Текст книги "Развод в 45. Второй шанс (СИ)"
Автор книги: Аврора Сазонова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 8
Глава 8
Артём виновато молчит, не находя слов. Опускает взгляд в пол, изучая потрескавшийся линолеум.
Кристина снова разворачивается ко мне, решимость написана на лице. Отчаянно хватает мои руки обеими ладонями, сжимает до боли:
– Мама, послушай меня внимательно. Я дам тебе денег из своих накоплений. У меня есть отложенные на свадьбу. Сними что-то нормальное, достойное человека. Прошу тебя, умоляю.
Решительно качаю головой, высвобождая руки:
– Эти деньги предназначены на вашу свадьбу, на ваш праздник. Я ни за что не возьму их, даже не проси.
– Свадьбу отложим на год, это не важно сейчас, – дочь упрямо сжимает мои пальцы ещё сильнее, почти до боли. – Мне гораздо важнее, критически важнее, чтобы ты жила по-человечески, в нормальных условиях.
Резко вырываю руки из её хватки. Делаю шаг назад, создавая физическую дистанцию:
– Нет и ещё раз нет. Я сказала своё окончательное решение. Не спорь со мной, Кристина, не заставляй повторять.
Дочь открывает рот, собираясь возразить. Но я смотрю на неё таким взглядом, каким смотрела когда она была непослушным ребёнком, что она мгновенно замолкает, проглатывая слова.
Тяжёлая тишина повисает в воздухе, давит на плечи. Только из-за окна настойчиво доносится пьяная ругань, смех, звон бутылок.
Артём неловко нарушает гнетущее молчание, прочищая горло:
– Мы принесли продукты, много всего. И кое-какие полезные вещи для дома, для обустройства.
Благодарно указывает на объемный пакет и несколько коробок у двери.
Устало киваю, пытаясь изобразить благодарность:
– Спасибо вам огромное, это очень важно для меня.
Начинаю помогать разбирать принесенное. Медленно достаем крупы в больших пакетах, консервы разных видов, макароны, чай, сахар, печенье. Новое постельное бельё, ещё пахнущее магазином. Мягкие полотенца. Моющие средства для уборки.
Кристина молчит всё это время, словно окаменела. Лицо застыло каменной маской. Губы сжаты в тонкую бледную линию, почти невидимую.
Молча раскладываем продукты на кухне в старые облупленные шкафчики. Аккуратно складываем бельё в покосившийся шкаф, где оно смотрится неуместно новым.
Дочь медленно подходит к окну тяжёлыми шагами, словно ноги наливаются свинцом. Смотрит во двор, и я вижу как напрягается её спина. Один из алкоголиков нагло справляет нужду прямо у помойки, раскачиваясь из стороны в сторону. Остальные громко хохочут, показывая пальцами, передают бутылку.
Кристина резко отворачивается, не в силах больше смотреть. Закрывает лицо руками дрожащими пальцами, плечи снова начинают трястись.
Быстро подхожу к ней, стараясь не шуметь. Осторожно обнимаю сзади, прижимая к себе:
– Поезжайте домой, дети мои. У вас наверняка полно дел на сегодня. Не тратьте на меня весь выходной день, проведите время вместе.
Дочь медленно разворачивается в моих объятиях. Отчаянно обнимает меня так крепко, что рёбра болезненно сжимаются. Прижимается лицом к моему плечу, и я чувствую как новые слёзы мочат ткань блузки.
– Звони каждый день без исключений, – хрипло шепчет она мне в плечо, голос дрожит от рыданий. – Слышишь меня, мама? Каждый божий день, утром и вечером. Если что-то случится, даже самое незначительное, сразу же говори мне. Я немедленно приеду, в любое время суток.
Мягко глажу её по спине успокаивающими движениями, как когда-то в детстве:
– Обещаю тебе, солнышко. Обязательно буду регулярно звонить.
Кристина болезненно отстраняется, словно отрывая от себя кусок. Яростно вытирает лицо ладонями, размазывая остатки туши чёрными полосами. Пытается улыбнуться через силу, изобразить бодрость. Совсем не получается, губы кривятся в жалкой гримасе.
Артём осторожно берёт её за руку, переплетая пальцы. Они медленно идут к выходу нерешительными шагами, словно не хотят уходить.
На пороге дочь внезапно оборачивается, и в глазах читается отчаяние:
– Я люблю тебя, мам, очень сильно люблю.
– И я тебя, солнышко моё, – шепчу я, стараясь чтобы голос не дрожал.
Дверь медленно закрывается с протяжным скрипом. Замок щёлкает с таким финальным звуком, словно отрезает меня от прежней жизни.
Остаюсь одна в мертвой тишине комнаты.
Гнетущая тишина давит на барабанные перепонки, наполняет пространство. Только снаружи настойчиво слышны пьяные голоса, надрывный лай собаки где-то вдалеке, монотонный грохот музыки из чьих-то открытых окон, бас стучит ритмично.
Медленно оглядываю квартиру остановившимся взглядом. Коробки стоят вдоль облезлой стены неровным рядом. Обои свисают целыми кусками, обнажая грязно-серый бетон. Грибок расползается в углах чёрными пятнами, похожими на болезнь. Провисший диван с торчащими пружинами выглядит как орудие пытки.
Мой новый дом на ближайшие месяцы, а может и годы.
Неуверенно подхожу к дивану волочащимися шагами. Тяжело опускаюсь на край. Пружины мгновенно впиваются болезненно в бёдра, давят на кости.
Достаю телефон из кармана дрожащими пальцами. Проверяю почту с замиранием сердца. Ни одного ответа на мои многочисленные отклики, даже автоматических отказов нет.
Упрямо открываю сайты вакансий снова, пролистываю бесконечные списки. Ищу хоть что-то подходящее, любую зацепку.
Нахожу новое объявление, выделенное жирным шрифтом: “Срочно требуется сиделка для пожилой лежачей женщины. График работы посуточно… Оплата …”
Торопливо набираю указанный номер трясущимися пальцами. Длинные монотонные гудки терзают нервы, отсчитывают секунды. Никто не берёт трубку, автоответчик не включается.
Разочарованно бросаю телефон на продавленный диван, он отскакивает от пружины.
Устало встаю, чувствуя как ноют колени. Медленно иду к грязному окну волочащимися шагами. Смотрю на серый безрадостный двор, залитый вечерними тенями. На покосившиеся обшарпанные скамейки с облупленной краской. На переполненные мусорные баки, от которых разносится тошнотворный запах даже через закрытое окно.
Стремительно темнеет, день уходит. Единственный фонарь во дворе не горит, разбитый или просто не работающий. Только тусклый свет пробивается из окон соседних квартир, создавая жёлтые прямоугольники на асфальте.
Возвращаюсь к дивану усталой походкой. Медленно достаю постельное бельё, которое принесла заботливая Кристина. Застилаю, разглаживая складки автоматическими движениями. Свежий запах порошка контрастирует с затхлостью квартиры.
Ложусь не раздеваясь, даже не снимая обувь. Натягиваю одеяло до подбородка, пытаясь согреться.
Смотрю в потолок невидящим взглядом. Жёлтые разводы от старых протечек медленно расплываются в наступающей темноте, превращаются в причудливые фигуры. Где-то настойчиво капает вода размеренно. Монотонно. Капля за каплей, отсчитывая секунды моей новой жизни.
За тонкой стеной внезапно начинается истошный крик, разрывающий тишину. Женский голос взвизгивает пронзительно, полный ярости:
– Ты где шлялся полночи, скотина последняя?!
Мужской грубо басит в ответ, слова едва различимы:
– Заткнись наконец, дура тупая!
Раздается оглушительный грохот, сотрясающий стену. Что-то тяжёлое падает с размаху, возможно стул или табурет. Посуда разбивается с громким звоном, осколки звенят, рассыпаясь по полу.
Женщина кричит ещё громче, надрываясь. Матерится отборным матом. Голос срывается в рыдания, переходит в всхлипы.
Мужчина яростно орёт в ответ, перекрикивая её. Отчётливо слышу глухие удары, ритмичные. Кулаком по деревянному столу? По стене? По чему-то мягкому?
Женщина пронзительно визжит от боли или страха. Плачет навзрыд, захлёбываясь слезами.
Инстинктивно зажимаю уши ладонями изо всех сил, давлю до боли. Совершенно не помогает, звуки безжалостно проникают сквозь тонкие картонные стены, словно их вообще нет.
Резко вскакиваю с дивана, не выдерживая. Быстро иду на крошечную кухню, стукаясь бедром о дверной косяк. Наливаю воды в стакан дрожащей рукой, вода расплескивается. Жадно пью торопливыми глотками, давлюсь. Руки трясутся так сильно, что стакан громко стучит о зубы, чуть не выбивая их.
Ставлю стакан в ржавую раковину со сколами. Тяжело возвращаюсь к дивану, спотыкаясь в темноте.
Снова ложусь, сворачиваясь калачиком. Натягиваю одеяло на голову полностью, пытаясь спрятаться от реальности.
За стеной ругань продолжается с прежней силой, не стихая. К ней добавляется оглушительно громкая музыка сверху, проникает через потолок. Басы методично стучат в потолок, заставляя дрожать штукатурку. Люстра без плафона жалобно дрожит на проводе, грозя сорваться.
Плотно закрываю глаза, зажмуриваюсь изо всех сил. Отчаянно пытаюсь уснуть, провалиться в небытие.
Совершенно не получается, сон не идёт.
Невольно вспоминаю свою прежнюю спальню в той просторной квартире. Светлые дорогие обои с нежным цветочным рисунком, почти невесомым. Широкая удобная кровать с ортопедическим матрасом, подобранным специально. Мягкие пуховые подушки в шелковых наволочках. Свежее накрахмаленное белье, пахнущее лавандой.
Абсолютная тишина по вечерам, умиротворяющая. Только тихое размеренное дыхание Игоря рядом, сопящего во сне.
Сейчас Игорь спит там с ней, с молодой Викторией. В новой дорогой кровати, которую он специально заказал для неё из Италии. Гладит её округлый живот, где растёт его сын.
А я лежу на продавленном вонючем диване с торчащими пружинами. Слушаю как пьяные соседи яростно бьют посуду и надрываются матом. Дрожу от холода под тонким одеялом.
Горячие слёзы медленно текут из уголков глаз непрерывным потоком. Обжигающие дорожки стекают к вискам, щекочут кожу. Мочат волосы, делая их мокрыми и липкими.
Не вытираю их, не двигаюсь. Лежу абсолютно неподвижно, словно мертвец.
Плачу беззвучно, зажав рот ладонью. Долго, очень долго, пока не начинает болеть грудь.
Музыка сверху наконец стихает, обрываясь на полуслове. За стеной постепенно замолкают озлобленные голоса, переходят в невнятное бормотание.
Наступает относительная тишина, почти звенящая. Слышно монотонную капель воды где-то в трубах. Далёкий надрывный лай бездомной собаки. Шум редких машин с дороги, проезжающих мимо.
Медленно поворачиваюсь на бок. Подтягиваю колени к груди. Обхватываю руками, сжимаюсь в комок.
Закрываю глаза, проваливаясь в темноту.
Глава 9
Глава 9
Резко настойчиво стучат в дверь.
Поднимаю голову от подушки. Виски пульсируют тупой болью. Вчера так и не смогла уснуть, встала в три ночи и намывала все, до чего смогла дотянуться. Пол, стены, окна. Руки саднят, кожа на костяшках потрескалась Смотрю на телефон. Десять утра. Спала четыре часа.
Встаю с дивана. Пружины протестующе скрипят, одна всю ночь впивалась в бедро. Иду к двери босиком. Холодный линолеум обжигает ступни, вчера мыла его три раза, пытаясь отмыть въевшуюся грязь. Желтые пятна остались.
Смотрю в глазок. Алина стоит на площадке. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок. Лицо встревоженное. Губы поджаты.
Открываю дверь. Подруга резко влетает внутрь. Крепко обнимает меня. Прижимает к себе так сильно, что ребра болезненно сжимаются. Запах её духов кружит голову. Таких я себе никогда не покупала. Даже когда жила с Игорем.
– Почему не отвечала на звонки? – тихо спрашивает подруга, отстраняясь. Внимательно смотрит в глаза. – Я волновалась до дрожи.
– Телефон разрядился, – хрипло отвечаю. Голос садится от бессонной ночи и слез. – Забыла зарядить.
Это правда. Вчера плакала, потом все намывала. Телефон лежал разряженный. Не хотела его включать. Не хотела говорить с Кристиной бодрым голосом. Врать, что все хорошо.
Алина медленно проходит в комнату. Останавливается посреди. Оглядывается вокруг. Лицо каменеет. Смотрит на облезлые стены, которые я вчера пыталась отмыть.
– Господи, Маринка, – шепчет она. – Это же жуть какая-то.
Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Смотрю на подругу. Она здесь первый раз. Кристина видела. Артем видел. Алина нет. Специально не приглашала. Стыдно.
– Временно, – устало повторяю знакомые слова. Те же, что говорила дочери. – Найду работу, сниму что-то лучше.
Алина качает головой. Подходит к окну. Смотрит во двор. Лицо морщится от отвращения. Один из алкоголиков справляет нужду у мусорного бака. Расстегивает ширинку прямо на виду. Остальные громко хохочут.
– Здесь нельзя жить, – резко разворачивается подруга. – Ты слышишь меня? Нельзя.
Пожимаю плечами. Иду на кухню. Наливаю воду в чайник. Ставлю на плиту. Конфорка загорается неровным синим пламенем. Газ подается с перебоями, хозяйка говорила, что плита старая. Менять не будет.
Алина следует за мной. Останавливается в дверном проеме. Скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, как смотрела еще в школе, когда я отказывалась списывать контрольную.
– У меня есть предложение, – твердо говорит она. – Выслушай до конца.
Достаю две чашки из шкафчика. Ставлю на стол.
– Я дам тебе денег, – продолжает подруга. – Сколько нужно. Снимешь нормальную квартиру. В человеческом районе.
Качаю головой. Чайник закипает. Пронзительно свистит. Выключаю газ. Наливаю кипяток в чашки.
– Нет, – коротко отвечаю. – Не возьму.
– Маринка, не упрямься, – Алина подходит ближе. Запах духов усиливается. – Я не могу смотреть как ты здесь умираешь.
Протягиваю ей чашку. Беру свою. Дую на горячий чай. Обжигаю губы.
– У тебя своя жизнь, – тихо говорю. – Свои расходы. Я не стану обузой.
Двадцать четыре года была обузой для Игоря. Он так сказал в последний разговор.
“Ты была обузой. Тянула меня вниз. Своими разговорами о быте. Своим видом. Своим существованием.”
Не хочу быть обузой для подруги. Для дочери. Ни для кого. Лучше жить здесь. Одной. Свободной. Пусть в нищете, но не зависимой.
Подруга ставит чашку на стол. Не притрагивается. Пристально смотрит на меня.
– Тогда другой вариант, – выдает она. – У меня есть накопительный счет. Процент хороший.
Поднимаю взгляд. Вопросительно смотрю на нее.
– Положи туда свои деньги, – продолжает Алина. – Те, что дал Игорь. Пока будешь искать работу, они будут расти. Через полгода снимешь с процентами. Будет больше чем сейчас.
Сажусь на шаткий стул. Обхватываю чашку обеими руками. Тепло обжигает замерзшие пальцы. В квартире холодно, батареи еле теплые. Отопительный сезон формально начался, но в этом доме трубы старые. Тепла почти нет.
– Не знаю, – неуверенно бормочу. – Это все мои деньги.
Конверт с деньгами на полгода. Алина садится напротив. Наклоняется через стол. Берет мои руки в свои. Теплые мягкие ладони. С маникюром. Кожа нежная, ухоженная.
– Я же не чужая, – мягко говорит она. – Столько лет дружим. Доверяешь мне?
Смотрю в карие глаза подруги. Теплые. Знакомые с детства. Вспоминаю как мы вместе пошли в первый класс. Как я жила у нее неделю, когда мои родители развелись. Как она держала мою руку, когда я рожала Кристину, Игорь тогда уехал в командировку.
– Доверяю, – шепчу я.
– Тогда сделай это, – настаивает Алина. – Через полгода получишь больше. Сможешь снять приличное жилье. Пережить это время.
Молчу. Думаю. Считаю в уме.
– Если откликнутся на вакансии, устроюсь на работу, деньги мне понадобятся раньше, – медленно говорю.
– Снимешь когда нужно, – быстро отвечает подруга. – Счет не срочный. Можно в любой момент закрыть.
Сжимаю её пальцы. Неуверенно киваю.
– Хорошо, – выдыхаю. – Давай попробуем.
Потому что она права. Деньги должны работать. Через полгода будет больше. Я найду работу. Все наладится. А пока проживу на пенсию. Можно. Я умею экономить. Всю жизнь экономила.
Алина облегченно улыбается. Встает. Достает телефон из кармана.
– Поедем прямо сейчас, – решительно говорит она. – Банк работает до шести.
Иду в комнату. Переодеваюсь. Алина ждет у двери. Мы выходим. Спускаемся по лестнице. Резко воняет мочой. На стенах свежие непристойные надписи маркером. Вчера их не было. Рисуют по ночам.
Садимся в машину подруги. Новую иномарку. Салон пахнет кожей и освежителем воздуха. Сиденье мягкое, с подогревом. Едем молча. Я смотрю в окно. Постепенно появляются кафе, бутики. Центр города. Где я раньше жила. Где гуляла с Кристиной. Где ходила за продуктами в дорогой супермаркет.
В банке кладем все. Полностью. Потому что каждая тысяча должна работать. Приносить проценты. Через полгода будет больше. Накоплю еще. Съеду из этой дыры. Встану на ноги. Я смогу. Не первый раз сталкиваюсь с трудностями. Рядом со мной подруга, дочь. А больше никто и не нужен.
Телефон резко звонит на третий день после банка.
Вздрагиваю от неожиданности. Поднимаю взгляд от потрескавшихся ладоней, которые все еще саднят после вчерашней уборки. Тянусь к телефону дрожащей рукой. Незнакомый номер высвечивается на треснутом экране.
Нет, знакомый. Игорь.
Холод разливается по телу волной, начиная от затылка. Пальцы автоматически сжимаются на телефоне. Беру трубку, прижимаю к уху.
– Да? – хрипло выдавливаю.
– Слушай внимательно, – ледяной голос бьет по ушам острыми иглами. – Нашел в кладовке твои коробки. Хлам какой-то. Старые фотоальбомы. Облезлую шкатулку.
Сердце болезненно сжимается, пропускает удар. Фотоальбомы. Там все фотографии Кристины с самого рождения. Каждый важный момент жизни дочери, который я так тщательно фиксировала. Первая улыбка. Первый зуб. Первый неуверенный шаг. Выпускной бал в белом платье.
Шкатулка матери. Деревянная резная, которую она бережно передала мне перед смертью дрожащими руками. Единственное материальное напоминание о ней. Там золотые серьги с маленькими жемчужинами. Тонкая цепочка, которую мать носила сорок лет не снимая. Кольцо с синим камнем, подарок её матери. Как я могла их забыть?
– Игорь, подожди, – отчаянно выдыхаю, сжимая телефон до боли. – Это очень важные вещи. Я сейчас приеду. Сегодня же заберу. Дай только час.
– Поздно, – равнодушно обрывает, голос звучит скучающе. – Уже выбросил все на помойку. Час назад. Захламлять квартиру этим барахлом не намерен.
Мир резко качается, стены наклоняются под невозможным углом. Отчаянно хватаюсь за край стола свободной рукой. Ногти болезненно скребут по дешевому пластику, оставляя белые полосы.
– Ты что наделал? – шепот срывается с пересохших губ. – Там фотографии нашей дочери. Все детские фотографии Кристины. Украшения моей умершей матери. Мои дипломы, грамоты с работы.
– Мне абсолютно плевать на твой хлам, – холодно бросает Игорь, и я слышу как он зевает. – Нужно было своевременно забирать когда съезжала. Я четко предупреждал об освобождении жилплощади.
– Ты не говорил про кладовку! – истерично кричу в трубку, голос срывается на визг. – Ты сказал только про квартиру!
– Кладовка юридически является неотъемлемой частью квартиры, – ледяным тоном отчеканивает он. – Учи матчасть, безграмотная ты.
Резко сбрасывает.
Стою посреди убогой комнаты с мертвым телефоном в трясущейся руке. Смотрю на черный экран невидящим взглядом. Дыхание рваное, прерывистое, воздух застревает где-то в горле. Сердце бешено колотится, отдается в висках пульсирующей болью.
Фотографии. Все бесценные детские фотографии единственной дочери. Я так невероятно тщательно собирала их двадцать три года. Подписывала каждую дрожащей рукой. Вклеивала в красивые альбомы с золотым тиснением. Записывала даты, события, первые слова.
Шкатулка любимой матери. Она торжественно передала мне перед самой смертью, сжала мои пальцы костлявой холодной рукой. Прошептала слабым голосом: “Береги, доченька. Это все самое ценное, что у меня есть в жизни.”
Глава 10
Глава 10
Отчаянно хватаю старую куртку с продавленного дивана. Выбегаю из душной квартиры, не закрывая дверь. Стремительно спускаюсь по вонючей лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Выскакиваю на мокрую улицу. Холодный дождь хлещет по разгоряченному лицу ледяными плетьми. Промокаю насквозь за считанные секунды.
Отчаянно бегу к остановке на подгибающихся ногах. Нужный автобус чудом подходит через минуту. Запрыгиваю в последний момент, водитель недовольно косится. Еду стоя, мертвой хваткой вцепившись в холодный поручень. Пальцы белеют от нечеловеческого напряжения, костяшки выпирают острыми буграми.
Мучительно долго еду, каждая секунда тянется вечностью. Нервно смотрю в грязное окно. Дождь усиливается, превращается в настоящий ливень. Вода потоками стекает по стеклу, размывает город серыми разводами.
Наконец выскакиваю на знакомой остановке. Знакомый до боли район. Знакомые высокие дома. Здесь я безмятежно жила столько лет. Растила дочь. Готовила завтраки. Мыла полы. Ждала мужа с работы.
Стремительно бегу к бывшему подъезду, задыхаясь. Ноги скользят на мокром асфальте, чуть не падаю. Резко огибаю знакомое здание. Большие мусорные баки угрожающе стоят у задней облупленной стены. Четыре огромных переполненных контейнера с ржавыми боками.
Подбегаю к первому, сердце бешено колотится. Встаю на цыпочки, заглядываю внутрь. Черные пакеты с вонючим мусором. Картонные размокшие коробки. Старый строительный мусор, куски бетона.
Лихорадочно открываю второй контейнер дрожащими руками. Отчаянно рою мокрыми руками. Безжалостно отбрасываю тяжелые пакеты в стороны. Грязные коробки с плесенью. Что-то липкое и омерзительное пачкает замерзшие пальцы. Не обращаю внимания, продолжаю копаться глубже.
В третьем переполненном контейнере судорожно нахожу знакомую картонную коробку. Насквозь мокрая от проливного дождя. Разваливается прямо в трясущихся руках на куски.
Отчаянно открываю дрожащими пальцами. Фотоальбомы. Три толстых альбома с золотым тиснением. Дорогие обложки безжалостно порваны, изорваны в клочья. Страницы насквозь промокли, раздулись от воды. Достаю первый тяжелый альбом трясущимися руками. Осторожно открываю.
Фотографии безнадежно испорчены. Кристина в счастливый год жизни. Радостно улыбается беззубым розовым ртом. Пухлыми ручками тянется к фотоаппарату. Драгоценная фотография жестоко порвана пополам неровным разрывом. Небрежно склеена дешевым скотчем.
Лихорадочно листаю дальше трясущимися пальцами. Абсолютно все фотографии беспощадно испорчены. Специально порваны. Небрежно. Нарочно.
Это она. Это все она.
Отчаянно рою глубже, разбрасывая вонючий мусор. Судорожно нахожу шкатулку. Материнская деревянная резная шкатулка. Красивая крышка с узором безжалостно сломана пополам. Жалко висит на единственной погнутой петле.
Дрожащими руками открываю.
Абсолютно пусто внутри.
Драгоценных украшений нет. Ни золотых серег с жемчугом. Ни тонкого кольца с синим камнем. Ни маминой цепочки. Кто-то жадно забрал все ценное. Наглая консьержка? Нечистый на руку дворник? Кто-то из алчных жильцов? Любовница мужа?
Судорожно сжимаю сломанную шкатулку в посиневших руках. Огромный ком болезненно подступает к пересохшему горлу. Безжалостно душит, не дает дышать.
– Эй, вы там что делаете? – резкий грубый мужской голос раздается за спиной.
Медленно оборачиваюсь. Старый дворник угрюмо стоит в двух метрах. Хмурый старик в грязной замызганной спецовке. Подозрительно смотрит исподлобья.
– Ищу свои важные вещи, – хрипло выдавливаю, голос не слушается. – Их ошибочно выбросили.
Дворник презрительно хмыкает. Недоверчиво качает седой головой.
– Местные бомжи уже давно до вас порылись тут, – равнодушно бросает он, плюет в сторону. – Все мало-мальски ценное давно утащили. Ранним утром прибежали целой толпой. Как только свежий мусор вывалили.
Молча разворачивается. Неспешно уходит, шаркая стоптанными ботинками.
Безвольно стою у вонючего контейнера под проливным дождем. Ледяной дождь безжалостно льет все сильнее и сильнее. Мокрые волосы намертво прилипают к бледному лицу. Холодная вода непрерывно стекает за воротник куртки.
Бессильно достаю из контейнера промокшие альбомы дрожащими руками. Сломанную шкатулку. Продолжаю отчаянно рыться дальше. Нахожу промокший конверт. Совершенно мокрый. Разваливается на части в руках. Внутри дипломы. Мой красный диплом престижного института с отличием. Диплом о повышении квалификации. Почетные грамоты с государственной работы за добросовестный труд.
Судорожно собираю все что осталось. Крепко прижимаю к груди мокрой кучей. Медленно бреду к облупленной скамейке под ржавым навесом. Тяжело опускаюсь. Бережно раскладываю на коленях промокшие вещи.
Испорченные альбомы. Сломанную пустую шкатулку. Дипломы.
Все что осталось от прошлой благополучной жизни. От долгих лет никчемного брака. От давно ушедшей молодости. От перспективной карьеры, которую бездумно бросила ради призрачного семейного счастья.
Горячие слезы обжигающе текут по холодным щекам непрерывным потоком. Смешиваются с ледяной дождевой водой на лице. Соленые. Горькие. Бесконечные.
Безутешно рыдаю в голос. Надрывно всхлипываю, задыхаясь. Плечи мелко трясутся.
– Мамочка? – испуганный знакомый голос раздается совсем рядом.
Резко поднимаю мокрое лицо. Кристина потрясенно стоит передо мной в трех шагах. Насквозь мокрая под проливным дождем. Без зонта. Карие глаза испуганно распахнуты до предела.
– Кристина? – хрипло шепчу, не веря. – Ты откуда здесь взялась?
– Случайно ехала мимо по делам, – быстро выдыхает дочь, подбегая. – Случайно увидела тебя у помойки. Остановилась.
Тяжело опускается рядом на сырую скамейку. Крепко обнимает меня дрожащими руками. Прижимает к себе изо всех сил.
Молча показываю на жалкую кучу на коленях.
– Папа жестоко выбросил, – с трудом выдавливаю сквозь рыдания. – Абсолютно все. На вонючую помойку как мусор.
Кристина молча смотрит на испорченные вещи. Лицо мгновенно белеет, становится восковым. Дрожащими руками берет верхний альбом.
– Нет, – прерывисто шепчет она, качая головой. – Нет, нет, нет, только не это.
Лихорадочно листает альбом трясущимися руками. Горячие слезы обильно капают на промокшие страницы, оставляя мокрые следы.
– Это же абсолютно все мои детские фотографии, – надрывно срывается голос. – Все до единой. Как он мог так поступить?
– Бабушкины драгоценные украшения наглые бомжи украли, – безжизненно добавляю я. – Из шкатулки. Кто-то жадно забрал все золото ранним утром.
Дочь резко захлопывает альбом. Судорожно прижимает к груди обеими руками. Потрясенно смотрит на меня заплаканными глазами.
– Как он посмел? – прерывисто шепчет она сквозь слезы. – Как он вообще посмел так жестоко поступить с тобой?
Безучастно молчу в ответ. Смотрю в пустоту невидящим взглядом.
Кристина судорожно достает телефон из кармана мокрых джинсов. Яростно набирает знакомый номер. Резко прижимает к уху.
– Папа, – ледяным тоном выдает она. – Это я.
Напряженная пауза. Молча слушает что-то, сжимая челюсти.
– Ты действительно хладнокровно выбросил мамины бесценные вещи на грязную помойку? – голос становится жестче стали. – Фотоальбомы с абсолютно всеми моими детскими фотографиями? Бабушкину шкатулку с украшениями?
Долгая пауза. Лицо окончательно каменеет, становится чужим.
– Мне абсолютно плевать на твои жалкие оправдания, – холодно обрывает она, и голос звенит от ярости. – Ты последняя мерзкая сволочь. Я искренне тебя ненавижу всеми фибрами души.
Яростно сбрасывает. Швыряет телефон обратно в сумку.
Отчаянно обнимает меня. Невероятно крепко. Намертво прижимает к себе.
– Немедленно поехали ко мне, мамочка, – решительно говорит она сквозь слезы. – Сейчас же. Тщательно высушим фотографии дома. Обязательно попробуем восстановить хоть что-то.
Безнадежно качаю головой, не веря.
– Бесполезно уже поздно, – надрывно шепчу. – Они безвозвратно испорчены. Невозможно восстановить.
– Обязательно попробуем, – упрямо настаивает дочь, сжимая мои плечи. – Вдруг хоть что-то получится спасти.
Медленно поднимаемся на подкашивающихся ногах. Бережно собираем жалкие остатки. Молча ждем такси. Едем в гнетущем молчании.
Дочь молча везет меня к себе в квартиру. Поднимаемся в лифте. Артем встревоженно открывает дверь. Видит нас насквозь промокших. С испорченными альбомами в руках.
– Господи, что случилось? – испуганно выдыхает он, широко распахнув глаза.
Кристина коротко объясняет сбивчивым голосом. Артем мрачнеет на глазах, челюсти сжимаются.
Осторожно раскладываем драгоценные фотографии на большом столе. Отчаянно пытаемся аккуратно разделить поврежденные слои бумаги. Медленно. Осторожно. Дрожащими пальцами.
Мучительно работаем целый час. Потом второй. Отчаянно спасаем что можем из этого кошмара.
Кристина безутешно плачет навзрыд, уткнувшись в ладони. Я больше не плачу. Слезы окончательно закончились, высохли.
Дочь бережно складывает спасенные потрепанные фотографии в новый прозрачный файл. Протягивает мне дрожащими руками.
– Держи, мамочка, – надрывно шепчет она сквозь слезы. – Это все жалкое, что удалось спасти из прошлого.
Молча беру тяжелый файл. Судорожно прижимаю к груди обеими руками.
– Спасибо тебе, солнышко мое.
Артем молча отвозит меня обратно домой на машине. Довозит прямо до облупленного подъезда. Помогает осторожно выйти, поддерживая под руку.
– Крепитесь изо всех сил, – тихо говорит он, сочувственно сжав мое плечо. – Обязательно все постепенно наладится.
Безжизненно киваю, не веря. Медленно захожу в вонючий подъезд. Тяжело поднимаюсь по грязной лестнице. Дрожащими руками открываю дверь холодной квартиры.
Включаю тусклый свет. Безвольно бреду в комнату. Осторожно кладу драгоценный файл с фотографиями на шаткий стол.
Тяжело опускаюсь на продавленный диван. Долго смотрю на файл невидящим взглядом.
Тридцать жалких фотографий из ста бесценных. Это все что осталось от прошлого.
Безвольно ложусь на диван. Медленно поворачиваюсь к облезлой стене лицом. Плотно закрываю глаза.
За тонкой стеной резко начинается истошный крик. Соседка яростно орет на пьяного мужа. Громко бьет посуду с грохотом.
Не реагирую совершенно. Лежу абсолютно неподвижно, как мертвая.
Телефон настойчиво вибрирует. Сообщение от Кристины высвечивается:
“Мама, ты благополучно доехала? Напиши пожалуйста срочно.”
Пишу короткий ответ онемевшими пальцами: “Доехала. Спасибо. Ложусь спать.”
Отключаю телефон. Кладу на пол.
Лежу в темноте с широко открытыми глазами. Смотрю в облезлый потолок. Желтые разводы от протечек медленно расплываются в наступающей темноте.
За окном пьяные алкоголики громко орут непристойные песни. Разбивается очередная бутылка с громким звоном.
Внутри абсолютная ледяная пустота.
Дорогие читатели!
Ваша поддержка очень важна!
Поставьте пожалуйста лайк (“Нравится”) ⭐️ на странице книги.
Подпишитесь, пожалуйста, на мою страничку (если еще не сделали этого), чтобы в числе первых узнавать о новостях и обновлениях, а также о новых книгах.
Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять!
