вместо воды и хлорки мой бассейн был полон густой, сворачивающейся менструальной крови. Но я расскажу вам больше об этом в своем следующем чтении «Ты здесь, Годзилла? Это я, Мотра».

Перевод: Zanahorras

Эми Греч

«38-Й КАЛИБР»

– Давай поиграем в игру, Чарли, – прошептала Хизер Мур, обдавая его ухо горячим и учащенным дыханием.

Она грубо поцеловала его в постели своего мужа без всяких сожалений. Чарли Дент согревал сторону Брэда всякий раз, когда тот уезжал из города, а его жена жаждала плотской ласки.

Он крепко обнял ее и накрутил ее вьющиеся светло-рыжие волосы на пальцы.

– Звучит забавно. Что у тебя на уме?

– Увидишь...

Хизер потянулась, открыла прикроватную тумбочку – ее фиолетовый iPhone 12 mini задребезжал, когда она выдвинула ящик – и схватила блестящий, цвета голубой стали, курносый револьвер .38 "Смит & Вессон" Брэда, который подходил по цвету к ее глазам – его запасной, спрятанный для сохранности, – и протянула ему пистолет. Чарли взял его без малейших колебаний.