Текст книги "Мисс Исландия"

Автор книги: Аудур Олафсдоттир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Понимаю, – говорит подруга, отрезает кусок рождественского пирога и кладет на мою тарелку.

Мне нравится писать дневник на рассвете. При нечетких силуэтах мира. Получается до шести-семи страниц. Представляю, что похоже писал и этот Джойс.

Подруга встает и подходит к кухонному окну. Коляска у стены, из окна видны только колеса.

– Мне приснился сон, – говорит она, даже не взглянув.

Мне приснилось, что я пассажирка в машине и еду домой на хутор. Посреди дороги выхожу из машины и срезаю путь по пустоши. Наталкиваюсь на ложбинку между двумя большими кочками, а в ней полно черники. Ягоды размером со снежки, тяжелые и сочные, сияют голубизной, как небо в тихий осенний день. Последнее, что осталось в памяти: горстями собираю небесно-голубые ягоды в детскую ванну и мгновенно наполняю ее. Я была одна. Потом послышалась птица. Теперь я так боюсь, Гекла, что мне приснились мои будущие дети.

Мы все как смертельно раненные и заблудившиеся киты

Когда за мной заехал Давид Йон Джон Джонссон, я уже собрала чемодан. Он отказывается от кофе, сославшись на последствия морской болезни, и, отложив свой непромокаемый вещмешок, здоровается с нами. Сначала обнимает меня, крепко прижимает к себе и некоторое время не отпускает, не говоря ни слова. Вдыхаю слабый запах рыбьей слизи, исходящий из его волос. На нем куртка поверх впитавшего морскую соль свитера.

Затем он обнимает Исэй и заглядывает в стоящую у стены дома коляску со спящим ребенком.

– Приехал сразу, как сошел на берег.

Он бледен, но волосы длиннее, чем весной, когда мы виделись последний раз.

Стал еще красивее, чем раньше.

Он закидывает вещмешок на плечо и берет мой чемодан.

Сама я несу печатную машинку.

С моря дует холодный ветер, в конце улицы смутно сереет водная гладь, за заливом – Эсья, но в медленно плывущем тумане гору совсем не видно. Мы проходим по каменистой дорожке парка. У статуи Йонаса Халльгримссона в помятых брюках моряк останавливается, откладывает в сторону вещмешок и чемодан и прижимает меня к себе. Прямо перед поэтом. Затем мы продолжаем путь.

Он рассказывает мне, что до того, как уйти в море, работал на разделке китов.

– Сутками напролет мы посменно резали мясо, пилили кости и варили. Я был единственным, кто не ходил загорать в компании парней. Боялся, что, осознав мою непохожесть, скинут меня в жиротопенные котлы.

Один из них, однако, оказался очень похожим на меня.

Я понял это сразу, как его увидел.

И он это понял.

Однажды вечером мы вместе пошли гулять.

Но ничего не произошло. После этого он стал меня сторониться.

Друг проводит рукой по волосам. Рука дрожит.

– Эти большие животные так долго умирают, агония может длиться целый день.

После разделки китов он два раза выходил в море на траулере «Сатурн».

– Меня все время мучила морская болезнь. Постоянно. К горлу подступала тошнота. Я не мог спать. Повсюду был запах слизи и чешуя, даже в подушке и одеяле. Вечно штормящее море. Я так и не научился ходить по волне. Спал на верхней койке, и линия горизонта то поднималась, то опускалась. Не стало лучше, даже когда завесил иллюминатор. Мне поручали самую ужасную работу. И вечное испытание на мужественность. Команда все время была в подпитии и издевалась надо мной. Я так уставал, что не мог пошевелить рукой. Каждый день боялся утонуть.

Он в нерешительности.

– Они пытались забраться ко мне в койку, и только то, что я спал в одежде, спасало меня от изнасилования. А потом была проститутка. Поняв, что я не спал с женщиной, они решили сделать из меня настоящего мужчину и, когда мы пришвартовались в Халле, сняли мне проститутку.

Я смотрю на своего бледного друга. Недалеко от нас плавают две лебединые пары.

– Я сказал, что порвал с девушкой.

Произнося эти слова, он отводит взгляд.

– Клянусь, Гекла, еще одного рейса я не переживу, ноги моей на этой ржавой посудине не будет. Готов работать где угодно, только бы больше не выходить в море.

Он недолго молчит.

– Но один защитнику меня все-таки был. Второй помощник. На берегу он рисует парусники, только не хочет, чтобы об этом знали.

Я вспомнила свекра Исэй с его любовью к такой живописи.

Когда вдрызг пьяного кока не удавалось оторвать от койки, этот помощник посылал меня принести из рефрижератора мясо и сварить суп. Камбуз был единственным местом, где меня оставляли в покое. Там же они на обратном пути прятали контрабанду. Телевизоры Blaupunkt, пачки сигарет и бутылки женевера. В стенном проеме за чуланом и в рефрижераторе.

Луна – ближайший мой сосед

Наш путь лежит на запад центральной части города.

– Ты пишешь, Гекла?

– Да.

– Хорошо.

Останавливаемся у деревянного дома, обитого ржавым гофрированным железом. В мансарду моряка ведет крутая деревянная лестница. Он вставляет ключ в замок и говорит, что он тугой.

Я осматриваюсь.

В комнате диван-кровать, в углу платяной шкаф, у дивана книжная полка, на столике под окном стоит швейная машинка. Он говорит, что общий туалет в подвале, а из мансардного окна в ясную погоду открывается вид на звезды. Первая звезда появилась три недели назад, добавил он.

– Здесь ты можешь писать, – говорит он, убирая со стола швейную машинку и перенося ее в шкаф.

Я ставлю на стол свою печатную машинку.

Он рассказывает, что за полгода переезжал трижды, сначала жил в подвальной комнате, которую регулярно заливало в сизигийные приливы, затем в подвальной комнате наискосок от полицейского управления.

– Они тогда знали, где меня найти, – говорит он и добавляет, что полиция следит за геями. Иногда «Черная Мария»[12]12
  Так в середине XX века в Исландии называли полицейские машины.


[Закрыть] проезжает по улицам дважды в день, и копам легко заглядывать в окна. Дети тоже льнут к окнам, чтобы увидеть Содом и Гоморру, иногда и взрослые; и поэтому он снял комнату в мансарде, где, кроме того, меньше вероятности быть ограбленным. Правда, красть у меня нечего, разве что швейную машинку, добавляет он.

– После выходных я поищу себе работу и комнату, – говорю я.

– На диване достаточно места для нас двоих.

Он смотрит мимо меня.

– И потом, я не всегда сплю дома.

Я сажусь на диван, а он тянется к вещмешку, открывает его и достает коричневое замшевое пальто.

– Это тебе, – говорит он, улыбаясь. – На Британских островах последний писк моды. Примерь.

Я встаю и надеваю пальто. А он тем временем вынимает из мешка и раскладывает на кровати другие вещи: голубую водолазку, короткое платье типа сарафана, вельветовую юбку. Наконец вытаскивает кожаные сапоги до колена, на каблуке и с молнией на боку.

– Ты не можешь тратить на меня весь свой заработок.

Он рассказывает, что, когда они пришвартовывались, второй помощник посылал его в город за продуктами. И он мог покупать одежду. Пока команда зависала в портовых забегаловках.

– Не понимаю, как тебе удавалось обзавестись валютой.

– Связи. Я знаю одного таксиста, он работает в отеле. У них есть валюта.

Переодеваюсь, стоя на деревянном полу посреди комнаты, у него на глазах. Сначала надеваю платье и кожаные сапоги. Он просит меня пройтись. Это означает два метра на север и два метра на юг, два метра в сторону порта и два метра в сторону кладбища.

– Платье нужно укоротить, оно должно быть на пять сантиметров выше колена, а юбка – расклешенной.

Я снимаю платье и, быстро надев юбку, прохаживаюсь туда-сюда. Он молча разглядывает меня и явно растроган. Затем я снимаю юбку, снова надеваю брюки и сажусь рядом с Йоном Джоном.

– В следующий раз куплю тебе брючный костюм с поясом.

Я улыбаюсь ему.

– Не все возвращаются, Гекла. Сойдя на берег, мужики напиваются и приходят в себя, когда корабль уже отчалил.

Он мнется.

– Я решил было затеряться, но к тому времени уже купил сапоги, и очень захотелось тебя в них увидеть.

Он встает, подходит к окну и поворачивается ко мне спиной.

– Клянусь, Гекла, я не останусь здесь навсегда. В этой богом забытой глуши. Я уеду. Хочу увидеть мир. Не только Халл и Гримсби. Хочу работать в театре и делать костюмы для мюзиклов. Или в доме моды. Таких, как я, за границей больше. Намного больше.

Я распну плоть с ее наслаждениями

Я просыпаюсь оттого, что Йон Джон возвращается домой под утро. Он держится за дверь, затем за стену, натыкается на стул, хватается за край стола и наконец падает на кровать рядом со мной прямо в одежде. Я пододвигаюсь, освобождая ему место, пока он снимает ботинки. Справиться со шнурками ему явно непросто. Похоже, он не спал, пьян, и от него явно пахнет одеколоном.

Сажусь и зажигаю ночник.

Он избит, на коленях грязь, лицо расцарапано. На бровях остатки щебня, как будто его клали лицом в землю. Я помогаю ему раздеться, приношу полотенце, намочив его в раковине в подвале, и вытираю ему лицо.

Глаза у него открыты, он смотрит на меня, пока я вычищаю песок из ран.

– Что случилось?

– Ничего.

– Где ты был?

– В Хейдмёрке, – отвечает он, откинувшись назад.

Затем сворачивается калачиком.

– Я хлюпик, – раздается его голос.

– Брось.

Вскоре он добавляет:

– Их было двое. Сначала я встретился с мужиком, который пригласил меня покататься на машине. По дороге мы заехали за его приятелем.

– Пойдем в полицию.

– Не имеет смысла. Ты же знаешь, что делают с извращенцами? Я преступник, ненормальный, больной. Я вызываю отвращение.

Накрываю его одеялом.

– Кроме того, один из них служит в полиции и возглавляет рейды против гомосексуалов.

Он замолкает и шмыгает носом.

– При нашем приближении матери загоняют детей домой. В наши дома врываются и громят. Нам плюют в лицо. Тем, у кого есть телефон, звонят по ночам и угрожают смертью.

Некоторое время он молчал, я подумала, что уснул.

– Так трудно не бояться, – слышу его голос из-под одеяла.

– Ты лучший из тех, кого я знаю.

– Я люблю детей. Я не преступник.

Глажу его по голове.

– Они хотят только спать со мной, когда пьяны, а потом не хотят разговаривать, не хотят быть друзьями. Пока натягивают брюки, заставляют трижды поклясться, что никому не расскажу. Отвозят в Хейдмёрк, и хорошо еще, если привезут обратно.

Он отворачивается к стене, я ложусь сзади и обнимаю его. Ограждаю его собой, как ребенка, чтобы не упал.

– Завтра куплю в аптеке йод, – говорю я.

Он берет меня за руку. Мы лежим вплотную друг к другу, он дрожит.

– Я хотел бы измениться, но не могу. Мужчина должен спать с женщиной. Я сплю с мужчинами.

Он поворачивается ко мне.

– Ты знаешь, Гекла, что прежде, чем солнце садится в море, оно оставляет на горизонте зеленую полосу?

Утром нужно очистить от засохшей грязи коленки брюк, которые Давид Йон Джон Джонссон сбросил с себя ночью.

With Love from John

По пути из аптеки покупаю газету и пробегаю глазами объявления на последней странице. Ищут девушку на работу в прачечную и пекарню, также требуется буфетчица в отель «Борг».

Вернувшись, застаю Йона Джона лежащим на животе лицом в простыню, руки распластаны, словно у распятого. Рядом открытые «Страстные псалмы»[13]13
  Passíusálmarnir – пятьдесят псалмов, описывающих Страсти Христовы.


[Закрыть].

Говорить о том, что случилось ночью, он отказывается.

– У тебя все в порядке?

Он переворачивается, садится и убирает волосы со лба.

Один глаз заплыл.

– В голове все вверх дном.

Выкладываю пузырек с йодом и пластырь на стол, снимаю замшевое пальто.

– Большое тебе спасибо, – говорит он, не глядя на меня.

Смотрит на свои руки, ладони открыты и повернуты вверх.

– Я не принадлежу ни к одной группе, Гекла. Я дитя несчастья, которому нельзя было появляться на свет.

Мнется.

– Я с миром на ножах. Не знаю, откуда родом. Эта земля не имеет ко мне никакого отношения. Мне она знакома только потому, что в нее кладут лицом. Я знаю, как грызть щебень.

Сажусь рядом с ним. Он немного подвигается, освобождая мне место.

– Мама встречалась с отцом трижды и спала с ним лишь однажды. Она работала один год на юге, отвечала по телефону в фирме такси, но никогда не ходила на вечеринки с военными. Там она его однажды и встретила. Она рассказывала, что он был подстрижен, как в кино, красивый и вежливый, с темной щетиной, и пахло от него иначе, чем от исландских мужчин. Она сшила себе голубое платье, а он подарил ей при расставании «Прощай, оружие!» Хемингуэя, надписав: With love from John. Мама не понимала по-английски, но хранила книгу в ящике ночного столика.

От моего отца она получила только его почерк и меня. А потом он неожиданно уехал. Корабль отчалил раньше, чем он смог попрощаться. Она не знала папиной фамилии, только что его зовут Джон, и военные не захотели ей помочь. У нее не было постоянного места жительства. Ее подруга из Боргарнеса тоже родила ребенка от военного, но у нее был постоянный адрес, и она написала ему письмо. В ответ получила открытку с видом какого-то кладбища, а на обороте надпись: Sorry about the baby, good luck, and adieu. Она сначала решила, что adieu означает «увидимся», и далеко не сразу выяснила значение этого слова. Мама считала, что в его корабль могла попасть немецкая торпеда. Тела военных выносило иногда на берег фьорда, и она ходила посмотреть, нет ли среди них отца ее ребенка. Считала, что обязательно узнает своего Джона. Больше она не влюблялась. И никакого другого мужчины в ее жизни не было.

Я был ребенком от оккупанта.

Безотцовщина.

– Твоя мама – американская шлюха, – говорили ребята.

– На самом деле он не был янки, – рассказала она намного позже. – Потому что, когда я встретила твоего отца первый раз, он был в шотландском килте. Клетчатой шерстяной юбке с застежками-пряжками. А под ней ничего.

Стихотворец

– Почитай мне, Гекла.

– А что ты хочешь, чтобы я почитала? Халльгрима[14]14
  Hallgrímur Pétursson (1614–1674) – лютеранский проповедник и поэт.


[Закрыть]?

Беру в руки «Страстные псалмы».

– Халльгрим терзался, как и я, – говорит мой друг.

Рядом с кроватью книжная полка, пробегаю глазами по корешкам. Достаю несколько книг и про себя читаю, что написано на обложках. В отличие от книжной полки у нас дома здесь много книг на иностранных языках. Кроме биографии лорда Байрона на исландском, роман Томаса Манна, «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда, сборники Рембо, Верлена и Уолта Уитмена. Обращаю внимание, что также представлены женщины: Вирджиния Вулф, Эмили Дикинсон и Сельма Лагерлёф.

– Это моя гомосексуальная полка, – доносится с кровати голос Йона Джона.

Он садится, тянется за книгой и листает, пока не находит нужные строчки.

 
Если я умру,
Не закрывайте дверь балкона[15]15
  Перевод А. Гелескула.


[Закрыть].
 

– Это мой любимый поэт, Федерико Гарсиа Лорка.

Он протягивает мне книгу. На первой странице надпись чернильной ручкой: To Johnny boy.

– От друга.

Признаюсь ему, что хочу выучить английский. И для этого читаю со словарем толстую книгу ирландского писателя, но это трудно и медленно.

– Я спрошу у друга, не сможет ли он с тобой позаниматься. И тебе не придется с ним спать, это уже делаю я.

Задумывается.

– Не будь он офицером, его бы уже давно выгнали.

На полке выделяется одна книга исландского автора – «Черные перья» Давида Стефанссона[16]16
  Davíð Stefánsson (1895–1964) – один из самых популярных исландских поэтов и писателей первой половины XX века.


[Закрыть].

Трогаю книгу.

– Мама год меня не крестила, ждала, не выплывет ли тело. А пока ждала, читала своих любимых поэтов. Никак не могла решить, назвать меня Давидом Стефанссоном или Эйнаром Бенедиктссоном, выбирала между «Черными перьями» и «Сиянием моря».

В конце концов она сочла, что у Эйнара море слишком штормит и прибой слишком громкий. И слишком много Бога в прибое, как она говорила. Судьба моя была бесповоротно решена в пользу поэта утренней зари, воспевшего ночь, хранящую наслаждение, и меня нарекли в честь стихотворца Исландии и никому не известного солдата, исчезнувшего в серых волнах океана.

Давид Йон Джон Стефанссон Джонссон.

Священник сказал, что имя слишком длинное, и предложил убрать Стефанссон.

А то еще подумают, что мальчик – мой незаконнорожденный сын, наверняка добавил преподобный Стефан. Лукаво.

Она хотела, чтобы у меня и за границей были возможности, чтобы я был и Йоном, и Джоном.

Переехав за границу, ты будешь просто Д. Й. Джонссон, говорила она мне.

Некоторое время он молчит.

– Мама всегда знала, что я другой.

Д. Й. Джонссон встает и неуверенной походкой идет к платяному шкафу, открывает его и, достав черное оперение, набрасывает на плечи, как шаль. Он похож на орла, который готовится взлететь с края отвесной скалы.

– У мамы в гостиной висела фотография Давида с черными перьями. Она вырезала ее из газеты и вставила в рамку. Я набрал перьев ворона и сшил себе накидку.

– Пойдем. Приглашаю тебя на кофе с оладьями.

Он снова засовывает оперение в шкаф и надевает пиджак.

– Я, однако, не летаю как ты, Гекла.

Гомосексуалисты и экзистенциалисты

На скамейке у южной стены Рыболовного банка сидят два уличных пьяницы и хлебают денатурат из картонных коробок. Мы занимаем столик возле окна и заказываем кофе, оладий Йон Джон не хочет. За столиком в глубине зала сидят несколько поэтов и курят трубки. Один из них говорит, подняв руку, как дирижер, остальные слушают и кивают. Я замечаю, что самый молодой из поэтов не принимает участия в дискуссии, а смотрит на меня.

– Думаю, они обсуждают рифмы или экзистенциалистов, – говорит Йон Джон.

Прохожих на улице немного, но мой взгляд останавливается на пожилом мужчине в шляпе и темном пальто, он выходит из банка с кейсом в руках и быстрыми шагами идет по улице.

– Тоже гомосексуалист, – поясняет Йон Джон, кивнув в его сторону. – Работает в банке. Интересуется только юношами и сейчас встречается с одним моим знакомым парнем.

Он отпивает кофе и подпирает щеку рукой.

– Большинство из тех, кто посещает мальчиков, женатые отцы семейства, а гомосексуалисты только по выходным. Браком они прикрывают свою аномалию. Их жены в курсе. Они знают своих мужей. А еще много приезжих, оставивших дома девушек и детей.

Он опустил взгляд и закрыл лицо руками.

– Я не хочу стать одним из них и вести тайную жизнь. Мне хочется просто любить мальчика, такого как я. Выводить его на улицу. Этого никогда не будет, Гекла.

– Ты с кем-то уже знакомился?

– Вскоре после переезда я первый раз был с мужчиной. Он хотел знать, есть ли у меня в этом опыт, и я соврал, что есть. Думал, что иначе он откажется. Он был лишь немного старше, но уже встречался с солдатами. Был в восторге от формы.

Первый раз бывает только однажды

– Ты был первым, – говорю я.

Он улыбается.

– Знаю.

Он жил в деревне с матерью, и до меня доходили разные истории о нем. Что умеет шить на машинке, сшил матери кухонные занавески и повесил их, пока она была на работе. Что сшил ей платье на Рождество. Когда мы впервые встретились, он был самым невысоким из парней, а я самой высокой из девушек. В переходном возрасте я перестала расти, а он, напротив, вырос. На нем была куртка до пояса, похожая на ту, в которую был одет Джеймс Дин в фильме «Бунтарь без причины»[17]17
  «Бомбер» Джеймса Дина был продан на аукционе в Уэст-Палм-Бич в феврале 2018 года за 600 тысяч долларов. – Примеч. автора.


[Закрыть].

Ходили слухи, что он сшил ее из обрезков необработанных шкур, их ему отдали на бойне, что ему удалось превратить овечьи шкуры в бычью кожу.

Как и другие подростки, осенью мы работали на скотобойне, там и пересекались наши пути, среди ободранных ягнячьих тушек, висевших на крюках в потолке над вымытым хлоркой каменным полом. Меня сначала поставили перемешивать кровь, прежде чем ее разливали по канистрам, а потом взвешивать сердца, почки и печени; его направили в холодильное помещение раскладывать суповое мясо в белых марлевых упаковках. Однажды я зашла за ним в белое ледяное облако, и мы вместе ели в обеденный перерыв, сидя на улице, прислонившись к стене скотобойни, в лучах прозрачного и холодного осеннего солнца. За нами тянулся холодный запах крови. Он отличался от других парней и не пытался меня поцеловать. Тогда я и решила, что он будет первым. Людей у нас живет мало, и выбор у меня был невелик.

Когда подошло время, я достала бутылку коньяка из севшего на мель корабля, она стояла нетронутой у нас в шкафу, сколько я себя помнила.

– Ее никто не хватится, – объяснила я.

Нам нужно было найти подходящее место, и некоторое время мы бродили в поисках лужайки, поросшей дикой геранью, или некошеной ложбины, где аир достает до пупка. Самое важное было спрятаться от моего любопытного брата, он младше меня на два года, ходил за нами попятам, собирался поступать с сельскохозяйственное училище, чтобы потом взять в свои руки хозяйство, двести восемьдесят овец и семнадцать коров, из них четырнадцать рыжих и три пятнистых. Он начал заниматься национальной борьбой глимой и стал членом местной молодежной команды. Был готов схватиться с первым встречным мужчиной. Даже преподобный Стефан не был исключением. Родителям иногда приходилось извиняться за брата перед гостями, на которых он набрасывался и вызывал на поединок. Они смотрели на него, как на чужого, как на подростка, жившего по своим законам и потакавшего своим прихотям.

– Он готовится сразиться за пояс Греттира, говорили они смущенно, при этом вид у матери был такой, словно она сожалела, что в свое время назвала сына в честь орла. Его первые попытки состояли в том, чтобы вцепиться в ремень гостя или ухватиться за его рукав, попытаться приподнять, а затем с грубой примитивной силой бросить на пол, самому же сохранить равновесие. Постепенно техника улучшилась, и он даже требовал, чтобы противник разбирался в терминах: вертикальное положение… наступать, наступать… бросок и захват… Он слушал Клиффа Ричарда, и у него был поздний пубертат, прыщи и мутация. Ничего не понимающие гости наступали и отступали, боролись в круге.

…Руки расслаблены… наступать… по солнцу… – раздается голос брата.

Через некоторое время мы нашли подходящее место за насыпью овчарни. Радом росла дикая герань. Там мы и легли, вытянув руки по бокам и глядя в небо, на бегущие слоисто-кучевые облака. Для первого раза я бы предпочла кучевые облака или ясное небо, написала я вечером. Между нами было только пять сантиметров, минимальное расстояние между мужчиной и женщиной, чтобы не касаться друг друга. На нем синяя фланелевая рубашка, на мне красная юбка. Мы оба в высоких резиновых сапогах.

– Мне тогда гораздо больше хотелось потрогать ткань, из которой сшита юбка, чем то, что под ней, – говорит друг.

Именно это он и сделал, спросил, может ли потрогать ткань. Это джерси? Он отвернул подол, осмотрел подкладку, провел пальцем по стежкам.

– Сама подшивала?

– Ты боишься меня коснуться?

Только тогда он перешел к тому, что под тканью, и его рука потянулась к резинке моих трусиков. Осталось совсем немного, чтобы слиться телами. Стать женщиной. Я задрала юбку, а он спустил брюки.

Когда все кончилось, мы сидели бок о бок и смотрели на прибившиеся к берегу водоросли, на острова во фьорде, он курил со спущенными подтяжками. Я насчитала на мелководье трех тюленей.

Потом я признаюсь ему.

В том, что пишу.

Каждый день.

Сначала писала о погоде, как мой отец, об игре света над ледником по ту сторону фьорда, описывала застывшее над ним пушистое белое облако, похожее на овечью шерсть, затем добавились места, события и люди.

– Мне кажется, что многое происходит одновременно, словно я вижу сразу много изображений и испытываю много ощущений, словно нахожусь на новой точке отсчета, это первый день мира, и все ново и чисто, – объясняю я другу. – Как весенним утром дома, когда я заканчиваю в овчарне, а накрывший фьорд туман поднимается и рассеивается. Тогда я беру дирижерскую палочку и говорю миру, что он может появиться.

В ответ самый красивый мальчик в наших краях поведал мне, что он любит мальчиков. Мы храним тайны друг друга. Это было равноценно.

– Люди спрашивали себя, почему у такого красивого мальчика нет девушки. Я понимал, что я гей. Единственное, что могло меня спасти, – это начать спать с девушкой. Рад, что ею стала ты.

Ты это сделала, а я еще нет

На следующий день меня призвали к ответу из-за бутылки коньяка, которая исчезла из шкафа средь бела дня, после чего в ней осталось четыре глотка.

Допрос устраивает мой брат Эри. Он недоволен.

Считает, что стал свидетелем того, чего не должен был видеть.

– Я видел, как вы побежали по склону и исчезли.

Теперь он неотступно преследует меня, пытается запереть в четырех стенах и достает своими расспросами.

Брат хочет знать, куда мы ходили и что делали. И почему не взяли его с собой. Упоминал ли его Йон Джон, и если да, то что говорил, рассказывал ли о глиме. В последующие дни он продолжает в том же духе. Все вопросы в конечном счете крутятся вокруг Йона Джона. Он собирается уехать? Куда? В столицу? Чем думает там заняться? В промежутках брат третирует меня.

– Предатели, – визгливо кричит он мне вслед.

Тут я вспоминаю, как однажды они с Йоном Джоном боролись, и их схватка удивительным образом напоминала скорее брачный танец птиц, чем поединок, была больше похожа на неловкие объятия, чем на борьбу.

Потом Йон Джон вдруг вырвался, и они оба лежали на земле.

– Ты это сделала? – спросила при встрече моя лучшая подруга.

– Да.

– Ты сделала, а я еще нет.

Это означало, что она сделает это во что бы то ни стало.

В августе в наши края приехали рабочие прокладывать кабель, подруга забеременела, уехала в столицу и вышла замуж. Йон Джон со своей швейной машинкой последовал за ней, надеялся устроиться на работу в швейную мастерскую Национального театра, в качестве запасного варианта – в магазин текстиля Vogue.

– Ты спасла мне жизнь, Гекла. Когда мы с тобой стали друзьями, меня оставили в покое. И я подумал: она такая же, как я.

Скир

Сегодня я иду на два интервью, в молочный магазин, совмещенный с булочной, и в отель «Борг». Начинаю с молочного магазина.

На полу, выложенном черной и белой плиткой, треснувшей прямо посередине зала, меня встречает булочник средних лет в засаленном фартуке. Обращаясь ко мне на «ты», показывает магазин; на какие полки нужно класть деревенский хлеб, на какие – белый, а куда ржаной, где раскладывать слойки и глазированные булочки, как резать на куски слоеные рулеты.

Затем велит мне потренироваться передавать покупателю глазированные булочки через прилавок.

– Представь, что я гимназист, – говорит он весело.

Наконец приносит из холодильника бадью со скиром и хочет, чтобы я научилась откладывать небольшие порции на промасленную бумагу и заворачивать.

Руководит.

– Просто загибаешь угол бумаги.

Он сообщает, что после моего прихода на работу будет отправляться домой отдохнуть и возвращаться во второй половине дня, чтобы закрыть кассу. Мне же нужно будет мыть и запирать магазин.

Я стою на каменном полу, а он оценивающе меня разглядывает.

– Как только ты встанешь за прилавок и будешь продавать булочки, приток покупателей обеспечен. Гимназисты разинут рты. Такая талия, такие бедра.

Затем он спрашивает, где я живу.

Отвечаю, что у друга, пока не найду себе комнату.

– Это твой парень?

– Нет.

Он пристально смотрит мне в глаза.

– Ты могла бы жить у меня. В подвале есть свободная комната.

Требуется буфетчица в отель «Борг»

Другая возможность – наняться буфетчицей в отель «Борг». Я жду человека, с которым должна встретиться в баре. Стойка из темного дерева, бармен наклоняется ко мне и, постучав по ней, говорит:

– Палисандр.

Йон Джон рассказывал, что по выходным в этом баре ищут друг друга гомосексуалы. И что иногда он смотрел, как в Золотом зале мужчины танцуют с женщинами.

Пока жду, рассматриваю огромную картину. Эсья и острова, на волнах качается рыболовецкое судно, на переднем плане в мелководье чайки и тупики с яркими клювами, солнце садится в море.

Мужчина проводит меня в кабинет, где записывает мои данные.

– Так вы из западных долин?

Он внимательно смотрит на меня.

– Не будем держать такую красотку в буфетчицах, определим вас официанткой в зал.

Он встает.

– Вы приняты и можете приступать к работе в девять утра в понедельник. И еще одно, фрекен Гекла, обслуживать посетителей вы будете не в брюках, а в юбке. Униформу получите в понедельник.

Метрдотель проводит меня через густой дым в зале, между накрахмаленных белых скатертей, на столах серебряные сахарницы и сливочники, на потолке хрустальные люстры. Посвящая меня в курс дела, он тихо рассказывает, что основные посетители – пожилые мужчины, которые относятся к постоянным гостям и собираются в полдень на шведский стол, и тогда яблоку негде упасть, и пожилые дамы, приходящие на чашечку кофе с выпечкой, обычно парами. Бар открыт два часа в день, с одиннадцати до тринадцати, и тогда почтенные граждане напиваются, многие из них от вина становятся буйными и агрессивными. А еще не счесть гимназистов, которые заказывают кофе с кусковым сахаром, долго сидят и курят. Они прогуливают уроки, носят в карманах сборники стихов и мечтают стать поэтами. Но как только им удается опубликовать свои стихи в школьной газете, они перемещаются в одно из арт-кафе.

Я замечаю женщину в черной юбке и белом фартуке и наколке, с сильно начесанными и уложенными волосами, она стоит с кофейником у круглого стола и наливает пожилым людям кофе. Она тоже обращает на меня внимание.

– Вы с ней будете обслуживать зал вдвоем, – объясняет метрдотель.

Наконец он показывает мне Золотой зал, где по выходным с оркестром Йона Пауля поет Элли Вильхьяльмс, подсобные помещения и туалеты, рассказывает, что в отеле сорок шесть номеров, которые могут принять семьдесят три постояльца. На следующей неделе ожидается визит вице-президента США Линдона Джонсона, и хотя сам он остановится в недавно открытом отеле «Сага», часть делегации будет жить в «Борге». Понизив голос, он сообщает, что вице-президент интересуется выращиванием растений и разведением скота и выразил пожелание осмотреть исландскую ферму. С этими словами он указывает подбородком.

– За угловым столом вместе с директором канализационной системы Рейкьявика как раз сидит представитель руководства овцеводов. Не исключено, что фру Джонсон посетит его хозяйство.

И в заключение он показывает мне, как отмечать приход и уход.

Когда мы проходим через кухню, у мойки стоит женщина из зала и курит. Она отмахивается от дыма, гасит окурок и засовывает его в мусор, хватает поднос с канапе с креветками и собирается вернуться в зал.

– Сирри, это Гекла. Наша новая официантка. Будет работать с тобой в зале.

Я протягиваю ей руку, но она не оставляет поднос и только кивает.

Считаю в уме. Если буду работать девять часов и спать семь, останется восемь часов в сутки на то, чтобы читать и писать. Если захочу писать ночью, мне никто не помешает. И никто меня к этому не побуждает. Романа Геклы Готтскальксдоттир никто не ждет.

В книжном магазине Снэбьёрна мне разрешают повесить объявление.

Незамужняя девушка с постоянной работой снимет комнату. Аккуратная ежемесячная оплата гарантируется.

У меня есть мечта

Диван покрыт вырезками из газет.

Наклоняюсь и быстро пробегаю по ним глазами. Исландские и английские, все они касаются Мартина Лютера Кинга, темнокожего священника из Америки.

– Борец за права чернокожих, – поясняет Йон Джон. – Это все я собрал. Чернокожие несвободны, как и мы. Однако недавно обрели голос.

Он наклоняется и щупает мятые вырезки, читает про себя и аккуратно перемещает некоторые из них по кровати.