Текст книги "Развод в 45. Второй шанс (СИ)"

Автор книги: Аврора Сазонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 17

Глава 17

Вечером снова сидим на веранде Михаила. Пьем травяной чай, смотрим на звезды.

– Вы расцветаете на глазах, – говорит он негромко. – За полтора месяца изменились так, что не узнать. Внешне и внутренне.

– Работа, свежий воздух, – пожимаю плечами.

– Свобода, – поправляет Михаил. – Вы свободны. Никто не давит, не критикует, не принижает. Вы сама себе хозяйка. И расцветаете.

Молчу. Он снова прав.

– Знаете, – продолжает Михаил задумчиво, – мне кажется, ваш бывший муж был идиотом. Отпустить такую женщину...

Вздрагиваю. Смотрю на него удивленно.

– Такую? Я старая, толстая, серая...

– Вы перестаньте, – резко обрывает он. – Вы красивая, сильная, интересная женщина в самом расцвете сил. Это не старость. Это зрелость. А он не разглядел сокровище рядом. Его потеря.

Слова Михаила проникают глубоко внутрь. Оседают там, согревают.

– Я просто устала быть невидимкой, – признаюсь тихо. – Столько лет была тенью мужа. Не имела своего мнения, желаний, жизни. Растворилась полностью.

– Теперь появляетесь снова, – говорит Михаил, накрывая мою руку своей ладонью. – Как фотография. Сначала размытые контуры, потом четче, четче... и вот уже яркий живой образ.

Смотрю на его руку поверх моей. Большая, теплая, мозолистая. Надежная. Не убираю.

Сидим так долго. Держась за руки. Глядя на Млечный Путь над головами.

– Мне пора, – наконец говорю, хотя не хочется уходить.

– Конечно, – Михаил отпускает мою руку. – Спокойной ночи, Марина.

– Спокойной ночи.

Иду к дому медленно. Оборачиваюсь на полпути. Михаил стоит на веранде, смотрит мне вслед. Машет рукой. Я машу в ответ.

Дома долго не могу заснуть. Думаю о Михаиле. О том, как легко с ним. Как спокойно. Как он смотрит на меня: с уважением, восхищением, теплотой.

Но страшно. Очень страшно. Что если снова ошибусь? Что если он окажется таким же как Игорь? Что если это маска?

Качаю головой в темноте. Нет. Михаил другой. Это видно по мелочам. Как помогает не требуя благодарности, как слушает не перебивая, как смотрит в глаза когда говорит.

Но все равно страшно. Сердце закрыто на множество замков. После предательства довериться снова кажется невозможным.

Засыпаю только под утро. Снится Игорь. Стоит рядом с Викторией, они смеются, показывают на меня пальцами. Я пытаюсь закрыться руками, но они прозрачные. Все видят меня насквозь.

Просыпаюсь в холодном поту. Сердце колотится.

Встаю, умываюсь ледяной водой. Смотрю в зеркало. Испуганное лицо, расширенные зрачки.

– Хватит, – говорю своему отражению твердо. – Игорь в прошлом. Он больше не имеет власти надо мной.

Выхожу на крыльцо. Рассвет окрашивает небо нежными красками. Птицы поют оглушительно.

Михаил уже на участке. Копает что-то у теплицы.

Вижу меня, машет лопатой приветственно.

– Доброе утро! Как спалось?

– Нормально, – лгу.

Он внимательно смотрит, явно не верит. Но не настаивает.

– Сегодня в деревню поеду, – говорит. – На рынок. Может, составите компанию? Заодно семена купите, рассаду.

Колеблюсь. Хочется согласиться. Но и страшно. Слишком близко становимся.

– Давайте, – решаюсь наконец. – Мне действительно нужны семена.

– Отлично. Через час выезжаем.

Иду в дом, переодеваюсь. Выбираю простое синее платье, кардиган. Причесываюсь, наношу легкий макияж – тушь, блеск для губ.

Смотрю в зеркало критически. Прилично. Не стыдно показаться людям.

Михаил подъезжает на старенькой машине. Открывает мне галантно дверь.

Едем по проселочной дороге. Михаил рассказывает о деревне, о людях, о местных порядках. Я слушаю, киваю, иногда задаю вопросы.

Разговор течет легко, естественно. Без натянутости.

Приезжаем на рынок. Маленький, всего несколько рядов палаток. Но выбор большой.

Ходим между рядами. Михаил здоровается со всеми, представляет меня:

– Это Марина, племянница Евгении Павловны. Теперь в доме живет.

Люди приветливо кивают. Некоторые соболезнуют о тете. Кто-то предлагает помощь если понадобится.

Покупаю семена огурцов, помидоров, кабачков. Рассаду капусты, перца. Михаил тоже набирает пакеты, коробки.

Грузим все в багажник. Заезжаем в маленькое кафе на краю деревни.

– Пообедаем, – предлагает Михаил. – Дорога неблизкая.

Заходим внутрь. Чисто, уютно, пахнет домашней едой. Заказываем щи, котлеты с картошкой, компот.

Едим молча сначала. Потом Михаил начинает рассказывать о своих проектах. Достает телефон, показывает фотографии домов которые проектировал.

– Вот этот особенно люблю, – говорит, увеличивая снимок. – Дом для молодой семьи. Просили чтобы много света, открытое пространство. Сделал панорамные окна, второй свет в гостиной. Получилось воздушно.

Смотрю на фотографию. Действительно красивый дом. Современный, но уютный.

– Вы талантливый архитектор, – искренне говорю.

Михаил улыбается:

– Спасибо. Я любил эту работу. Каждый проект как ребенок: вынашиваешь идею, рисуешь, корректируешь. Потом видишь как дом строится, обретает форму. Это волшебство.

– Почему бросили тогда?

Лицо Михаила темнеет:

– После смерти Веры не смог. Она всегда была первым зрителем моих проектов. Показывал чертежи, она советовала, критиковала, хвалила. Без нее все потеряло смысл.

Протягиваю руку через стол, накрываю его ладонь своей.

– Понимаю. Когда теряешь близкого, мир рушится.

– Вы не потеряли близкого, – говорит Михаил тихо. – Вы избавились от балласта. Это больно, но это освобождение.

Задумываюсь. Возможно, он прав. Я не скучаю по Игорю. Я скучаю по иллюзии семьи, стабильности. Потому, что думала у меня есть.

– Знаете что самое страшное? – делюсь. – Я жила с человеком и не знала его. Он играл роль. Я верила. Как после этого доверять людям?

Михаил сжимает мою руку:

– Не все люди такие. Есть честные, порядочные. Нужно просто научиться отличать.

– Как?

– Смотреть на поступки, а не слова. Игорь говорил красиво, но поступал подло. Есть люди которые говорят мало, но делают много. Вот им можно верить.

Смотрю ему в глаза. Серые, спокойные, честные.

– Вы из таких, – утверждаю, а не спрашиваю.

Михаил улыбается:

– Стараюсь быть.

Возвращаемся домой под вечер. Выгружаем покупки. Михаил помогает донести мои пакеты до крыльца.

– Спасибо за компанию, – говорит. – Мне было приятно.

– Мне тоже, – признаюсь.

Стоим молча. Смотрим друг на друга. Что-то невысказанное повисает в воздухе между нами.

Михаил делает шаг ближе. Поднимает руку, осторожно убирает прядь волос с моего лица. Пальцы задерживаются на щеке.

– Вы очень красивая, Марина, – шепчет он.

Сердце бешено колотится. Хочу отстраниться. Хочу придвинуться ближе. Противоречивые желания разрывают.

Михаил видит мое смятение. Опускает руку, отступает на шаг.

– Простите. Не хотел вас смутить.

– Нет, все нормально, – быстро говорю. – Просто... мне нужно время. Я еще не готова к... к чему-то новому.

– Понимаю. У вас будет столько времени, сколько нужно. Я никуда не тороплюсь.

Облегченно выдыхаю:

– Спасибо за понимание.

– Спокойной ночи, Марина.

– Спокойной ночи.

Захожу в дом, закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сердце все еще колотится.

Прикасаюсь к щеке, где были его пальцы. Кожа горит.

Что со мной происходит? Я начинаю чувствовать к Михаилу нечто большее чем соседскую благодарность. Но это безумие. Слишком рано. Слишком страшно.

Иду к зеркалу. Смотрю на свое отражение. Румянец на щеках. Блеск в глазах. Взволнованное выражение лица.

Выгляжу как влюбленная девчонка.

– Не делай глупостей, – говорю отражению строго. – Ты только начала вставать на ноги. Не время для романов.

Но отражение улыбается мне в ответ. Счастливо. Живо.

Ложусь спать с мыслями о Михаиле. О его словах, взгляде, прикосновении.

Засыпаю с улыбкой на лице. Впервые за долгие месяцы снятся не кошмары, а что-то светлое, теплое.

Глава 18

Глава 18

Просыпаюсь от птичьего гомона. Одеваюсь в лёгкое ситцевое платье. Голубое, в белый горошек. Купила на прошлой неделе в деревенском магазине за копейки. Подхожу к зеркалу.

Смотрю на себя критически. Похудела ещё килограмма на четыре за последний месяц. Постоянная работа на участке, жара, простая еда делают своё дело. Лицо загорело, скулы проступили чётче. Волосы отросли до плеч, крашу теперь сама раз в месяц.

Выгляжу… иначе. Не той затурканной домохозяйкой, что была полгода назад.

Спускаюсь, завтракаю на крыльце. Чай, хлеб с мёдом. Смотрю на участок. Грядки зеленеют, огурцы плетутся, помидоры краснеют. Всё это я вырастила сама.

– Доброе утро! – голос Михаила Петровича раздаётся со стороны забора.

Оборачиваюсь. Он идёт с ведром вишен.

– Доброе утро. Урожай собираете?

– Да. Вишня уродилась на славу в этом году. Возьмите, сварите варенье или компот.

Ставит ведро у моей калитки.

– Спасибо большое. Я вам пирог испеку вечером, принесу.

– Буду очень рад.

Уходит к себе. Я заношу вишню в дом, начинаю перебирать. Три часа варю варенье. Жара на кухне адская, но результат того стоит, пять литровых банок густого ароматного варенья.

После обеда иду в огород. Полю грядки, поливаю. Спина затекает, руки покрываются новыми мозолями поверх старых. Но останавливаться нельзя, сорняки растут быстрее овощей.

К вечеру замешиваю тесто, пеку большой вишнёвый пирог. Остужаю, накрываю полотенцем.

Переодеваюсь в чистое платье. Зелёное, с коротким рукавом. Тоже недавняя покупка. Расчёсываю волосы, заплетаю в косу. Крашу ресницы тушью, наношу блеск на губы.

Смотрю в зеркало. Незнакомая женщина смотрит в ответ. Загорелая, постройневшая, со свежим лицом.

Беру пирог, иду к соседу.

Михаил Петрович встречает на веранде. Видит меня, замирает на секунду.

– Это платье вам очень идёт, – говорит он. – Подчёркивает цвет глаз.

Краснею:

– Спасибо.

Ставлю пирог на стол. Михаил Петрович разливает чай в большие кружки.

– Как дела на участке? – спрашивает.

– Огурцы начали плодоносить. Помидоры зреют. Кабачков столько выросло, не знаю куда девать.

– Отнесите в деревню, на рынок. Продадите легко.

– Неудобно как-то. Не привыкла торговать.

– А чего стесняться? Вырастили своим трудом, имеете право продать.

Задумываюсь. Он прав. Деньги не лишние. От наследства осталось совсем мало, экономлю на всём.

– Попробую в субботу съездить.

Едим пирог, пьём чай. Разговор течёт легко. Михаил Петрович рассказывает о своей работе архитектором, показывает старые фотографии проектов. Я слушаю, задаю вопросы.

– А вы почему не работаете? – осторожно спрашивает он. – В вашем возрасте рано на пенсию.

– В моём возрасте никто не берёт на работу. Слишком большой перерыв, нет опыта. Пыталась искать полгода назад, везде отказ.

– Может, не там искали?

Пожимаю плечами.

Сидим до темноты. Говорим обо всём, о жизни, книгах, воспоминаниях. Легко и спокойно.

– Спасибо за вечер, – говорю, поднимаясь. – Мне пора.

– Спасибо вам за чудесный пирог. Заходите ещё.

Иду домой через тёмный участок. Звёзды яркие над головой. В груди непонятное тепло.

Каждый вечер после работы на огороде иду к Михаилу Петровичу. Он варит ужин, я приношу выпечку или овощи. Сидим на веранде, разговариваем допоздна.

Он рассказывает о покойной жене. Голос дрожит, но говорит. Я слушаю молча, иногда кладу руку на его ладонь.

Я рассказываю об Игоре, о разводе, о предательстве. Не всё сразу, постепенно. Михаил Петрович не перебивает, не осуждает. Просто слушает.

– Вы очень сильная женщина, – говорит он однажды. – Не каждая в вашей ситуации выдержала бы.

– Не чувствую себя сильной.

– Но вы сильная. Начали жизнь с нуля, работаете до седьмого пота, не сломались. Это достойно уважения.

Слова греют душу. Давно никто не говорил мне таких вещей.

Вечера становятся холоднее. Сидим на веранде Михаила Петровича, укрывшись пледом. Пьём горячий чай, смотрим на звёзды.

– Знаете, – говорю я, – первый раз за много лет чувствую себя живой. Настоящей. Не чьей-то женой, не чьей-то матерью. Просто собой.

Михаил Петрович берёт мою руку. Накрывает своей ладонью. Большая, тёплая, надёжная.

– Вы прекрасны такая, какая вы есть, Марина.

Смотрю на него. Седые волосы, глубокие морщины вокруг серых глаз, добрая улыбка. Красивый мужчина. В его глазах искренность, уважение, восхищение.

Сердце колотится.

Он наклоняется медленно. Даёт мне время отстраниться. Не отстраняюсь.

Губы касаются моих. Мягко, осторожно, без напора. Замираю на секунду, потом отвечаю на поцелуй.

Целуемся долго. Неспешно. Руки сами тянутся к его плечам.

Отстраняемся одновременно. Дышим тяжело.

– Прости, – шепчет он. – Не хотел торопить события.

– Не извиняйся.

– Мне нужно время привыкнуть, – добавляю тише. – После Игоря… страшно довериться снова.

– Я подожду. Столько, сколько нужно.

Сижу ещё час, потом ухожу домой. Всю дорогу прикасаюсь пальцами к губам.

Дома долго не сплю. Лежу с открытыми глазами, думаю о поцелуе. О Михаиле. О том, что может быть между нами.

Страшно. Очень страшно. Что если снова ошибусь? Что если он окажется таким же как Игорь?

Но внутренний голос шепчет: нет, он другой. Это видно по мелочам. Как помогает, не требуя благодарности. Как слушает, не перебивая. Как смотрит с уважением.

Засыпаю только под утро.

Просыпаюсь от стука в дверь. Открываю заспанная. Михаил Петрович стоит на пороге с термосом и пакетом.

– Доброе утро. Принёс завтрак. Подумал, ты после вчерашнего волнуешься. Хотел показать, что всё нормально, ничего не изменилось.

Сердце сжимается от нежности.

– Спасибо. Проходи.

Завтракаем на кухне. Он принёс блинчики с мёдом, горячий чай. Едим молча, изредка переглядываемся.

– Марина, – говорит он наконец. – Я не хочу торопить тебя. Мы можем просто дружить дальше, если тебе так комфортнее.

– Нет, – качаю головой. – Я хочу… попробовать. Но медленно. Без спешки.

– Как скажешь.

Улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

После завтрака он уходит. Я остаюсь сидеть на кухне, смотрю в окно. На душе легко.

Проходит неделя. Мы встречаемся каждый вечер. Иногда целуемся на прощание. Коротко, нежно.

Однажды вечером звонит телефон. Кристина.

– Мам, у меня новость!

– Какая, солнышко?

– Я беременна! Четыре месяца! УЗИ сегодня делала!

Сердце подпрыгивает от радости:

– Поздравляю! Я так счастлива! Когда рожать?

– В феврале. Мам, ты будешь бабушкой!

– Буду самой лучшей бабушкой.

Разговариваем час. Кристина рассказывает о беременности, о планах, о страхах.

– Приеду к тебе на выходных, – говорит она. – Хочу увидеть как ты там живешь.

– Приезжайте с Артёмом.

Вечером делюсь новостью с Михаилом.

– Поздравляю! – обнимает он меня. – Внуки это счастье.

– Нужно будет обустроить комнату для них. Чтобы приезжали летом.

– Обязательно обустроим.

Сидим, строим планы. Он предлагает идеи, я дополняю.

В один из таких спокойных вечером внезапно звонит телефон. Незнакомый номер.

Беру трубку:

– Алло?

– Марина? – женский голос. Знакомый до боли.

Алина.

Кровь стынет в жилах.

Глава 19

Глава 19

Телефон звенит в моей руке резким навязчивым трелем, вырывая меня из приятного вечернего спокойствия. Михаил сидит рядом на деревянной скамейке веранды, его теплая шершавая ладонь накрывает мою, пальцы переплетены. Мы только что смеялись над тем, как я нелепо волнуюсь из-за пустяков. Его серые глаза светятся нежностью, на губах играет мягкая улыбка.

Незнакомый номер высвечивается на потрескавшемся экране ядовитым пятном. Длинная последовательность цифр без имени. Хочу сбросить вызов автоматическим движением пальца, но что-то останавливает меня. Интуиция? Предчувствие беды? Внутренний голос шепчет что этот звонок изменит все.

Беру трубку, прижимаю холодный пластик к разгоряченной щеке.

– Алло?

– Маринка? – голос дрожит мелкой дрожью, срывается на знакомых до боли нотах. Алина. Подруга детства, с которой делила секреты в песочнице. Предательница, укравшая мое доверие. Воровка моих последних жалких денег, обрекшая меня на нищету и отчаяние.

Сердце бешено колотится в груди тяжелыми болезненными ударами, отдается в висках оглушительным набатом. Кровь стучит в ушах, заглушая стрекот кузнечиков и шелест листвы. Михаил напрягается рядом всем телом, инстинктивно чувствуя мое внезапное напряжение, сжимает мою руку крепче, почти до боли, словно якорь в бушующем море.

– Что тебе нужно? – выдавливаю я сквозь внезапно пересохшее горло, язык прилипает к небу. Голос звучит чужим, жестким, металлическим, словно ржавые гвозди скребут по железу.

– Прости меня, пожалуйста, прости, – хрипло шепчет Алина надломленным голосом, и я слышу как она всхлипывает, давится словами. – Господи, я знаю что не имею никакого права звонить тебе. Знаю, что ты меня ненавидишь всеми фибрами души. Имеешь полное право ненавидеть. Но я... мне больше некуда идти. Некого просить о помощи. Совсем некого.

Молчу, стискиваю зубы до скрежета. Жду продолжения этого жалкого спектакля. Пальцы мертвой хваткой сжимают телефон, костяшки белеют от напряжения. Михаил встает с тихим скрипом старых досок, отходит на несколько осторожных шагов к перилам веранды, давая мне необходимое пространство для разговора, но остается рядом на всякий пожарный случай. Его широкая спина напряжена, руки сжаты в кулаки.

– Маринка, у меня все рухнуло к чертовой матери, – продолжает Алина надрывным дрожащим голосом, слова сыплются торопливым потоком. – Абсолютно все. Понимаешь? Все до последней крошки. Я потеряла работу три месяца назад. Сократили без выходного пособия, просто выкинули как ненужный хлам. Меня выгнали из квартиры за долги по коммунальным платежам. Живу сейчас в грязной коммуналке на окраине, снимаю вонючий угол у старой бабки-алкоголички. Тараканы бегают по стенам ночами. Есть совершенно нечего. Буквально нечего. Последние два дня питаюсь только черствым хлебом и водой из-под крана.

Сердце болезненно сжимается против моей железной воли, предательская жалость царапает изнутри острыми когтями. Я невольно представляю Алину, всегда безупречно ухоженную, стильную, успешную, с дорогим маникюром и модной стрижкой в грязной вонючей коммуналке с облупленными обоями. Голодную, отчаявшуюся, опустившуюся. Одну в четырех грязных стенах.

Но потом память безжалостно подбрасывает яркие болезненные картинки. Как она хладнокровно украла мои последние жалкие деньги, единственное что у меня оставалось после краха. Как вложила их в липовые акции, которые предсказуемо обанкротились, сгорели дотла. Как я осталась совершенно без ничего, без единой копейки. Как жила в ужасных трущобах, где за тонкой картонной стеной пьяные соседи избивали друг друга по ночам до крови, где алкоголики справляли нужду прямо под окнами, где я боялась выходить на улицу после темноты.

– И что именно ты хочешь от меня сейчас? – холодно спрашиваю, безжалостно давя жалость на самом корню, не давая ей прорасти.

– Помоги мне, умоляю, – шепчет Алина отчаянно, голос срывается на жалобный всхлип. – Одолжи хоть немного денег. Совсем чуть-чуть. На самую простую еду. На оплату этой проклятой комнаты хотя бы на один месяц. Я верну все. Святой клянусь, верну каждую копейку до последнего рубля. Найду хоть какую-то работу, встану на ноги, выкарабкаюсь...

– Нет, – обрываю я резко и жестко, не давая ей договорить жалкие оправдания.

Тяжелая гнетущая тишина повисает между нами, давит на барабанные перепонки, звенит в ушах. Слышу как Алина тяжело дышит на том конце провода, судорожно хватает ртом воздух. Прерывисто. Надрывно.

– Маринка, пожалуйста, умоляю тебя на коленях, – голос окончательно ломается на тонкий визг. – Я буквально умоляю. Я на коленях перед телефоном стою на холодном грязном полу. Господи Боже мой, я так виновата перед тобой. Так чудовищно, непростительно виновата. Но я умираю здесь в этой дыре. Буквально медленно умираю. Еще одна неделя в таких условиях, максимум две, и меня окончательно выкинут на улицу. Совсем на улицу, понимаешь? Я стану бездомной бомжихой, буду рыться в помойках. Неужели ты этого хочешь?

– Понимаю прекрасно, – отвечаю ровным бесцветным голосом, держу его под железным жестким контролем всеми силами. – Понимаю лучше чем ты думаешь. Так же хорошо, как ты понимала, когда хладнокровно крала мои последние деньги? Когда специально вкладывала их в заведомо липовую пирамиду, точно зная что они безвозвратно сгорят дотла? Ты ведь знала заранее, Алина? Точно знала что компания неминуемо обанкротится через месяц?

Встаю резко со скамейки, деревянные доски протестующе скрипят под ногами. Отхожу от Михаила на несколько быстрых шагов к противоположному краю веранды, к перилам, выходящим на темный участок. Мне нужно пространство, воздух, расстояние от всех. Руки мелко дрожат, телефон ходит ходуном в пальцах. Сжимаю его крепче, впиваюсь ногтями в пластиковый корпус до боли.

Гробовое молчание на том конце. Долгое. Мучительное. Бесконечное. Тянется как смола. Потом тихий надломленный всхлип, похожий на стон раненого животного.

– Знала, – еще тише признается она дрожащим шепотом, и в надорванном голосе звучит такая безграничная боль, такое глубокое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание в груди. – Да. Прости меня Господи, я точно знала заранее. Все знала.

Мир резко качается под ногами. Земля буквально уходит из-под ног, проваливается в черную бездну. Хватаюсь свободной рукой за шершавые деревянные перила, цепляюсь изо всех сил. Заноза впивается в ладонь острой иглой, но не чувствую боли. Только оглушающий гул в ушах, только удушающую пустоту внутри.

– Ты... специально сделала это? – выдавливаю я сквозь болезненный ком в горле, который душит, не дает нормально дышать. – Сознательно, целенаправленно украла мои последние деньги? Точно зная наперед, что я потеряю абсолютно все?

– Да, черт возьми, да! – признается Алина глухим надломленным голосом, и в нем звучит столько жгучей ненависти к самой себе, столько отвращения, что становится физически страшно. – Да, Маринка. Я настоящее чудовище. Полное законченное чудовище без сердца и совести. Хотела чтобы ты страдала так же сильно как я. Хотела жестоко отомстить тебе за все.

– За что?! – срываюсь я на истеричный крик, голос эхом отдается от темного леса. – За что именно ты так жестоко мстила мне?! Я была твоей лучшей подругой! Единственной настоящей подругой с детского садика! Делила с тобой последнее!

– За твоего гребаного Игоря! – выплевывает Алина, и голос становится истеричным, надорванным, срывается на визг. – За твоего чертова мужа! Который постоянно обещал мне золотые горы! Который регулярно говорил что любит только меня одну! Что обязательно разведется с тобой и женится на мне! Семь лет обещал, понимаешь?! Семь долгих лет я верила каждому его слову!

Кровь мгновенно отливает от лица, оставляя ледяной холод. Руки немеют, пальцы не слушаются. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, падает на деревянный пол веранды с глухим стуком. Экран мигает, но не разбивается, продолжает гореть тусклым светом.

Ноги подкашиваются. Оседаю прямо на холодные доски пола, спина скользит по шершавым перилам. Сажусь в неудобной позе, подтягиваю колени к груди, обхватываю их дрожащими руками.

Михаил мгновенно оказывается рядом, подхватывает упавший телефон быстрым ловким движением, включает громкую связь дрожащими пальцами. Ставит его на пол между нами, чтобы я слышала продолжение этого кошмара. Но не прикасается ко мне, не обнимает, чувствует что сейчас мне нужно пространство, время переварить услышанное.

– Что ты только что сказала? – шепчу я, не веря собственным ушам, надеясь что ослышалась.

– Мы спали с твоим Игорем ровно семь лет, Маринка, – выдает Алина монотонным голосом, словно зачитывает смертный приговор. – Семь долгих лет он регулярно приходил ко мне после работы. Спал со мной в моей квартире, на моей кровати, на моем диване. Говорил постоянно, что ты ему смертельно опостылела. Что надоела до тошноты своими бесконечными разговорами о доме, о быте, о ремонте. Что я единственная женщина кто по-настоящему его понимает. Что он любит только меня. Исключительно меня одну.

Мир окончательно взрывается. Рушится. Проваливается в бездонную черную дыру небытия.