Текст книги "Беспредел (сборник)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Виктор Точинов,Николай Романов,Юрий Погуляй,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Александр Подольский,Владислав Женевский,Вадим Громов,Герман Шендеров,Валерий Лисицкий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Извини, – пробормотала Марина, уставившись на отметины своих зубов.

– Ты уже не человек, блядь, ты бобриха нахуй, – фыркнула Наташа, снова поворачиваясь к парте сзади, чтобы возобновить прерванную беседу с подругой.

– Извини, – зачем-то повторила Марина себе под нос.

Это был первый диалог, в который она вступила за день. С утра ходила с опущенной головой, не решаясь поднять глаза и встретиться взглядом с кем-то из вчерашних преследователей. За бессонную ночь она пришла к успокаивающему выводу, что не было никакой женщины, не было никакого «прыжка веры» и пропитанного запахом спирта тела на ледяном полу. Наверняка ее просто вырубило от пережитого стресса, а вся эта история приснилась. Либо хулиганы сделали с ней что-то такое, что мозг предпочел забыть, и теперь Марина с Болдиным квиты. Она где-то читала о таком. Иначе как объяснить, что никто из них еще не зажал ее в коридоре, чтобы обсудить вчерашнее.

Позади громыхнул мальчишечий хохот. Марина подпрыгнула на стуле и тут же закрыла ладонями лицо, представив, как по-идиотски выглядит со стороны. Благо все в классе занимались своими делами.

Осторожно, как и всегда, она посмотрела через плечо. Так, чтобы в случае чего можно было легко притвориться, что разглядывает кого-нибудь в ряду напротив. Среди шумного веселья на задних партах мертвенно белело лицо Болдина. Привычный румянец будто стерли со щек ластиком. Не обращая внимания на хохочущих друзей, он смотрел прямо на Марину. Она резко отвернулась к доске. Спина мгновенно взмокла. Вспыхнула правая щека, словно взгляд Болта оставил там ожог.

Марина сунула в рот большой палец и сжала зубами ноготь.

Серый потолок, суженный лестничными пролетами до небольшого прямоугольника, покачивался перед глазами. Запрокинув голову, Марина стояла на том самом месте, где тело ударилось об пол. Она предпочитала про себя называть женщину просто «тело». Не только потому, что не знала имени, но и потому, что мертвой видела ее дольше, чем живой.

Выпрямив шею, Марина зажмурилась от головокружения. Сырой ветер, гонявший сухие листья по шершавому полу, просунул под куртку ледяные пальцы, напомнив о руках Болта, вцепившихся в пояс джинсов. В темноте под сомкнутыми веками мелькнули, отталкиваясь от края, тощие ноги; распахнулись белесые, будто залитые молоком, глаза. Марина застонала и поторопилась к началу подъема, пока внутри еще теплилась решимость. Помедлила только у последней ступеньки, чтобы окинуть осторожным взглядом помещение, и медленно шагнула вперед, одновременно наступая на горло своему страху.

Тряпки так и валялись на кровати заскорузлой грудой. Марина не особо рассматривала ее в прошлый раз и, конечно, не помнила, в том ли порядке, что и прежде, лежат грязные комки одеял и простыней, или же их с тех пор перекладывали. Она разглядела рукав коричневой дубленки, похожий на гниющий язык, что-то из детской одежды с утятами, почерневший уголок подушки. Все было перекручено, спрессовано, слеплено друг с другом и абсолютно неподвижно.

Она подошла чуть ближе и затаила дыхание, до рези в глазах вглядываясь в дурно пахнущую кучу. Не моргала, ожидая чего угодно. Что холм шевельнется, подсказывая, что внутри кто-то есть, или распахнется тряпичная пасть, обовьет ее рукавом-языком и затянет под преющие тряпки, где Марина будет гнить месяцами, не в силах шевельнуться. Тем не менее Марина кралась вперед крошечными шажками, пока носок ботинка не подтолкнул что-то мягкое. Вздрогнув, она бросила взгляд вниз и отодвинула ногу от крысиного трупа. Кто-то выгрыз крысе брюшко. И судя по останкам, совсем недавно.

Марина сглотнула и снова подняла взгляд на холм из тряпок. Стараясь издавать как можно меньше шума, подошла к обломанной круглой палке, в лучшие времена служившей шваброй, подняла и крепко стиснула в руках. Выставив перед собой острый конец, как копье, снова приблизилась к кровати. Остановившись в паре шагов, Марина потянулась палкой к куче, медленно перемещая свой небольшой вес с пяток на носки: длины копья едва хватало, но она не могла заставить себя сделать еще хотя бы шажок. Пальцы, стиснувшие черенок, горели у кромки до мяса обкусанных ногтей.

Импровизированное копье зависло в сантиметре от скомканных одеял. Вытянутые до предела руки едва не выскакивали из суставов.

Палка мягко клюнула кучу ткани. Грудь вытолкнула застрявший в горле выдох, тут же подхваченный и унесенный ветром. Марина ткнула посильнее, ощутив внезапную смелость. Чуть поворошила задубевшую ткань. Поморщившись, копнула глубже. Палка двигалась туго и в конце концов завязла. Марина шевельнула ею в одну сторону, в другую, но орудие дальше не двигалось.

Марина потянула на себя. А куча – в себя.

Палку с силой выдернули из рук, едва не заставив Марину рухнуть по инерции лицом в вонючие тряпки, и швабра так и осталась торчать из кучи.

– В глаз себе потыкай, – громко пробубнил холм и выплюнул палку девочке под ноги.

Марина вытянулась, словно в позвоночник вогнали сваю. На деревянных ногах попятилась к колонне.

– Т-ты кто? – просипела она.

– Оля, – буднично ответила ветошь.

– Ма… Ма-марина. – Она схватилась за колонну, чтобы не осесть на пол.

– Заика, что ли?

– Н-нет.

– Ладно.

Повисла пауза, настолько долгая, что Марина уже начала сомневаться, состоялся ли этот странный диалог вообще или прозвучал только в ее воображении. Облизнув сухие губы, она отлипла от колонны и робко двинулась обратно к куче.

– Я видела вас вчера. Я была здесь. С ребятами. Троими ребятами. Помните?

Куча молчала. Под ноги снова попался крысиный труп, и Марина просто подвинула его, уже не испытывая ни удивления, ни гадливости.

– Вы, – она выкручивала пальцы, вглядываясь в грязные складки, – вы прыгнули. Упали. Как вы… себя чувствуете?

Куча хрюкнула. Неуместный звук Марину приободрил: женщина слушала. Откликалась. Марина подошла ближе, ища глазами хоть одну щелочку, чтобы увидеть собеседницу.

– Как вы там дышите?

Резкий каркающий звук, приглушенный одеялами, заставил Марину отступить. Кровать содрогнулась от хохота, куча зашевелилась и распалась на вершине. Марина едва не бросилась к лестнице, когда из норы показалась свалявшаяся пакля, знакомая до мурашек. Покрытые пятнами руки расправили пальцы с чудовищными ногтями, раздвигая тряпки. Хохот стал громче, страшнее. Женщина уселась в своем «гнезде» сгорбленным стервятником, демонстрируя костлявую спину. Смех стих, еще несколько секунд полетав по залу.

– Ты зачем вернулась, дурной ребенок? – хрипло спросила она.

– Хотела у-узнать, к-как…

– Ты же не заика.

– Хотела узнать, как вы! – почти крикнула Марина, сама себя напугав.

– Как… я?

Косматая голова медленно провернулась, как у куклы: еще чуть-чуть, и подбородок смог бы коснуться спины. Мутный взгляд пиявкой присосался к Марине. Рот разъехался, словно по швам, почти достав уголками до ушей.

– Вы же прыг… упали вчера, – оправдывалась Марина, чуть не плача.

– А ты до-о-обренькая, – елейно проскрипели порванные губы. Тело повернулось на шарнирной шее, и по-совиному выкрученная голова вернулась на свое место. –  Бомжиху проведать пришла, – прошипела Ольга, сползая со своего лежбища.

Марина пискнула, подхватила с пола все тот же черенок от швабры и попятилась.

Ольга перетекла на пол и выпрямилась. Без мешковатого свитера она была похожа на насекомое.

– Может, еще и завтрак мне школьный отдашь?

Она надвигалась медленно, ощупывая Марину холодным взглядом, покачивая головой, по-змеиному гипнотизируя.

– Не надо, – всхлипнула Марина, продолжая отступать.

Ноги подогнулись, и она плюхнулась на пол, уже не шагая, а отползая к колонне. Упершись в нее спиной, подобрала колени и, вцепившись в палку из последних сил, выставила острый конец перед собой. Ольга нависла над ней, обдавая запахом перегара и гнили.

– От любопытства. Кошка. Сдохла.

Она выплевывала каждое слово, уткнувшись голым животом в копье.

– Пожалуйста! – вскрикнула Марина, чувствуя, что палка начинает дрожать, как и она сама.

Что-то чпокнуло, будто лопнул гнойник. Марина завизжала. Под тяжестью Ольгиного тела черенок вдавился в собственный живот Марины. Ольга схватила «копье», клацнув ногтями, словно помогая себя проткнуть. Чудовищно медленно она сползала по деревяшке вниз, нанизывая себя на острый край. Навершие уже полностью исчезло, погрузившись в мясо, затягивая за собой и бледную кожу.

– Это хотела увидеть? – продолжала ухмыляться Ольга, с любопытством рассматривая бегущие по щекам Марины слезы. Та быстро замотала головой, замычала. – А что? Зачем вернулась? На уродца посмотреть? Фоточку снять?

Марина ударилась затылком о колонну и заскребла подошвами по полу. Сейчас ей хотелось забиться в трещину на бетоне.

– Ты должна была бежать отсюда своими маленькими ножками до своей маленькой комнатки отстирывать свои маленькие штанишки, как эти трое дристунов! Зачем! Ты! Пришла!

– Сказать спасибо! – выкрикнула Марина и зарыдала в полный голос.

Давление на живот ослабло. Черенок выскользнул из обмякших рук и со стуком полетел в сторону. Марина уткнулась лицом в колени. Съежилась, протяжно всхлипывая, икая от захлестнувшего ужаса. Хотелось к маме. Забраться к ней в кровать, уткнуться мокрым лицом в теплую ночную рубашку. Слушать, как бьется сердце.

– Пожалуйста, – донеслось до ее ушей с порывом ветра. Устало и безжизненно.

Кровать заскрипела.

– Не приходи больше.

После физкультуры волосы слиплись. Пол кабинета покачивался, а голоса одноклассников смешивались в отдаленный гул. Температура у Марины поднялась еще с вечера, поэтому дома она отключилась, едва коснувшись головой подушки, несмотря на пережитые события и отцовский громоподобный храп. Наутро не полегчало, но перспектива отлеживаться дома была безрадостной. Оставаться наедине с воспоминаниями, бесконечно прокручивать их, раз за разом вылавливая все больше подробностей, Марина не хотела. Как и бродить мимо двери родительской спальни, где отец не ночевал уже два года, перебравшись на диван в гостиной. Сама Марина иногда пряталась у мамы под одеялом, слушала успокаивающий стук в теплой груди. Замедляющийся, останавливающийся.

Голова закружилась пуще прежнего, когда Марина заметила ненавистную троицу, резавшуюся в карты на задней парте. Физру они прогуливали регулярно, с чем руководство школы давно смирилось. Болдин жил на попечении дедушки с бабушкой, которые не имели ни моральных, ни физических сил повлиять на внука. У Кума и Шмата отцы работали вахтовым методом, а матери явно не были для отпрысков авторитетами, и их тоже не трогали. Все всё понимали, вздыхали и оставляли как есть.

Она отвела взгляд, дошла до своего места и тяжело опустилась на стул. Ей по-прежнему казалось подозрительным, что изверги оставили ее в покое, поэтому Марина предпочитала соблюдать привычные меры предосторожности, главная из которых состояла в том, чтобы не смотреть хищникам в глаза.

Изучая расписание, она на ощупь открыла рюкзак, пошарила там в поисках футляра с очками и замерла. Судорожно сглотнув, подняла руку к лицу.

– Фу, кто бзданул?! – возмутился Вадик Котов, сидевший позади нее.

Класс наполняла тошнотворная вонь. Одноклассники принюхивались, зажимали носы, ругались, изображали рвотные позывы.

Марина продолжала таращиться на свою ладонь, покрытую комковатой красно-бурой слизью. Во рту стало горько.

– Климова! У тебя в рюкзаке кто-то сдох? – выкрикнул Кум, и вся троица грохнула хохотом.

– Не, это бухой батя ей обед положил! – вторил приятелю Шмат.

В жирных комках, покрывших ладонь, что-то извивалось. У Марины дрогнули губы. Потом подбородок. Следом затряслась рука – несколько опарышей упали на пол. Сидевшая напротив Настя Акимова взвизгнула и забралась с ногами на стул. Визг потонул в хохоте. Болт с приятелями, казалось, могли порвать себе рты от веселья. И у Марины внутри тоже что-то порвалось.

– Да помойся ты уже! Дама червей! – не выдержала Наташа и пихнула ее в спину.

Качнувшись на стуле, Марина потеряла равновесие и упала на колени под новый взрыв злого смеха. Смех не заканчивался, не стихал, смех гнался за ней по коридору до самого туалета и дальше. Возможно, смех собирался преследовать ее до смертного одра. В голове у Марины хохот одноклассников смолк, только когда она снова очутилась в маминой кровати под пыльным, давно не стиранным покрывалом.

Марина оторвала голову от мокрой подушки, когда уже стемнело. Отец храпел на кухне, расплющив лицо по столешнице. Стоя в дверном проеме, Марина слушала неровное клокочущее дыхание и вдруг поняла, что вряд ли заплачет, если отец задохнется.

Закрыла едва отпитую бутылку, сунула в старую мамину сумку и ушла, тихо затворив дверь…

– Эй. – Марина положила телефон на сырой матрас фонариком вверх и потормошила кучу. Мелкий осенний дождь умиротворяюще шуршал листьями, капал в лужу у пустого квадрата окна. – Э-эй! – Она ткнула в тряпки обеими руками и затрясла кучу сильнее, начиная почему-то сердиться. – Вылезайте! Я знаю, что вы там!

– Проваливай, – донесся недовольный голос с самого дна кучи.

– Не провалю! Я к вам пришла.

– Ну и дура. Топай отсюда.

Марина открыла сумку, доставая единственный козырь.

– Вы водку будете?

Повисла долгая пауза. После чего сбоку кучи вывалились тряпки и наружу выглянула Ольга с недоверчивой и слегка удивленной гримасой на лице. Увидев бутылку, она уже вся целиком выбралась на воздух и присела на краю матраса, скрипнув ржавыми пружинами.

– Где взяла?

– Какая разница?

На Ольге снова была какая-то безразмерная хламида, и Марина порадовалась, что не видит ее живота.

– Это мне? – спросила Ольга.

– Вам.

– За что?

– Просто.

Женщина снова недоверчиво покосилась на бутылку. Марина открутила крышку и протянула бутылку Ольге. Когтистые пальцы сомкнулись на горлышке, задев ладонь.

Марина непроизвольно отдернула руку и смутилась от собственной брезгливости. Не заметив этого или просто сделав вид, Ольга опрокинула в рот сразу половину бутылки. Переминаясь с ноги на ногу, Марина с изумлением наблюдала за тем, как сокращаются мышцы тощего горла. На грязном лице Ольги разливалось умиротворение. Прикрыв глаза, она откинулась на тряпье, словно кто-то спел ей колыбельную.

Марина, еще несколько секунд потоптавшись, достала найденную в почтовом ящике рекламную газету и разложила на матрасе в метре от новой знакомой. Аккуратно присела. Ольга даже не приоткрыла глаз. Вздохнув, Марина подняла взгляд к покрытому трещинами потолку, на пятно света.

– Зачем вам водка? – вдруг подумала она вслух.

– Черви, – хрипло ответила Ольга, все еще не открывая глаз.

Марина вздрогнула и больно ущипнула себя за руку в том месте, где днем ползали личинки.

– А что черви? – тихо спросила она.

– Ползают. Щекочут. Жрут.

Под сердцем заныло.

– Водкой потравишь их или спиртом. Или стеклоочистителем. И легчает. А потом снова заводятся.

– Это вы кошек с крысами едите?

– Ну я.

– Понятно…

– Что тебе понятно?

– Ну, что вы едите.

Ольга фыркнула.

– Их кормить надо. Ясно?

– Ясно. Значит, получается, боль вы чувствуете? – Она покосилась на живот Ольги.

– Все я чувствую. Просто не так, как раньше. Проходит быстро. А вот когда изнутри едят, болит невыносимо. И постоянно.

Марина посмотрела в окно. Листья пританцовывали на ветру в теплом свете фонаря, прятавшегося в кроне высокой липы. Поблескивали от дождя и сквозь пелену слез на ресницах, напоминали Марине желтых и красных рыбок, вьющихся в аквариуме.

– Можно я еще немножко тут посижу? – всхлипнула она.

Ольга помолчала.

– Посиди.

На следующий день Марина едва дотянула до последнего звонка. Вонь, которую она выводила из рюкзака весь вчерашний вечер, казалось, все равно сопровождала ее повсюду. Ехидные смешки, брезгливые взгляды, оскорбления, сказанные шепотом, но так, чтобы она слышала, словно бы подтверждали это. Она и сама постоянно чувствовала смрад. Уже даже не от рюкзака, а от себя. Отвечать на уроках приходилось под фонограмму наигранных горловых спазмов и паскудного хихиканья с задних парт, лишь ненадолго прерываемого стуком ручки по учительскому столу. Даже Бочарова в буфете встала и, стыдливо пряча глаза, пересела за другой стол.

Марина первой вылетела из дверей школы во двор. Жадно втянула в легкие промозглый воздух, окунулась в туман. Ей чудилось, что, вдохнув у порога сегодня утром, она провела все пять уроков не дыша. К горлу подкатывал ком, который Марина не могла ни проглотить, ни выплакать. Привычный путь домой казался долгой изнуряющей дорогой, ведущей в тупик.

– Что тебе дома не сидится, дурной ребенок?

Газета лежала там же, где Марина оставила ее вчера. Она села, опустив плечи, будто сдулась. Ольга, узнавшая ее то ли по шагам, то ли по запаху, выкопалась из тряпок по пояс и теперь смотрела на Марину, склонив голову набок.

– Кто бухает у тебя? Мать? Отец?

Марина вздрогнула и повернулась к ней. Она боялась, что при дневном свете не сможет спокойно смотреть на рассыпанные по синеватой коже трупные пятна и в жуткие белые глаза, но зрелище внезапно оказалось не таким уж отвратительным.

– Ты же бутылку ту из дома притащила. Так кто?

– Отец.

Внезапно для самой себя Марина злобно пнула валявшийся рядом кусок кирпича. Возможно, тот же самый, которым несколько дней назад она ударила Шматова.

– Хреново. – Ольга проследила полет кирпича и поджала губы.

– Нормально, – шмыгнула носом Марина. – В детдоме хуже.

– Наверное.

– Не бьет же. Просто тихо бухает. У нас девочка в школе есть, во втором классе. Каждый день новые синяки поверх старых. Одежда как с помойки. Еще и дурочка немного, то ли оттого, что мать пила, пока беременная ходила, то ли оттого, что по голове часто лупят. Мне повезло еще.

– Конечно.

Марина посмотрела на кривую ухмылку. Ольга что, смеется над ней? В мимике трупов сложно разобраться.

– А как вы умерли? Вы же умерли?

– Зачем тебе?

– Интересно.

– Какие-то некрофильские увлечения для твоего возраста. Мальчиками не интересуешься совсем?

Ольга легла на спину и уставилась в потолок.

– Так и быть. Я повесилась. Давай спроси почему.

– Почему? – Марина сглотнула.

– Это сарказм, дурочка. С чего ты взяла, что я хочу об этом рассказывать?

– Ну, может, вам легче станет.

Ольга громко фыркнула.

– Может, я «белку» по пьяни словила и удавилась. Может, родителей убила за сто рублей на бутылку и откинулась, чтобы в тюрьму не садиться. Или бухала, как мразь, завалилась спать и во сне грудного ребенка придавила до смерти. Все еще хочешь, чтобы мне полегчало?

Марина поежилась, стряхивая мурашки, крадущиеся по спине к затылку.

– Наверное, – выдавила она, – каждый заслуживает, чтобы его кто-то пожалел. И понял.

– Ну да. Ты же добренькая. И глупенькая. Представь, как человек по жизни накосячить должен, чтобы даже смерть его на три буквы послала? Жалко ей…

Ольга прерывисто вздохнула, словно на груди у нее лежало что-то тяжелое.

– Черви не дадут. Не будет легкой смерти. Пока есть что жрать и кому кормить. Я пыталась… пыталась просто дать им закончить. Дожрать. Но это так медленно. И так больно. Боже, как же это больно.

Марина задержала дыхание и снова уставилась в окно, на пляшущие листья.

– Я заслужила. Некоторые заслуживают червей. Но не те, кто злится на отца за то, что трезвым его не помнят.

Марина вздрогнула, когда под Ольгой скрипнул матрас. И ощутила легкое прикосновение к волосам на макушке.

Отец был не один. За дверью кухни каркали сиплые голоса на увеличенной из-за водки громкости. Наверное, дядя Вова и дядя Андрей с шиномонтажки. Вместо того чтобы разозлиться, Марина на этот раз задумалась, как бы незаметно разжиться спиртным для Ольги. Удивительно, но той хватало всего одной бутылки, чтобы вытравить паразитов на несколько суток, а вот отец с друзьями и вечера без дозы прожить не могут. И вроде бы не сказать, чтобы жрали ведрами, но закладывали за воротник как по расписанию. Может, у них червей больше? Или кусают больнее?

Марина задумалась о том, как происходит «заражение». Нужно сделать что-то плохое? Или не сделать чего-то хорошего? Чем именно черви кормятся? У всех одинаково или в каждом человеке чем-то, присущим только ему? И вдруг вспомнила о Болдине. Были ли черви у него? Четыре года назад она с уверенностью сказала бы, что нет. Тогда еще не Болт, а просто Стас был обычным мальчиком с обычной успеваемостью, только начинавшим баловаться с сигаретами, причем даже не по своей инициативе. А потом его мать посадили. Марина слышала от кого-то из взрослых, что посадили из-за Стаса. Вроде убила своего любовника за то, что тот ему что-то сделал. Не специально убила, конечно. Маринина мама, тогда еще не подозревавшая об опухоли, в разговоре с отцом сказала, что убитый – «извращенец, сломавший ребенку психику», а мама Болдина «сама виновата, тащила в дом кого ни попадя». Марине запомнились эти слова. За ними стояло что-то… что-то стыдное, о чем говорят только шепотом. Да, если Стас и заразился червями, то, вероятнее всего, тогда.

Кухонная вечеринка закончилась к часу ночи. Отец даже заглянул к ней перед сном, промямлил что-то про любимую доченьку. Гладил по голове там же, где вчера гладила Ольга, но промахивался и больно цеплял волосы, хотя ногти у него были короткие. Десяти минут, пока Марина собиралась, хватило, чтобы отец провалился в глубокий пьяный сон. Она отыскала под кухонным столом бутылку, наполовину еще полную, собрала в пакет заветренные бутерброды. Не то чтобы ей было жаль крыс, но представлять, как Ольга жадно погружает зубы в пищащие серые тушки, было физически больно.

Марина вылетела из подъезда на крыльях благих намерений и резко затормозила. Мимо дома брела компания. Марина узнала парней, и ноги сами развернулись обратно к подъезду.

– Опа, кого я вижу!

Болт, подскочив, дернул за плечо. Сзади Марину подпер Шмат, Абакумов тоже был рядом. Иногда ей казалось, что у них один мозг на троих, иначе не получилось бы действовать так слаженно.

Ее затолкали в неухоженный палисадник, под покров раскидистой сливы. Кум отобрал рюкзак и деловито в нем копался. Шматов крепко держал, зажав ладонью рот.

– Куда намылилась? На свидание? – негромко хохотнул Болдин.

Марина мычала в ответ через потную ладонь Шматова, отчаянно дыша носом.

– Прикинь, а ты походу прав. – Кум вынул из сумки водку и с усмешкой показал другу. Тот присвистнул.

– Чо, он тебя без фуфыря не трахает?

Шмат захрюкал у Марины над ухом.

– Слу-ушай, мне тут птичка донесла, что ты на заброшку бегаешь. – Болт закурил и выдохнул ей в лицо. Глаза Марины заслезились от дыма.

– Я вот и решил сходить посмотреть, что ты там забыла. Вдруг письку на дохлых кошек натираешь, ты ж любишь такое. В чате поржали бы.

Марина застыла и уставилась на него, не моргая.

– И, кароч, охренел я, Климова. Смотрю, ты там с бомжихой базаришь. А бомжиху-то я хорошо помню… она же дохлая совсем была.

Болт склонился к ее лицу.

– Руку убери, – коротко приказал он Шматову. – Давай, Климова, рассказывай. Вы подружки теперь? Или ты ее заяву накатать уговариваешь?

– Ты псих, – выдохнула Марина. Губы, измятые грубой рукой, болели. – Пустите меня!

– Я ведь и морду тебе прижечь могу. – Он поводил в воздухе перед ее глазами тлеющим угольком. – Хотя не. Если твой батя заметит, то ментов вызовет. Если завуч – тоже вызовет.

Подумав, Болт выбросил сигарету, взял у Кума бутылку и открыл. Сделал два глотка и уткнулся в сгиб локтя, жмуря слезящиеся глаза. А когда те снова открылись, Марина уловила в зрачках Стаса нездоровый блеск.

– Нос зажми.

Она не успела сообразить, к кому он обращается, когда прокуренная лапа перекрыла ей доступ к воздуху. Другая рука стиснула лицо, больно надавила на щеки, заставляя раскрыть рот. В сомкнутые губы тыкалось горлышко бутылки, разбивая их о зубы. Задохнувшись, Марина сдалась, услышала стук стекла о резцы, и в горло хлынул жидкий огонь. Дыхание снова перехватило, она почувствовала, что захлебывается. Горлышко исчезло, и Марина закашляла, обрызгав обоих, молясь, чтобы ее не вырвало Болдину на кроссовки. Его лицо и так кривилось и дергалось от злости, словно под кожей кто-то ползал.

– По-хорошему не понимаешь, Климова, – сказал он, вытирая брызги. – Почему тетка живая? Что у вас за дела там?

– Я… я не знаю ничего…

Водка бултыхалась в пустом желудке, плавила внутренности. Горло горело. Лицо Болдина то заволакивало мутью, то прояснялось. Он отхлебнул еще, уже не морщась, и передал бутылку Абакумову. Встав прямо перед Мариной, дернул «собачку» молнии на ее куртке. Шматов перехватил руки, заламывая их локтями за спину, чтобы не мешала. Когда куртка распахнулась, Марина почувствовала, как пуговица джинсов выскочила из петли.

– Что… ты зачем… – прошептала она, врастая в землю от догадки.

– Допрашивать будем. По очереди, – буднично ответил Болт, стягивая с нее джинсы до середины бедер. – После этого девки разговорчивее.

– П-перестань…

– Не уверен, что у меня на тебя встанет, конечно. Но думаю, Паша мне подрочит, если что. Так ведь, Кум?

Абакумов едва не подавился водкой и плюхнулся на задницу, сдавленно хихикая. Холод покрыл ноги Марины мурашками. Паника разметала клочьями все мысли. Он же шутит. Он же не серьезно. Это ведь преступление.

– Прекрати, ты сядешь! – выплюнула Марина, надеясь, что хотя бы этот аргумент сможет повлиять на Болдина.

– Напилась и сама рогатку раздвинула. – Он наклонился к ее уху, чтобы Марина четко расслышала каждое слово. – Не понимаю, что ты ломаешься. Это же ваша бабья функция.

Болт оттянул резинку ее трусов и втиснул руку между сжатых бедер. Марина охнула и уставилась ему в лицо, изумленная собственной догадкой. Вот оно. Вот чем он их кормит, червей.

– Хоть ты и типа умная, все равно залетишь по пьяни от какого-нибудь оленя и будешь потом своему прицепу батю искать. Каждый месяц нового, – сказал Болт тихо, с холодной злобой, уже не красуясь на потеху дружкам. Каждым словом делая надрез у нее на душе. И из этих ран ядовитыми ручьями тек стыд, струясь вниз, туда, где двигались его пальцы и где она сама стеснялась себя касаться.

– Сколько их еще через тебя пройдет, лишь бы дырку заткнуть. Может, я лучшим буду.

Он не шутит. Он серьезно.

– Так что там…

– Стас, не…

– Что там по дохлой живой бомжихе? – Он остановил руку, слушая ее всхлипы.

– Стас…

– Не слышу!

– Не может она умереть! Я не знаю как, просто… просто не может! – проскулила Марина, сгибаясь пополам, почти повиснув на локтях.

Рука исчезла.

– Пошли, ребзя. Глянем, что эта алкашка может и не может. А тебя, – Болт схватил Марину за лицо, сминая мокрые от слез щеки, – тебя чтобы я там больше не видел. Если не хочешь продолжить.

Он снова завладел бутылкой и плеснул на ладонь, которой прикасался к Марине.

Ее накрыло удушливой волной отчаяния. Исчезли руки Шматова. Стихли шаги и голоса.

А на следующий день исчезла она сама. Не слыша издевок, не получая тычков, Марина чувствовала себя невидимой. И причиной потери интереса было совсем не то, что она старалась обходить троицу десятой дорогой. Они в целом вели себя странно. Абакумов «зависал», пялясь в далекое никуда. Шмат выглядел так, будто пришел в школу впервые в жизни, никогда раньше не видел парт, доски и даже своих рук. Только Болт просто сидел в глубокой задумчивости и хмурил брови.

Лишь однажды Марина едва не напомнила им о своем существовании: когда после школы отправилась следом за бандой. Чуть не попалась на глаза Абакумову, высунувшись из-за угла, но тут же нырнула обратно. Когда выглянула снова, они уже стояли у входа в заброшку, что-то проверяя в своих рюкзаках. Марина вспомнила, что на перемене Болдин показывал Шмату какие-то ржавые клещи.

Она смотрела, как парни заходят в здание, и выкручивала себе кожу на руке.

Прошло еще два дня, события которых Марина точно не помнила, за исключением тех моментов, когда кралась за троицей, идущей все тем же маршрутом. Она почти не спала, напряженно размышляя о том, что могло твориться на третьем этаже заброшенного дома. Мысли ползали в голове, извивались, сворачивались в клубки, грызли.

На третий день терпение лопнуло.

Марина сидела на пне давно спиленного дерева около часа, когда увидела всех троих, спускавшихся с лестницы на улицу. Сердце подпрыгнуло, заставив и саму Марину вскочить на ноги. Она проследила за тем, как банда уходит другой дорогой, и побежала к заброшке.

Ольгино гнездо было разрушено. Тряпки валялись по всей кровати, часть лежала на полу. Марина заметила исцарапанные руки, свисавшие у изголовья. Они были прикручены к стальным прутьям толстыми мотками проволоки. Два ногтя вырваны с корнем, над синюшными голыми ложами осталась белая бахрома кожи.

Марина замерла. Носки ботинок врезались в невидимую стену. Голос застрял в глубине горла. Она словно вернулась на неделю назад, когда тряслась перед этой кроватью осенним листом, подталкиваемая вперед какой-то внутренней решимостью. А сейчас не могла сделать даже один жалкий шажок к кровати.

Марина немного отступила. Потом еще немного. А потом поступила так, как Ольга велела ей в самом начале – сбежала.

Банда ходила на заброшку каждый день, не замечая, что теперь их стало четверо. Марина отставала неподалеку от здания и мысленно переносилась вслед за ними в бетонную коробку, рисуя в уме самые жуткие образы, на которые только было способно ее воображение. Руки превратились в куски мяса с оторванными заусенцами и гноящимися царапинами. У ногтей не осталось краев, чтобы грызть, и Марина скребла передними зубами ногтевую пластину. Дома она бродила по квартире из комнаты в комнату, обходя дверь родительской спальни. Словно вокруг этого места тоже вырос невидимый барьер. И Марина недостойна была войти. Недостойна успокоения в маминой кровати, будто, даже коснувшись подушки, она могла испачкать память о ней.

Раньше этот «барьер» не пускал только отца. Потому что он струсил и залез в бутылку, ограждая себя от ее болезни в последние месяцы. Еще не испустив последний вздох, жена уже стала для него трупом. Мертвым телом на кровати в комнате, в которой когда-то они выбирали имя будущей дочери. Теперь струсила сама Марина, и дверь, прежде гостеприимно распахнутая для ее радостей и горестей, закрылась навсегда.

В школе хохот и карточные игры на задних партах прекратились. Шматов и Кум выглядели подавленными, даже как-то физически уменьшились, ссутулились. Если и приставали к кому, то уже без прежнего задора. Болт ходил задумчивым, но пару раз, она могла поклясться в этом, Марина видела мечтательную улыбку на его лице.

Однажды она проснулась от боли. Свернулась калачиком, обхватив руками живот, и крепко зажмурилась, стараясь успеть догнать ускользающий сон. Тревожный и вязкий, он служил для нее единственным доступным обезболивающим.