Текст книги "Мисс Исландия"

Автор книги: Аудур Олафсдоттир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Мне было так тесно дома, давили горы, хотелось уехать. Я влюбилась. Забеременела. Следующим летом я буду одна с двумя маленькими детьми в подвальной квартире. В двадцать два года.

Подруга падает на диван, но тут же встает и идет варить кофе. Я тем временем переодеваю ребенка.

– Прости меня, Гекла, я ничего не спрашиваю о тебе, – говорит она, вернувшись с кофейником. – Ты с кем-то познакомилась?

– На самом деле да.

Подруга само внимание.

– И кто он?

– Библиотекарь из городской библиотеки. Он тоже поэт.

– Как ты?

– Он не знает, что я пишу.

– Ты не сказала, что у тебя уже есть публикация?

– Она под псевдонимом.

На самом деле взять псевдоним мне предложила Исэй. Как у многих поэтов-мужчин. Что-нибудь возвышенное типа Гекла Высокая вершина.

– Нет, – со смехом отказалась я.

Подруга не сдавалась.

– Неужели нет никакой милой твоему сердцу долины, ручья или чего-нибудь в этом духе? Не хочешь ничего высокого – давай пройдемся по глубине. Как тебе Глубокое ущелье?

– Нет.

Теперь подруга говорит, что тогда шутила.

Она пристально смотрит мне в глаза.

– И не сообщила своему поэту, что пишешь роман?

– Нет.

– И что у тебя две законченные рукописи?

– Я еще не получила ответ от издателя.

– А чем же вы вместе занимаетесь?

– Спим.

Радуюсь, что она еще не спрашивает, чего мне больше хочется – сочинять или спать с мужчиной, что для меня важнее – кровать или печатная машинка «Ремингтон».

Но это ее следующий вопрос.

– Ты предпочитаешь иметь парня или писать книги?

Я задумываюсь. В мире моих грез это самое необходимое – бумага, чернильная ручка и мужское тело. После секса он вполне может спросить, не заправить ли мне ручку.

У подруги серьезный вид, она смотрит куда-то в сторону.

– Женщинам приходится выбирать, Гекла.

– Мне важно и то, и другое, – отвечаю я. – Нужно быть одной и не одной.

– Это значит, что ты одновременно и поэт, и обыкновенная.

– Мы недавно познакомились. Замуж я не собираюсь.

Подруга в смятении.

– Знаю, тебе моя жизнь кажется скучной, но я люблю Лидура. Я больше не только я, Гекла. Я – это мы. Я – это Лидур и Торгерд.

Когда обнимаю подругу на прощание, она говорит:

– Если родится девочка, назову ее Катла. Пусть вулканов будет два.

Мой путь лежит в комнату в мансарде, на небе полная луна в радужном кольце.

Альбом с газетными вырезками номер два

Выходя с работы, замечаю девушку с уложенными светлыми волосами, она мерзнет на ледяном ветру на другой стороне улицы, не сводя глаз с двери-вертушки отеля «Борг».

Завидев меня, девушка направляется прямо ко мне и представляется подругой Сирри, мол, та попросила ее ввести меня в курс дела.

– Какого дела?

– «Мисс Исландия». Тебя ведь агитируют.

Объясняю, что принимать участие в конкурсе не собираюсь.

– Сирри и не сказала прямо, что собираешься, только то, что ты рассеянна и, как ей кажется, долго в официантках не пробудешь. Типа, в душе у тебя неразбериха, вероятно, хочешь за границу.

Она предлагает посидеть в кафе.

– Мне тоже обещали, что поеду за границу, но этого не случилось. Никто меня в Лонг-Айленд так и не послал.

Девушка несколько раз оборачивается, словно ожидая слежки.

Сев за столик, мы заказываем кофе с кусковым сахаром, а моя спутница еще хворост и бутылку Sinalco. Она рассказывает, что работает оператором в фирме такси, и когда парни с траулеров сходят на берег, дел невпроворот. Они тратят кучу денег. Вот один заказал такси и велел отвезти себя аж в Блёндуос.

– Он сидел сзади с бутылкой водки и пил. Допив, заснул и проспал почти всю дорогу. Когда они добрались, он захотел жирных отбивных, но был Чистый четверг и все заведения закрыты. Таксист пошел к местному священнику, тот разрешил ему позвонить жене, она в свою очередь позвонила своему дяде, у которого там живет свояченица. Она-то и нажарила клиенту отбивных в сухарях, после чего моряк вернулся в столицу и на судно. Проспал весь обратный путь.

Моя новая знакомая делает несколько глотков из бутылки и смотрит на меня.

– Нет, пожалуй, ты не из тех женщин, которые стоят перед зеркалом и восхищаются высокими скулами, – говорит она, откусывая хворост.

Затем переходит к самому конкурсу. В нем участвовало двенадцать девушек, а в жюри было пять мужчин.

– Конкурс пришлось трижды откладывать из-за дождя и ветра.

Она снова отпивает из бутылки.

– Мы стояли в купальниках на деревянном помосте. На сцене были лужи, одна из девушек поскользнулась и подвернула лодыжку. Нам приходилось поддерживать друг друга. Я простудилась и заработала цистит.

Я смотрю в окно, темнеет, и люди торопятся домой с работы, мужчина придерживает рукой шляпу, чтобы ее не унесло ветром.

– Мой парень был горд. Он стоял в толпе и хлопал, когда я стремглав выходила и вертелась. Сцена находилась очень далеко от зрителей, и он признался, что узнавал меня только по зеленому купальнику.

Она откусывает хворост и продолжает рассказ.

– Но дело в том, что я была в желтом.

Она замолкает и, собрав в ладонь крошки со стола, кладет их на тарелку.

– Он не знает, во что я влипла, – шепчет девушка.

Отставив чашку в сторону и убедившись, что на столе нет крошек, она тянется к сумке, достает фотоальбом и кладет на стол.

– Это история конкурса, в словах и фото.

Она пересаживается на мою сторону стола и открывает альбом.

– Вот эта тогда победила, – поясняет девушка и читает вслух текст под фотографией, водя пальцем по строчкам:

Элегантность Глодис Соэга сродни той утонченной женственности исландских дочерей и сестер, которую можно назвать благословенным даром. Меньшего Исландия от своих женщин не ждет.

– А эта стала победительницей за год до нее, – продолжает она, перевернув страницу.

Мисс Грета Гейрсдоттир победила в конкурсе и завоевала почетный титул исландской королевы красоты. Стройная блондинка обладает привлекательной внешностью и держится естественно.

– Эта встречалась с Гагариным и преподнесла ему букет цветов. Как написано в статье, космонавт был невысоким, едва доставал королеве красоты до плеча и счел ее красивее самой Джины Лоллобриджиды.

Она показывает другие фотографии.

– Эта попала в шоу Эда Салливана и произнесла пару фраз в фильме о последних годах жизни Гитлера. Член жюри на Лонг-Айленде сказал, что имя исландской королевы красоты звучит как каменный водопад, падающий в исландский фьорд.

– А эта? – спрашиваю я, показав на фотографию. На ней хорошо видны башни Тиволи.

– «Фрекен Скандинавия», для занявшей третье место.

Она листает дальше.

– А вот я, – говорит она, указывая на стройную девушку. – У меня брали интервью.

Под фотографией надпись: Сердце Раннвейг свободно.

– Мне велели так говорить. Моему парню это очень не понравилось.

Она достает интервью и дает мне посмотреть.

– В вашей жизни есть мужчина?

– Нет.

– Вы собираетесь выйти замуж?

– Надеюсь.

Она глубоко вздыхает.

– Перед конкурсом они пригласили меня в офис, хотели, чтобы я примерила купальник и несколько раз прошлась в нем. Их было двое. Они сказали, что перед конкурсом разумно было бы провести генеральную репетицию в купальнике, чтобы посмотреть на походку, получается ли у меня. Когда я надела купальник, один из них измерил сантиметром грудь и бедра, а другой рост. Он положил мне на голову книгу и сделал карандашную отметку на стене. Потом линейкой измерил стену и сообщил, что мой рост сто семьдесят три сантиметра и я слишком высокая, чтобы стать моделью. Ерунда, сказал другой, она сможет работать моделью и демонстрировать товары, когда съездит на Лонг-Айленд и станет королевой красоты.

Она делает паузу и смотрит вниз.

– Затем измерявший рост попрощался, и я осталась наедине с другим. Он запер дверь и принялся твердить, что я способная. Что меня пошлют на Лонг-Айленд и он сам возглавит делегацию. Будет моим водителем. Уверял, что я заставлю говорить об огне, который бурлит в недрах земли, о ледниках и водопадах. Чтобы он отвязался, я сказала, что у меня есть парень. Хотя до этого говорила им, будто парня нет, потому что у свободных девушек больше шансов поехать за границу. Он ответил, что парень может подождать. Предложил вместе поужинать и пригласил в самый модный ресторан.

Она вытирает глаза салфеткой, подкрашивается и кладет альбом в сумку.

Я встаю и протягиваю ей руку на прощание.

Она тоже встает и застегивает пальто. Надевая варежки, интересуется, есть ли у меня парень.

Говорю, что нет.

– Бабушка вышила мою фотографию, которую опубликовали вместе с интервью. Ей потребовалось шесть недель, чтобы расчертить клетки, высчитать и вышить крестом на канве.

красота (мелким шрифтом)

Бутылочка с соской стоит на кухонном столе, рядом с половинкой тминного пирога.

Наливая кофе, подруга сообщает, что ее перестал мучить токсикоз и она начала прибавлять в весе.

– Бутербродного торта, который ты принесла в прошлый раз, мне хватило на три дня. Когда ты приносишь канапе с креветками, я съедаю одну штуку на ужин и кормлю Торгерд кашей. Начинаю с канапе и заканчиваю ростбифом с ремуладом[22]22
  Французский соус на основе майонеза.


[Закрыть].

Но лучшие новости, однако, что она снова начала вести дневник.

– Прежде меня от этого воротило.

Подруга отрезает кусок рождественского пирога и кладет на мою тарелку.

– Сегодня утром я сидела за кухонным столом и, пока Торгерд спала, а пирог пекся в духовке, писала.

Лидур беспокоится за меня. Стоит мне увидеть что-то красивое, например полоску света в темном небе, как я сразу в слезы. Вчера вот развешивала пеленки и пододеяльник Торгерд и заметила, что она прогрызла в пододеяльнике дырку и в нее видно небо. Был мороз, но впервые за месяц ясно, и в какое-то мгновение я увидела вечность. Я подумала: господи, поверит ли мне Гекла? Я почувствовала, что могу дотронуться до неба ручкой. Что стою рядом с самой собой и воспринимаю то, что случилось, как будто это произошло с кем-то другим. Вернувшись в квартиру, я написала стихотворение. О пододеяльнике. Мне показалось, что я могу создать красоту. Не КРАСОТУ большими буквами, которую создают поэты, а красоту мелким шрифтом. Затем трясла головой, пытаясь прогнать собственную глупость. Я не могу видеть вечность. Ты, Гекла, дочь вулкана и покрытого льдом моря. В отличие от тебя, я – дочь увала и вереска.

Я смеюсь, потому что моя подруга такая веселая.

– Когда я написала стихотворение, жизнь показалась мне такой удивительной, что к приезду Лидура я надела платье. Он вернулся усталый, однако обрадовался, что я неплохо себя чувствую, намного лучше, чем в предыдущие выходные. Он убедил меня убаюкать Торгерд, чтобы мы могли лечь в кровать. Я как раз только что надела платье, но он захотел его снять.

Ночью я встала написать несколько строк, и Лидур застиг меня за кухонным столом. Он поинтересовался, что я делаю на кухне посреди ночи. Это Гекла на тебя так влияет, спросил он. Брось ее вместе с этой ерундой.

Он просто устал и, когда я вернулась в кровать, попросил прощения. Так легко пасть духом, Иса, признался он. Он по-прежнему считает меня милой. Я сказала, что составляла список покупок на завтра. Умолчала, что в нем всего два пункта: филе пикши и кастрюля для кипячения молока. Вечность слишком велика для меня, Гекла. Это как оказаться одной на пустынном высокогорье. Я бы заблудилась. Мне вполне достаточно двух ночей в палатке в березняке, когда Лидур помогает родителям строить летний дом. Я стараюсь найти ложбину, где можно спрятаться от ветра, и надуваю там матрас. Готовлю для парней на примусе, и поет зарянка. Ей невдомек, что я слушаю. Знаешь, что мне снится, Гекла? Икра и печень. Это произойдет не раньше января. Мне не удается жить в гармонии со временем года. Когда осень приносит темноту, я тоскую по солнечному свету и таволге, весной мне хочется кровяной колбасы, осенью – выпить только что отложенное яйцо глупыша.

Подруга отрезает два куска рождественского пирога, кладет один на мою тарелку, а другой на свою.

– Когда я снова заснула, мне приснилось, что я рожаю без акушерки. И в конце концов родила ребенка одна. Большую и красивую девушку. Но мне потребовалась помощь, чтобы перерезать пуповину.

У меня даже нет номера

Моряк-тральщик снова сошел на берег.

Я замечаю его, когда выхожу из отеля «Борг»; он стоит, прислонившись к стене дома напротив почты, подставив непокрытую голову мокрому снегу. На нем тот же свитер, в котором я его проводила, в руках вещмешок. Увидев меня, торопится ко мне.

– Как прошел рейс?

– Думал, я не выживу, Гекла. Мы ловили на жутком морозе, самые стойкие были без шапок, и с волос свисали сосульки.

Мы приходим в мансарду, он падает на диван и несколько мгновений лежит, уткнувшись лицом в ладони, затем поднимает глаза.

– На обратном пути была сумасшедшая погода, мы получили трещину и чуть не ушли под воду, торчали только мачты и мостик. Пришлось сбивать лед, чтобы посудина не легла на бок. Капитан загнал нас в спасательные жилеты и принялся за молитву. После «аминь» мы продолжили сбивать лед. Думал, пойдем на дно.

Он встает.

– Я собирался остаться, после того как мы пришвартуемся в Халле, но они, черт возьми, догадались, караулили меня и не выпускали одного на берег.

Он ходит по комнате.

– Единственный положительный момент в этой поездке, что я ходил в галерею со вторым помощником, который взял меня на поруки. Узнав об этом, его оставили в покое, но не меня.

Он тянется к вещмешку и открывает его.

– Исполнил твои желания. Купил две книги и белые брюки клеш с ремнем на талии, это модно.

Берет в руки одну из книг.

– Только что вышла, называется «Под стеклянным колпаком», автор – американская писательница.

Я рассматриваю вторую книгу.

– Это роман?

– Нет, это книга французского философа. Женщины.

– О чем она?

– По словам продавщицы в книжном магазине, она о том, что женщины – второй пол. Ты номер два, Гекла.

Он смущен.

– Я в самом конце ряда. У меня даже нет номера.

– Писательницы зарабатывают на жизнь тем, что пишут?

– Некоторые да. Конечно, если не пишут на языке, который понимают только сто семьдесят пять тысяч человек.

У него серьезный вид, я чувствую, его что-то беспокоит.

– Пока ехал в такси, узнал, что мою девушку видели в сопровождении парня.

Он смотрит на меня.

– Кто он?

– Его зовут Старкад, он окончил гимназию. Знает латынь и пишет стихи.

– Он твой парень?

Я смущаюсь.

– Он предложил мне переехать к нему. Снимает комнату с доступом на кухню.

– И ты собираешься это сделать? Переехать к нему?

– Да.

Некоторое время он молчит, затем продолжает:

– Я тебе завидую. Хотелось бы иметь такого парня, как ты.

Вечером слышу мяуканье на улице и спускаюсь, чтобы впустить кота. Он сидит перед входной дверью и, как только я открываю, проносится мимо меня.

– Это Один. Он у нас живет.

Моряк наклоняется, берет кота на руки и несколько раз гладит. Кот закрывает глаза и мурлычет.

– Ты в курсе, что Один кошечка? – спрашивает он.

– Знаю.

Он смотрит на меня.

– У вас с ним глаза одного цвета.

Он чешет зверя за ушами, а потом еще несколько раз гладит.

– А Один-то с котятами, – добавляет он.

Родина

Переезжаю из одной мансардной комнаты в другую. В подвале ремонт мебели, рядом молочный магазин и багетная мастерская, наискосок сапожник и парикмахер. На той же улице киоск, химчистка и ремонт игрушек, где заменяют глаза куклам со сломанными веками.

Когда я захожу за чемоданом, Йон Джон лежит на диване, подложив руку под голову. Кот пристроился у него в ногах. Говорю, что внизу меня ждет поэт.

У него опухшие глаза.

– Ты болен?

– Нет.

– Грустишь?

Повернувшись, он ложится на бок и смотрит на меня.

Говорю, что вынуждена попросить его об услуге. Не могла бы я оставить у него на хранение машинку. На время. И приходить писать после работы.

– Поэт не знает, что ты пишешь? Ты не рассказала ему об этом?

– Еще нет.

Он внимательно рассматривает меня.

– Поехали со мной, Гекла. Поедем вместе за границу.

– И чем я там буду заниматься?

– Писать книги.

– Там их никто не сможет читать.

– Я смогу.

– Ну, разве что ты.

– Мы с тобой совпадаем, Гекла.

Сажусь на край дивана.

– Плавание потребует денег. Откуда у меня деньги на билет? Платят мне мало. И где взять валюту?

– Здесь нет красоты. Всегда холодно. Вечно дует ветер.

Я встаю. Кот тоже встает и трется о мои ноги.

Друг садится на диване.

– Я буду приходить каждый день.

– Можно я оставлю у себя кота, Гекла? Пока не уйду в море. Самое позднее перед Рождеством. Прежде чем разразятся ужасные штормы и ржавая посудина затонет.

Обняв его, говорю, что он может взять кота.

– Когда мне плохо, представляю себя твоим котом.

– Приду завтра, – повторяю я.

Он гладит кота.

– Будь я нормальным, я бы на тебе женился, Гекла. Но я этого сделать не могу.

Поэт несет чемодан и хочет по пути зайти в библиотеку, убедиться, что все окна закрыты. Я жду, пока он обходит дом и взбегает через две ступеньки, чтобы проверить входную дверь.

Вокруг строящейся церкви кружит ветер и разносит мусор. Когда мы поднимаемся в комнату, раздается шум двигателя.

– Это «Гуллфакси», летит в Копенгаген, – говорит поэт.

Самолет ждет на взлетной полосе. Громко работают двигатели, затем он взлетает, махнув стальным крылом над гофрированной крышей.

Я думаю: полет на стальных крыльях за границу займет не более шести часов.

Только музыка подчиняет смерть

Поэт освободил мне место в платяном шкафу и вешалки. Кроме одежды, которую купил Йон Джон, вещей у меня немного.

– Четыре вешалки достаточно? – спрашивает он.

На мансарде четыре комнаты, все сданы холостякам. Поэт рассказывает, что один из соседей студент-теолог. Другой работает на цементном заводе в Акранесе и дома бывает только по выходным. Он балуется алкоголем, пьет один и быстро засыпает. Иногда плачет, но не шумит. Комнату за стеной снимает моторист, который начал терять слух. Он включает радио на полную катушку. Целыми днями слушает новости и прогнозы погоды, радиостанцию рыболовецкого флота и мелодии по заявкам моряков по четвергам. Когда батарейки садятся, в приемнике раздается громкое жужжание, но иногда сосед кладет их на плиту, чтобы подольше прослужили.

Затем поэт показывает мне кухню. Она общая для всех четырех комнат, как и туалет с раковиной. На кухне плита Siemens, в нише маленький кухонный стол, и я уже вижу, как буду за ним писать.

– Здесь ты сможешь готовить, – говорит поэт.

Из кухни открывается вид на церковь в строительных лесах, за ней виднеется кусок Эсьи, над заливом туман, и белая дымка разрезает гору пополам.

Поэт освободил мне часть книжной полки и наблюдает, как я вынимаю книги из чемодана. Удивленно водит пальцем по корешкам.

– Ты читаешь иностранных авторов?

– Да.

Он берет «Улисса», открывает и листает.

– В книге восемьсот семьдесят семь страниц.

– Да.

– И ты ее прочитала?

– Да. Со словарем.

– А исландских поэтов на твоей полке совсем мало.

Он тянется за книгой на своей полке.

– Здесь есть все. У нас, поэтов, – говорит он и гладит обложку, чтобы подчеркнуть свои слова. – Я понял, что в Исландии есть слово для всего, что придумано на земле.

Он улыбается мне и возвращает Эйнара Бенедиктссона на полку.

– Так что не нужно ходить за водой на ручей, – заканчивает он и берет другой сборник стихов.

Мы сидим бок о бок на кровати, одной рукой он обнимает меня за плечи, в другой держит Грима Томсена. Выпускает меня, только чтобы перевернуть страницу.

– Послушай вот это, – говорит он.

 
В глубинах твоей души,
и в радости, и в печали,
звучит Исландии песнь.
 

Он закрывает томик стихов и ставит его на полку.

– Здесь недалеко в подвале есть переплетчик, Браги Бах, ты сможешь переплетать у него книги.

Закончив с книгами, ставлю на полку мамину фотографию. У мамы на ней серьезный вид, словно она предсказывает погоду или изучает облака.

Моей жене вчера удалили грудь, вскользь записывает папа в дневнике между двумя сообщениями о погоде.

Смерть забрала ее быстро.

Однажды в самый разгар сезона ягнения она напекла оладий и отошла. Когда она умерла, я сидела с ней в больнице одна, папа с братом все еще были в овчарне. Она стала неузнаваемой, с трудом дышала. На коже появились темные пятна. Я положила маме на одеяло букетик одуванчиков. Затем подсунула свою руку под ее. Она была горячей. Затем мама сделала последний вдох, и рука ее похолодела. В церкви после зимы было холодно, на подоконниках рой безжизненных мух, налетевших прошлым летом. Брат сидел между мной и папой на твердой деревянной скамье, на потолке были золотистые звезды на синем небосводе. Гроб опустился в могилу, после поминок мы пошли домой, и папа подогрел вчерашний мясной суп. Брат сказал, что у него нет аппетита, он лежал в постели, положив руку под голову, и смотрел на люстру с бахромой. Украшенная сценками сельскохозяйственных работ в цветущем краю, она попала к нам с потерпевшего кораблекрушение судна. На одной картинке был нарисован мужчина с косой.

– Маме было сорок восемь лет, когда она умерла, – говорю я поэту.

Только музыка подчиняет смерть, сказал тогда папа и закрылся, чтобы сделать запись о погоде.

Штиль. Температура: восемь градусов. Сегодня похоронили мою жену Стейнтору Эгильсдоттир, с которой мы прожили вместе двадцать два года. Окотились тридцать три овцы. Луг покрыт коркой льда, лошади ищут скудную траву. Поморник ищет корм. Долгие периоды нестабильной погоды стали причиной замерзания лугов. Тем не менее по всей долине слышится песня ручьев. Сегодня было громкое журчание в рукавах реки.

– А ты знала, Гекла, – спрашивает папа, закрывая дневник, – что Йонас Халльгримссон придумал исландские слова «космос» и «плоскогорная долина»?

Поэт обнимает меня.

– Раз появилась подруга, нужны занавески.

Утренний эфир 8:00.

Полуденный эфир 12:00. «На свободной вахте», передача для моряков.

Послеполуденный эфир 15:00.

Объявления 18:50.

Прогноз погоды 19:20.

Новости 19:30.

20:00: «Стенька Разин», симфоническая поэма Александра Глазунова, соч. 13, исполняет Государственный академический симфонический оркестр из Москвы.

22:00: новости и прогноз погоды

Поэту нужно идти в библиотеку после обеда, и он может поспать. Тем не менее он проснулся, лежит и наблюдает, как я одеваюсь в темноте. Перед тем как я ухожу, он застегивает мне пуговицы на пальто, словно я маленький ребенок.

Мужчина заботится обо мне.

К середине утра наконец бледно розовым полотном забрезжил рассвет.

После работы иду к Йону Джону и Одину, у которых храню печатную машинку, и пишу. Поэт тем временем встречается с собратьями по перу в «Мокко» или каком-либо другом кафе или баре, где обычно собираются поэты. Иногда он ходит на собрания Союза социалистической молодежи. Когда он возвращается домой, я тотчас откладываю книгу, и мы идем прямиком в кровать.

Перед тем как заснуть, смотрю на цвет неба.

– Моя девушка хочет знать, какая будет погода? – спрашивает поэт.

Прошу папу прислать одеяло, которое мне подарили на конфирмацию. Я добавил в него полкило утиного пуха, пишет он в письме, вложенном в посылку.

– Каждая ночь с тобой такая большая, – говорит поэт.

Бессмертие

Воскресенье, мне нужно идти писать.

Поэт лежит на кровати, прикрывшись газетой социалистической партии.

– В стране установился дикий, необузданный капитализм, когда спекулянты грабят народ и мерило всего – прибыль.

Он встает и возбужденно размахивает руками, словно оратор на трибуне.

– Не прошло и девятнадцати лет, как Исландия обрела независимость, и на смену датским королям и торговцам-монополистам пришли оптовые торговцы. Они воздвигают себе торговые дворцы на прибыль от датских праздничных тортов.

Говорю поэту, что иду в гости к Йону Джону.

– Но ты была у него вчера и позавчера.

– Я шью нам занавески.

Он удивлен.

– У него есть швейная машинка?

– Да.

Он смотрит перед собой.

– Мне немного странно, что моя девушка дружит с мужчиной. Что каждый день после работы она ходит к нему в гости. И на выходных.

Он стоит у окна. В стекло бьет сильный град.

– Если бы я не знал, что девочки его совсем не интересуют, меня бы волновало, почему ты так часто с ним зависаешь.

Он делает круг по комнате.

– Вот узнал, что вчера вы с ним ходили на художественную выставку.

– Да, ходили на выставку. А кто тебе рассказал?

– Торарин Драгфьорд. Он один из нас, поэтов «Мокко». Читал по радио рассказ.

– Да, мы с ним здоровались. Он, кстати, говорил о тебе.

– Правда?

– Сказал, что у тебя большие способности, что будешь знаменит.

– Так и сказал?

– Да.

Поэт улыбается.

– То же самое я на днях говорила ему. Что у него большие способности, что будет знаменит.

Поэт явно растроган и уже забыл о моем друге-моряке.

Он садится за стол, набивает трубку, закуривает, затем встает, подходит к окну и вглядывается в метель. Развернувшись, идет к кровати.

– А не поспать ли нам, пока ты не ушла? Потом радиоистория после ужина.

– Разве ты не собираешься на встречу с поэтами?

– Сегодня вечером нет. Думал поухаживать за своей девушкой.

Поэт обнимает меня.

– Мне пришло в голову, что мы бы могли в выходные сходить на танцы. Потанцевать. Как влюбленные парочки.

Выпустив меня из своих объятий, он идет искать пластинку Прокофьева.

Занавески номер один

Пока мой моряк шьет для нас с поэтом занавески, я сижу на кровати и печатаю на машинке, стоящей на ночном столике. Все происходит синхронно. Когда я заканчиваю главу, друг протягивает мне сложенные занавески. Он сам вызвался купить ткань. Выбрал оранжевую с фиолетовыми ромбами и ажурным кружевом снизу. Он ставит швейную машинку в шкаф и освобождает для меня письменный стол.

Я улыбаюсь ему и вставляю в каретку новый лист.

Он стоит у меня за спиной и следит, как я пишу.

– А я есть в этой истории?

– Ты одновременно в ней и не в ней.

– Я не принадлежу ни к одной группе, Гекла. Насчет меня забыли распорядиться.

Он садится на диван, я встаю и сажусь рядом.

– Удели мне главу в романе, чтобы моя жизнь получила смысл. Напиши о мальчике, который любит мальчиков.

– Напишу.

– И не терпит насилия.

Я киваю.

– Какое разноцветье, – говорит поэт, когда я вешаю занавески. – Как фиолетовая гора на закате.

Он выключает свет.

– Мне нет дела до твоих визитов к этому гею, – добавляет он.

– Ты знаешь, Гекла, что печатную машинку изобретали пятьдесят два раза? – спросил мой моряк, глядя, как я пишу.

Занавески номер два

Подруга развесила на веревке пеленки на морозе, и они смерзлись. Я собираю их вместе с прищепками и вношу в дом.

Она благодарит меня и говорит, что совсем забыла про белье.

– Помнишь, я рассказывала о соседке, которая не спит по ночам и, стоя у кухонного окна, смотрит в мою сторону?

– Помню.

– Прошло три месяца, а занавески в окнах у нее так и не появились. Я столкнулась с ней вчера в рыбном магазине, она стояла за мной и ждала, пока продавец, пристально глядя на меня, заворачивал мне рыбу. И тогда я подумала: женщины из других домов, которые, как и я, одни сидят с детьми, захотели бы по очереди варить пикшу и расходиться по домам с готовым ужином к приходу мужей. Наверное, я приглашу соседку на кофе и рождественский пирог. Не считая тебя, она будет первой, кого я приглашу в гости после того, как мы сюда переехали. Когда появится живот, продавец перестанет на меня смотреть. Они не смотрят на женщин в пальто для беременных.

Пока мы разговариваем, подруга поит дочку из бутылочки.

– Вернувшись домой из рыбного магазина, я села написать несколько строк, пока спит Торгерд. И, не успев опомниться, написала целую историю, Гекла.

– Рассказ?

– Историю о женщине из соседнего дома. Я отправила ее ходить ночью по городу с беспокойным ребенком в коляске. Заставила страдать от расстройства желудка. Была светлая летняя ночь. И ребенок заснул. А женщина бродила по кварталу и увидела, как мужчины выносят что-то завернутое в ковер, и поняла, что это человеческое тело. Преступление оказывается неразрешимой загадкой для полиции, но женщина берется ее решить. Я дала ей найти улику в песочнице, которую мужчины не увидели, потому что вообще не искали на детской площадке. Но ей никто не верит. В истории я использую одну фразу из моей собственной жизни. Нельзя позволять фантазии сбить себя с толку, Иса, сказал мне как-то Лидур. Я вложила его слова в уста полицейского, который допрашивает женщину. Хорошо, что никто не знает, какой глупостью я занимаюсь посреди дня.

Она трясет головой.

– Я не понимаю, что на меня нашло. Как вообще могло прийти в голову убивать людей. Продавец в магазине электротоваров стал меня узнавать. Раньше я приходила раз в месяц, теперь прихожу раз в неделю.

Некоторое время она молчит.

– Идея приходит ко мне легко, как короткое замыкание в шнуре утюга.

Затем она спрашивает:

– Ты что-нибудь заметила?

Я осматриваюсь.

Новой картины не прибавилось.

– Шторы?

Она улыбается.

– Я приобрела цветок в горшке. Бегонию.

Двадцать третья ночь

Мне не спится.

Поэт спит.

За исключением звездного неба, мир черен.

Ко мне приходит предложение, за ним другое, ко мне приходит образ, целая страница, целая глава. Она бьется у меня в голове, как тюлень, попавший в сети. Я стараюсь не отрывать взгляда от луны за окном, прошу предложения не уходить, мне нужно выбраться из кровати и их записать, чтобы они не исчезли. Мир увеличивается, и еще одной ночью я становлюсь больше себя самой, прошу Бога помочь мне уменьшить мир снова и дать мне черное спокойное море, красивую картину спокойной жизни с голландской мельницей, как на календаре в витрине книжного магазина, или картинку со щенками, как на крышке конфетной коробки, в которой Йон Джон хранит свои газетные вырезки. Мне хочется и не хочется, хочется продолжать каждый день изобретать мир, не хочется варить рыбу на плите Siemens и обслуживать мужиков в «Борге», перемещаясь с серебряным подносом из одного сигарного облака в другое, хочется, когда я не пишу, целый день читать книги. Поэт не знает о тюлене, который бьется во мне под пуховым одеялом, он тянет ко мне руку, и я позволяю ему это, одновременно отпуская слова, завтра утром их уже не будет, каждую ночь я теряю по четыре предложения.

Быть поэтом – большой труд

Когда я возвращаюсь домой с работы, поэт ждет меня с радостной новостью.

– Газета социалистической партии опубликует мое стихотворение.

Как он объясняет, его стихотворение «Красное зарево» лежит в редакции с весны.

Он рад и растерян, прижимает меня к себе. Но тотчас отпускает и ходит по комнате.

– Я дал почитать стихотворение Стефниру Скальдалэку. Он был в восторге, особенно ему понравился повтор «мертвенно»: мертвенно-холодные руки, мертвенно-глубокий песок… когда приближается утро.

Предложил только заменить одно слово, «пока смерть не приблизится» вместо «пока смерть не придет». Нужно смягчить одно слово, так он сказал.

– Да, так звучит иначе, – замечаю я.

Поэт останавливается и садится на кровать. Его охватывают сомнения.

– Сейчас мне кажется, что нужно было заменить два слова в строках от «лечит рану» и до «ночная роса кутает надежды».