Текст книги "Мисс Исландия"

Автор книги: Аудур Олафсдоттир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Он бормочет свое стихотворение.

– Вот еще вопрос: «сильный» или «мощный»?..

Поэт зажигает трубку, берет из шкафа книгу и листает в поисках нужного стихотворения. Он сменил сигареты Chesterfield на трубку. Читает про себя несколько строк, закрывает и откладывает книгу.

– Я никогда не переживу зиму смерти, – говорит он, поднимаясь.

Он признается, что думал заглянуть в редакцию газеты и узнать, не в печати ли номер.

– Может, вполне достаточно того, что есть?

– «Вполне достаточно» – неподходящие слова, Гекла.

Он снова садится на кровать и закрывает лицо руками.

– Текст слишком спокойный. Его структура предсказуема, не хватает отточенности слов, глубины и выразительности формы. Лучше бы перенести публикацию. Попрошу их пока подождать.

Сев рядом, обнимаю его.

– Я не знаю, где мое место среди поэтов, Гекла. Знаю только, что у меня есть место за столиком в «Мокко».

Он смотрит мимо меня.

– Мне кажется, ко мне относятся как к одному из них, но в то же время не совсем. Когда я показал стихотворение Стефниру, он похлопал меня по плечу и сказал, что у меня есть способности.

Я глажу его по голове.

– Мне никогда не сравниться со Стефниром. Мне до него далеко. Я способный, но не более.

Он трясет головой.

– Вчера вечером Стефнир читал нам начало романа, над которым сейчас работает.

Поэт обходит комнату и возвращается. Подыскивает нужные слова. Останавливается передо мной и смотрит.

– Это сильнее, чем пишет Халльдор. Возможно, мы говорим сейчас о новом нобелевском лауреате, Гекла.

– Он уже что-то опубликовал?

– Еще нет.

– Уж не потому ли, что много пьет и мало пишет?

Поэт делает вид, что не слышал моих слов. Он подходит к окну и некоторое время молчит.

– Быть поэтом – большой труд, Гекла. Вдохновение не приносит дохода. Чтобы заработать деньги, разгружают суда или роют канавы. Работают на цементном заводе, ловят и разделывают китов, строят и ремонтируют мосты. Но стихи сочиняют не прибыли ради.

Он берет и зажигает трубку.

– Серьезные поэты жертвуют личной жизнью во имя призвания. Стефнир не помолвлен. Мне же, в отличие от некоторых поэтов, нужно заботиться о девушке.

– А мы помолвлены?

– Нет, но к этому все идет.

Он улыбается.

– Все знакомые поэты мне завидуют. Рассказал им, что тебе предложили участвовать в конкурсе «Мисс Исландия», и они захотели узнать, каково это – жить с красавицей.

– И каково же?

Он подходит ко мне и обнимает.

– Поскольку в доме появилась женщина, пришлось повесить зеркало.

Я осматриваюсь: действительно, на стене рядом с платяным шкафом появилось маленькое зеркало.

– Не слишком высоко? – спрашивает поэт заботливо.

Он подходит к проигрывателю, достает пластинку из конверта и ставит «Love me tender».

Скрипит игла.

– Если бы поэты знали, что я слушаю Элвиса вместе с девушкой?! Могу я пригласить мою музу на танец?

Белый цвет

Я долго ждала у дверей в подвал, но никто не открывал. Уже собравшись уходить, увидела, как возвращается подруга с коляской, огибая наледи. Она бледная, и щеки холодные.

– Хотела посмотреть на людей. А еще ходила в мастерскую к художнику. Захотелось вдруг сказать ему, что я его понимаю. Пришлось идти пешком, потому что с коляской в автобус не пускают. Из-за того, что автобусы переполнены, а также потому, что за коляску можно зацепить чулки.

Я помогаю ей войти, она снимает с дочки комбинезон и шапку. Ставит ее бутылочку в кастрюлю, чтобы разогреть, и говорит, что сварит кофе. Беременность подруги уже становится заметной, под юбкой проглядывает животик. Мне приходит в голову, что платье-сарафан от Йона Джона ей сейчас как раз подойдет.

– Ты встретилась с художником?

– Да, он был очень любезен. Взял меня за руку мозолистой рукой. От ручки кисти, как он объяснил.

Я сказала, что у меня есть три его картины, и он попросил их описать. Сразу их опознал, упомянув, что там, где писал одну из них, до сих пор хранит в расселине банки, скипидар и тряпки. Что оставил на краске отметины от ручки кисточки, а если я очищу одну из картин скипидаром, то найду под ней совсем другую картину. О ней никто не знает, кроме него. И меня. Теперь еще и тебя, Гекла. Я держала Торгерд на руках, и он назвал ее красивым ребенком. Хотя она капризничала. Он спросил о рамах, потому что многие картины ими испорчены. Я описала рамы, и он остался доволен. Рассказала ему, что живу в подвале, где пять месяцев не видно солнца. Но свет в его картинах спасает положение и освещает гостиную. Он был рад это услышать. Я хотела сказать освещает мою жизнь, но боялась расчувствоваться. Когда он признался, что сложнее всего с белой краской, потому что цвет очень проницаемый, мне пришлось отвернуться, чтобы вытереть глаза. Он говорил такие красивые вещи, Гекла. Извинился, что нет кофе, и, чтобы загладить эту неловкость, поведал еще одну тайну: под белой краской зеленая. Теперь мы трое об этом знаем, он, я и ты. Уже собравшись прощаться, я призналась ему, что боюсь, что муж продаст картины, чтобы купить цемент для фундамента нашего нового дома. Он в ответ предложил, что купит их сам, и у мужа будут деньги на цемент.

Она сидит за кухонным столом с вертлявым ребенком на коленях и некоторое время молчит. Время от времени пристально посматривает на меня.

– Ты все еще не сказала поэту, что пишешь?

Могла бы также спросить: он знает о звере, который живет в тебе, и ждет, когда ты его выпустишь? Понимает поэт поэта?

– Он меня не спрашивал.

– А ты ходила с ним в «Мокко»?

– Один раз заикнулась об этом.

– И что он сказал?

– Что туда никто с девушками не ходит. К тому же он считал, что я не пью кофе.

– Мужчины рождаются поэтами. И уже к конфирмации осознают неизбежность своей роли быть гениями. Независимо от того, пишут они книги или нет. Женщины созревают и заводят детей, которые мешают им писать.

Она встает и сажает ребенка в кроватку, заводит музыкальную шкатулку.

Затем рассказывает сон, приснившийся ей ночью.

– Мне приснилась полная миска свежеиспеченного хвороста, и я не знаю, как толковать этот сон. Боюсь, что это дети. Моя жизнь кончилась, когда я снова забеременела. Я превратилась в женщину, которая живет в подвале напротив. Она перестала ходить в магазин.

«Мисс Северное сияние»

Потом он вдруг ушел в море. Мой моряк.

Проливной дождь и штормовой ветер, посетителей в ресторане совсем мало. Он появляется в дверях зала с вещмешком в руке, смотрит на меня, и я сразу понимаю, что он пришел попрощаться. Говорит, что в последнюю минуту освободилось место на корабле, который идет в Роттердам, отправление сегодня вечером. С серьезным видом он протягивает мне ключи от комнаты, чтобы я забрала кота и машинку. От комнаты он отказался.

– Мне бы в любом случае отказали.

Не спрашиваю, планирует ли он возвращаться.

Он предлагает мне забрать любые книги и просит оказать ему услугу, переправив оставшиеся вещи автобусом его маме.

Крепко прижимает меня к себе и уходит, сославшись на то, что торопится.

Как только я вставляю ключ в замочную скважину, раздается мяуканье. Кот встает и потягивается. Наклоняюсь, чтобы его погладить. Один растолстел.

Книги стопками разложены на столе, а посреди комнаты на полу стоит открытая картонная коробка, на самом верху в ней я различаю упакованное оперение.

Мое внимание привлекает длинное платье без рукавов, разложенное на кровати. Я щупаю материал. На платье письмо, адресованное Гекле.

Открываю и читаю:

Примерь платье.

Я увидел в модном журнале фотографию Жаклин Кеннеди в таком платье и сделал выкройку. Ее платье было белым, твое – зеленое, как северное сияние. Уже слышу твой вопрос: куда я в нем пойду? Чтобы надеть красивое платье, тебе не нужен повод, Гекла. Ты «Мисс Северное сияние».

Напишу тебе, когда получу работу в театре.

Твой Д. Й. Джонссон.

Р. S. Отдай швейную машинку Исэй. Прилагаю две выкройки рождественских платьев, одно для девочки тринадцати месяцев, другое для женщины на четвертом месяце беременности.

Когда я возвращаюсь с котом, печатной машинкой и платьем, поэта нет дома, он ушел в «Мокко». Прячу машинку в чемодан под кроватью. Кот изучает комнату, затем запрыгивает в кровать, сворачивается калачиком.

Платье вешаю в шкаф.

Поэт приходит домой, когда я варю рыбу.

Он считает, что кот может спокойно выбираться через окно, далее по водосточному желобу, а оттуда на крышу соседского гаража.

Он проводит рукой по пластинкам, которые я кладу на кровать, берет одну из них и рассматривает конверт.

– Боб Дилан, – объявляет он, переворачивает и читает на обороте. – Это явно не Рахманинов.

Когда я, помыв посуду, возвращаюсь в комнату, платяной шкаф открыт. Поэт хочет знать, почему там висит длинное бальное платье. Говорит, что собирался повесить свой пиджак, а там эта развевающаяся роскошь.

– И ни одних свободных плечиков.

Мелодии для моряков

Поэт взволнованно ходит по комнате.

Говорит, что слушал радио и случайно услышал мой привет в «Мелодиях для моряков».

– С любовью для Д. Й. Джонссона с грузового судна «Лаксфосс».

И теперь хочет знать, что все это значит.

– Я только хотела его поддержать. С ним плохо обращаются. И он страдает морской болезнью.

– Ты – моя возлюбленная. И я не готов тебя ни с кем делить. Даже с «Мелодиями для моряков».

Он задумывается.

– Это ведь был не тривиальный матросский вальс, который обычно заказывают, а «Битлз», «Love Me Do». Это нельзя не заметить.

Он выключает радио и, сделав круг по комнате, переходит к самому главному.

– Вы с ним спали?

Я размышляю, применимо ли слово «спали» к ложбине, поросшей дикой геранью за насыпью овчарни.

– Однажды.

– Боже мой… Не верю.

Он носится туда-сюда по комнате, обхватив голову руками, открывает окно и тут же закрывает, ищет пластинку, вынимает ее из конверта, но не ставит Шостаковича, а кладет его обратно в конверт, ищет книгу в шкафу, помедлив, достает «Собрание проповедей» Йона Видалина. Неужели хочет найти ответ у Бога? Он быстро листает книгу, возвращает ее в шкаф и подходит к письменному столу.

– А я-то думал, что женщины его не интересуют.

– Это случилось, когда мы были подростками.

Я задумалась.

– Нам просто захотелось попробовать. Без всякой задней мысли.

Я могла бы добавить: мы даже не всю одежду сняли.

– И как давно это случилось?

– Пять лет назад.

– Он был первым?

– Да.

– И ты, вероятно, тоже была его первой любовью?

– Я бы не говорила о любви…

По крайней мере, о большой любви, подумала я.

Он прерывает:

– Женщины никогда не забывают своих первых.

– Но ведь мы же были подростками.

– И ты всегда будешь единственной женщиной в его жизни…

Молчу.

– Разве не так?

– У него еще есть мать…

Я подхожу к нему и обнимаю.

– Прости.

Глажу его по щеке.

– Давай помиримся.

Поэт успокаивается и включает радио. Передают скрипичный концерт в исполнении Государственного академического симфонического оркестра из Москвы.

Набив трубку, он тянется к книжной полке и достает «Голод».

– Иногда по выходным мама делала шоколадный пудинг Royal. Нужно только купить миксер и миску.

От моего сознания до твоих губ

Ветер усиливается, штормит, а кота нигде не видно. Я зову его, но он не откликается. После безуспешных поисков в квартале я решила проверить, не пошел ли кот по старому адресу. Однако и там его не было. На обратном пути захожу в «Мокко» спросить у поэта насчет Одина. На запорошенном тротуаре перед кафе извивается дождевой червяк, что удивительно в это время года.

Иду прямо к столику, за которым сидят поэты. При моем появлении компания замолкает.

Поэты теснятся, освобождая мне место, но сесть я отказываюсь. Старкад встает, и мы вполголоса разговариваем.

Об Одине он ничего не знает.

– Увидимся позже, – говорит он, привлекая внимание собратьев по перу к нашему разговору. Они молча наблюдают.

– Мне было неловко, – признается он дома поздно вечером. – Когда ты вдруг появилась. Словно пришла за мной.

Он снимает свитер и проводит рукой по волосам.

– Мы обсуждали Стейна Стейнара, – говорит он, обнимая меня. – От моего сознания до твоих губ бездорожное море.

А ты им понравилась. Меня так и распирало от гордости, когда ты появилась в красном берете и с распущенными волосами. Эгир Скальдайокуль сказал, что ты похожа на участницу французского Сопротивления, а Дади Драумфьорду ты напомнила молодую необъезженную кобылку.

Он улыбается мне.

– У меня самая красивая девушка.

Он садится на кровать, оставляя место для меня. Затем снова принимает серьезный вид.

– У Стефнира тут возникли проблемы.

– А что такое?

– Он потерял рукопись, над которой работал. Кажется, забыл в ресторане. Кроме начального отрывка, который он нам читал, никому ее не показывал, но говорил, что она почти закончена. Осталось только отредактировать.

Когда через несколько дней он хватился пропажи и вернулся в ресторан, рукописи там не было, и никто не признался, что ее видел. Теперь он думает, что мог забыть и в другом месте, но, где именно, не помнит. Уехал к маме утопить свои печали.

Затем поэт поворачивается ко мне.

– Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая? Он улыбается мне и достает из шкафа «Одиссею». – Ты моя Пенелопа.

Ночью мне кажется, что за входной дверью кто-то мяукает.

Я сажусь.

– Гекла, я спущусь открою, – говорит поэт.

«Лаксфосс»

Д. Й. Джонссон не возвращается на «Лаксфоссе» из Роттердама.

Команда была слишком пьяна, чтобы заметить, когда он исчез, и никто на борту не знал, что с ним стало. Судно вышло в море без него.

– Больше он никогда у меня работу не получит, – говорит капитан, когда я спрашиваю его о судьбе моего моряка.

Мне разрешают позвонить его матери из «Борга». Она хорошо меня помнит. Объясняю, что отправила ей коробку с автобусом. Она спрашивает, как я считаю, вернется ли ее сын. Отвечаю, что не знаю. Она описывает сына хорошим и добрым и говорит о нем в прошедшем времени, словно он умер. У него были карие глаза и темные волосы. Он набрал фиалок и поставил их в пузырек из-под ванильного экстракта, хотел, чтобы его окружала красота. Он рисовал радугу. У него в руках все спорилось. Я купила материал на занавески, а когда однажды вернулась с работы, он их сшил и повесил на кухне. Ему было десять лет. Я даже не учила его шить на машинке, он все сам. Он был веселым ребенком, но ему не давали прохода. Ребята слышали, что говорят у них дома. Он был изгоем. Дети безжалостны, но взрослые еще хуже.

Поэтический слух

На покрытой гофрированным железом крыше серебрится иней, и по ней трудно передвигаться. Обремененная котятами, кошка уже не решается прыгать на соседский гараж. Поэтому я выпускаю ее по утрам, когда ухожу на работу. Она провожает меня, затем возвращается. Когда я вечером прихожу домой, она ждет меня у двери.

Вечером я варю рыбу с картошкой для кота и нас с поэтом. На это не требуется много времени. Выпиваю на ужин стакан молока. Иногда варю рисовую кашу, и мы едим ее с ванильным сахаром.

Поэт говорит, что подумывает бросить работу в библиотеке и устроиться ночным сторожем.

– С библиотечной работой у меня совсем нет времени писать, – поясняет он. – К тому же еще вопрос, подходит ли эта обстановка для вдохновения.

Он узнал, что отелю напротив дома, где живет Аки Хваннгиль, требуется ночной сторож. Аки как раз работает над сборником стихов, и, по его словам, лучшие идеи приходят к нему именно ночью.

– Невозможно сочинять, если тебя постоянно отвлекают.

– А как насчет утра, до того, как ты уходишь в библиотеку?

– Утро не мое время, Гекла.

Когда поэт засыпает, я вылезаю из кровати, зажигаю лампу на письменном столе и открываю книгу.

Внезапно он открывает глаза. Сначала тихо лежит и наблюдает за мной, затем приподнимается. Хочет знать, что я читаю. Я протягиваю ему книгу, он рассматривает обложку, листает для вида и читает название.

Смотрит на меня.

– Это одна из книг твоего гея?

Хмурится.

– Иногда то, что ты читаешь, Гекла, ранит мой поэтический слух, – говорит он, снова ложится и отворачивается к стене.

Если женщина не хочет, чтобы ее считали слабым или вторым полом, она должна иметь работу и счет в банке.

Я думаю: у меня есть и то, и другое, но зарплата такая низкая, что мне никогда не удастся накопить на билет за границу.

С приветом от тоскующего

Почтальон стоит на талом снегу на фоне рассвета цвета снятого молока и протягивает мне открытку. Гекла Готтскальксдоттир, читает он, и я знаю, что ему хочется спросить, кто это шлет мне открытки с красными тюльпанами и пишет, что скучает. Вторая открытка приходит через две недели. На ней Фредерик Девятый в полном облачении.

Я обзавелся работой и жильем.

– Вижу, ты получила еще одну открытку от своего гея, – говорит поэт.

Потом приносят письмо в конверте. Он пишет, что сначала снимал комнату с завтраком, а теперь просто снимает комнату.

Затем признается:

Я познакомился с мужчиной, Гекла.

Потом начинаются посылки с книгами, по книге в каждой посылке. Хожу за ними на почту.

В последующие недели получаю «Последние истории» Карен Бликсен (на вложенной в книгу открытке мой друг сообщает, что она также писала под псевдонимом Исак Динесен), «Улица моего детства» Тове Дитлевсен и «Свет» Ингер Кристенсен.

Собираю слова

Однажды ночью просыпаюсь с желанием сочинять.

Сажусь на кровати, рядом горячее тело поворачивается на другой бок и укутывается в одеяло, набитое утиным пухом. Дышит глубоко и спокойно. Кот спит в нише под окном. На будильнике пять, и папа идет в овчарню кормить овец. Ночью ветер распахнул окно, на подоконнике белая корка. Набрасываю на плечи кофту поэта и иду на кухню за тряпкой, вытираю.

Мокрый снег стекает по стеклу, вожу пальцем ему вслед. На улице пустынная тишина, только чайка кричит.

Достаю из-под кровати печатную машинку, иду на кухню, ставлю машинку на стол и вставляю в каретку бумагу.

У меня в руке дирижерская палочка.

Могу зажечь звезду на черном небосводе.

Могу ее погасить.

Этот мир – мое изобретение.

Час спустя в дверях кухни стоит поэт в одних трусах. За ним приходит кот.

– Что ты делаешь? Пишешь? Я проснулся, а тебя нет. Я искал, но ты как сквозь землю провалилась.

Поэт – словно утомленный путник, пришедший издалека, словно не спал за стеной, а ходил по плоскогорью в поисках заблудшей овцы и нашел ее там, где меньше всего ожидал. Разве что искал меня во сне?

Он рассматривает листки на столе.

– Ты пишешь стихи?

Я смотрю на него.

– Только несколько строк. Не хотела тебя будить.

– Мне так не кажется. Здесь целая стопка бумаги.

Кот стоит у пустой миски, я встаю, достаю из холодильника молоко и наливаю в миску.

– Почему ты не сказала мне, что пишешь?

– Ждала подходящего случая.

– Что-то уже опубликовала?

Я в смущении.

– Да. Несколько стихотворений.

– Несколько стихотворений?

Он растерян и встревожен.

– Говоря конкретно – четыре стихотворения и два рассказа.

Он выдвигает табуретку и садится.

– Мое стихотворение лежит в редакции социалистической газеты три месяца, а у тебя уже опубликовано четыре стихотворения и два рассказа. И где опубликовала, позволь спросить?

– «Биртингур», «Моргунбладит», еще журнал издательства «Язык и культура».

Мне неловко.

– И два стихотворения в «Тиминн», – добавляю я, немного подумав.

– Пока я только пытаюсь, моя девушка – «Мисс Северное сияние», как тебя называет твой гей, – уже опубликовалась во всех ведущих газетах и журналах страны.

– Ну, это преувеличение. Кроме того, я печаталась под псевдонимом. Использовала мужское имя.

Он рассматривает меня с серьезным видом.

– А могу я поинтересоваться, под каким псевдонимом?

Я в замешательстве.

– Сигтриг из Саурар.

Он встает.

– Так это ты Сигтриг из Саурар. А мы-то думали, что это кто-то из нас. Но никак не могли понять, кто именно.

– И одно стихотворение как Бара Нотт.

– А мы решили, что Бара Нотт – это Эгир Скальдайокуль. Он так гордился собой, когда мы упомянули рассказ в «Моргунбладит». Всем своим видом давал понять, что знает больше, чем говорит. Только набивал трубку и молчал. Однако рассказ отличался от всего, что он нам когда-либо читал.

– На самом деле это мой ранний рассказ. Я сочинила его в восемнадцать. Сегодня пишу совсем иначе.

Поэт снова садится на табуретку и прячет лицо в ладони.

– Ты пишешь длинный текст? – спрашивает он тихо. – Я имею в виду – длиннее рассказа?

– Я собиралась рассказать тебе, что пишу, но хотела сначала закончить роман. Знала, что ты захочешь прочесть, но тогда у меня пропадет желание его дописывать.

Он смотрит на меня с недоверием.

– Ты пишешь роман?

– Да.

– Целую книгу?

– Да.

– Толстую?

Я колеблюсь.

– Больше двухсот страниц?

– Около трехсот.

Моторист, наш сосед, включил радио на всю катушку, чтобы не пропустить прогноз погоды. Мне нужно одеваться и идти на работу.

– Это твой первый роман?

– Я закончила две рукописи. Одна из них сейчас у издателя. Жду от него ответа.

Поэт подыскивает слова.

– Оказывается, поэт не я, а моя возлюбленная.

Он открывает холодильник, достает молоко и наливает себе в стакан.

Кот мяукает, его миска пуста.

– И скрывала это от меня. А я ни о чем не подозревал. Чувствую себя так, словно отстал на целый класс. Ты обогнала меня. Ты блестящий ледник, а я земляной холм. Ты опасна, я безвреден.

Мои объяснения не возымели действия. Поэт выбит из колеи.

– А гей об этом знает? О том, что ты пишешь?

– Да.

– И Исэй?

– Да.

– Все, кроме меня, знают, что моя девушка поэтесса.

Он стоит потупив взгляд.

– Ты приехала в город стать поэтом?

– Нет, работать.

Он встает.

– Я даже не подозревал, что ты хочешь стать одной из нас, Гекла.

Подхожу к нему, обнимаю и говорю:

– Пойдем ляжем.

И думаю: пойдем в кровать и накроемся одеялом, набитым перьями ворона, набитым черными перьями.

Моя рукопись

Поэт стоит у письменного стола и держит в руках лист бумаги. На проигрывателе крутится «Реквием» Моцарта.

Его губы шевелятся.

Он читает мою рукопись.

Кладу рубашки, которые забрала из прачечной по пути с работы, подхожу к нему и забираю лист.

– Я читал твою рукопись.

– Она еще не закончена. Я же просила пока не читать.

Стеклянная пепельница полна окурков.

Открываю окно.

– Ты не ходил на работу?

– Нет, плохо себя чувствовал. Уведомил, что болен.

Он садится на кровать, сажусь рядом с ним.

– Если бы все было как обычно, Гекла, я бы пришел домой обедать.

Он смотрит на меня.

– А ты не поставишь варить картошку, как делают другие женщины?

Я ничего не говорю.

Поэт убирает пластинку с проигрывателя и включает радио. Передают объявления.

Продается подержанный холодильник.

Выключает радио.

– Нет, Гекла, ты не хочешь быть обычной женщиной.

Он встает и опирается рукой о стену. Склоняет голову на грудь. После трех недель переменной погоды наступила оттепель, по гофрированной крыше барабанит дождь.

– Тебя никто не просит писать. Зачем тебе это нужно?

Я слежу, как он надевает брюки и свитер.

– Ты уходишь? Разве ты не болен?

Поэт не отвечает, меняет тему.

Хочет знать, не донимает ли меня по-прежнему идиот в «Борге».

– Да, как раз вчера приставал с расспросами.

– Что хотел?

– Спрашивал, помолвлена ли я.

– И что ты ответила?

– Как есть. Что не помолвлена.

Ведь я действительно не помолвлена.

– Сколько ему лет?

– Он средних лет. Вдвое старше меня. Отец семейства.

– Такие хуже всего. Мне не безразлично, что тебя выставят напоказ увеселения ради. Это низко – продавать женщин. Капитализм в худшем своем проявлении. «Мисс СССР» ведь на такие конкурсы не ездит? «Мисс Румыния»? «Мисс Куба»?

Он смотрит на меня.

– Я не собираюсь в этом участвовать. И неоднократно ему об этом говорила. Но он выжидает.

Поэт резко меняет планы. Надевает пальто и отправляется на встречу с другими поэтами.

Одно предложение важнее моего тела

Поэт заявляется домой почти в три часа ночи. Держит в руках бутылку водки в коричневом бумажном пакете.

Старкад из Хверагерди пьян.

Он взмахивает рукой и спотыкается о стул; с усилием пододвинув его к письменному столу, садится и открывает записную книжку. Никак не может снять колпачок с ручки.

– Я всего лишь шелуха, – доносится его голос.

Встаю и иду к нему.

Написав «я всего лишь шелуха» на листе бумаги, он с трудом надевает колпачок на ручку и отпивает из бутылки.

– Ты его любишь?

– Кого?

– Гея. Он к тебе подкатывает? Хочет и со мной спать?

– Не говори так о нем. Кроме того, он уехал.

Поэт делает попытку снять брюки, но наступает на штанину; ему трудно удерживать равновесие, подтяжки спущены.

– А ты не хочешь узнать, какое у меня любимое слово? Ты же меня ни о чем не спрашиваешь…

Неизвестно, что ты думаешь; я по тебе вижу, ты всегда что-то сочиняешь, даже когда не пишешь, мне знаком твой отстраненный взгляд; ты одновременно здесь и где-то в другом месте, даже в наши самые интимные моменты…

– Это не так, Старкад.

– Ты ничего не показываешь. Когда живешь с вулканом, чувствуешь, что внутри бурлит лава…

Знаешь, Гекла, ты разбрасываешь во все стороны большие камни… которые уничтожают все, что оказывается… ты труднопроходимая каменистая местность… мне нечего тебе…

Забираю у него бутылку.

Он ложится на кровать.

– Писанина для тебя важнее, чем я, одно предложение важнее моего тела, – бубнит он.

Не удержавшись, сажусь за стол и записываю: одно предложение важнее моего тела.

Он тянется за бутылкой.

– Как тебе удается?

– Удается что?

– Генерировать идеи.

Он не ждет ответа и продолжает:

– Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая?

– Говорили. Ты сам несколько дней назад.

– А ты знаешь, что чайки замолкают, когда тебя видят?

– Хочешь, сварю тебе яйцо?

Днем ранее поэт принес домой три яйца в бумажном пакете.

Он идет за мной на кухню и садится, опершись локтями о стол и спрятав лицо в ладони.

– Я… украдкой… смотрю на тебя… когда ты спишь… пытаюсь тебя понять, – слышу я его лепет. – И тогда мне кажется… что мы с тобой ровня… Покаты спишь. Тогда ты… не пишешь… и тогда ты не… лучше поэт… чем я… И…

Послушай, Гекла

Когда я прихожу домой, поэт не спит.

Он сидит на кровати с котом в руках, но вскакивает, чтобы меня встретить. Я сразу вижу, что он убрал в комнате, опустошил пепельницу и заправил постель, даже помыл пол. Замечаю также, что он побрился и повязал галстук.

На столе лежит букет желтых роз, он берет его и протягивает мне.

– Прости меня. Я не заботился о своей девушке. Он обнимает меня.

– Я так боялся, что ты не вернешься, Гекла. Что ушла от меня.

– Зашла по пути домой в магазин, – говорю я, вынимая хлеб и молоко.

Кот прыгает на пол и встряхивается.

У нас нет вазы, и я осматриваюсь, ищу, во что бы поставить цветы. Бутылка, которую поэт принес ночью домой, пуста. Но роз семь, а в горлышко проходит только три. Вряд ли найдется ваза у холостяков на мансарде, остается постучать к женщине, живущей этажом ниже, она сдает комнаты. Держу в руках букет роз.

Она смотрит на меня с подозрением. Одна женщина просит другую одолжить ей хрустальную вазу.

– На сколько? – спрашивает она.

Я могла бы спросить в ответ: как долго проживут розы?

– На пять дней, – отвечаю я.

Жду, что она спросит, насколько велика вероятность, что поэт разобьет ее вазу.

Когда я поднимаюсь, поэт поставил «Love me Tender». Он освобождает место на краю кровати, я сажусь рядом с ним, и он берет меня за руку.

– Они спрашивали о тебе.

– Кто?

– Поэты. Не заглянешь ли ты снова. Я рассказал, что ты тоже пишешь. Для них это стало неожиданностью. Стефнир хочет с тобой встретиться.

Он смотрит на меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

Он говорит, что болит голова и от любого звука возникает громкий шум, даже от кошачьего мяуканья.

На кровати лежит открытый сборник стихов Стейнгрима Торстейнссона. Он уже выбрал строфу, чтобы мне прочитать.

– Вот, послушай, Гекла.

 
Улыбаются мне синие-синие
глаза невесты моей красивые.
Не сравнятся с ними никогда
неба синь, незабудки синева.
 

Рождение острова

…А иногда острова поднимаются из моря, там, где прежде была бездонная глубина.

Йонас Халльгримссон, журнал «Фьёльнир», 1835

Меня позвали к телефону на работе.

– Звонит твой отец.

Я стою с фартуком на шее и телефонной трубкой в руке.

– Началось извержение, Гекла. В море, там, где нет суши.

Оказывается, ему звонила сестра Лолла и сообщила, что небо затянуто белым паром.

– Еще до того, как это попало в новости.

Она сказала, что извержение стало для всех неожиданностью. Ее муж днем ранее как раз где-то там ставил сети, но ничего необычного не заметил. Хотя, конечно, он обратил внимание, что там не было китов и птицы не пикировали в море в поисках еды. Накануне вечером ей позвонила подруга с востока, она выкапывала картошку и почувствовала запах серы. Сестра с подругой связали запах с надвигающимся извержением под местным ледником.

– Лолла говорит, что там кружат самолеты, маленькие с геологами из Рейкьявика и военные с базы. Но судам приказано не приближаться. А это значит, что подплыть к месту извержения, как задумали, мы не сможем.

В трубке короткое молчание. Замечаю пристальный взгляд метрдотеля. В зале ждут клиенты.

Как и можно было предположить, отец не смог спокойно усидеть дома. Он договорился со свояком Олавом, таксистом, что тот отвезет его на восток. Рассчитывает увидеть столб пепла собственными глазами.

– Потому что отсюда его не видно, как и извержения Катлы в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

– Ладно, папа…

Кроме того, у него дело к глазному врачу. Старые очки держатся на клейкой ленте, да и носит он их скорее по привычке. И сейчас в раздумьях, сходить к врачу до поездки на восток или после.

– Разве в новых очках у тебя не будет больше шансов увидеть столб пепла? – спрашиваю я.

Снова в трубке короткое молчание. Метрдотель стоит у меня над душой.

– Я вынуждена попрощаться, папа.

– С днем рождения, Гекла.

На этом наш разговор заканчивается.

– Я бы сказала: ты родилась на четыре года раньше срока.

Сфера

Оказывается, поэт звонил своей маме в Хверагерди, чтобы спросить, видит ли она извержение вулкана из кухонного окна.

– Она рассказала, что мыла посуду после обеда, когда услышала грохот и увидела полыхающее огнем небо. Из моря поднимался большой столб пара. Высокий белый столб дыма, а наверху сфера. Напомнил ей фотографию атомного взрыва.

Поэт не упускает шанса напомнить о кубинском кризисе, о том, что мир висит на волоске.

– Жизнь всего человечества находится сейчас в руках трех психопатов, нависла угроза полного вымирания, – говорит он и выбивает трубку в пепельницу.

На столе лежит газета с фотографией Хрущева на первой странице.

Поэт мнется.

– Я попутно сказал маме, что познакомился с девушкой.

Он смотрит на меня.

– А не хочет ли моя девушка съездить на автобусе на восток? Увидеть извержение и встретиться с мамой.

Конечная рифма

Меня отпустили с работы на час раньше встретить папу на автовокзале. Он хочет посмотреть, где я работаю, познакомиться с моими коллегами и выпить чашечку кофе, прежде чем за ним заедет свояк на «шевроле». Нас обслуживает Сирри, папа снимает кепку, проводит расческой по волосам и, здороваясь, жмет ей руку. Она улыбается ему. Он заказывает нам кофе и по куску торта со взбитыми сливками, кладет в кофе два куска сахара.