Текст книги "Секрет в конверте"

Автор книги: Ася Михайловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11. Даша

Глава 11. Даша

Глава 11. Даша

Петербург, Васильевский остров

Петербург встречает меня ветром и серым небом.

Я стою на перроне Московского вокзала, сжимая в руках сумку. В другой сумке – ноутбук, папка с бизнес-планом, фотография родителей. Всё, что у меня есть. Внутри – две маленькие жизни, о которых никто не знает.

Настя опаздывает. Я не волнуюсь – Настя всегда опаздывает. Она появляется через десять минут – высокая, яркая, в чёрной кожаной куртке и массивных ботинках. Брюнетка с карими глазами, которые сейчас смотрят на меня с тревогой.

– Даша, – она обнимает меня так крепко, что я охаю. – Ты какая-то... бледная.

– Я беременная, – напоминаю я. – Двойней.

– Это не объясняет бледность. Ты ела сегодня?

– Не помню.

– Поехали, – она забирает у меня сумку. – Сначала покормим, потом будем разбираться.

Мы идём к машине – старому универсалу, который Настя называет «моя ласточка». Я сажусь на пассажирское сиденье, смотрю в окно. Петербург – другой. Не такой суетливый, как Москва. Более... спокойный. Каменный. Водный.

– Ты расскажешь мне, что случилось? – спрашивает Настя, выруливая с парковки.

– Потом, – отвечаю я. – Сначала поедим.

Она не настаивает. Настя умеет ждать.

Мы сидим в маленькой кофейне на Васильевском. Я пью травяной чай – кофе теперь нельзя. Настя ест круассан и смотрит на меня так, будто я – загадка, которую нужно разгадать.

– Я беременна от Романа Бельского, – начинаю я. – Его мать узнала. Предложила деньги на аборт.

– И ты взяла? – глаза Насти расширяются.

– Я взяла, – киваю. – Но аборт не сделала.

– Тогда зачем ты взяла деньги?

– Чтобы открыть центр, – я смотрю на неё. – Детский медицинский центр. Здесь. В Петербурге.

Настя молчит. Смотрит на меня долго. Потом говорит:

– Ты сумасшедшая.

– Знаю, – улыбаюсь я.

– В хорошем смысле, – она берёт меня за руку. – Я помогу. Чем смогу.

– Я знала, что ты так скажешь.

– Помещение я уже нашла, – Настя достаёт телефон, показывает фотографии. – Бывший детский сад на Василеостровской. Заброшенный, но крепкий. Окна большие, потолки высокие. Твоё?

Я смотрю на фото. Облупившаяся краска, выбитые стёкла, запущенный двор. Но я вижу другое – светлые стены, игрушки, детей.

– Моё, – говорю я. – Поехали смотреть.

Здание встречает нас запахом сырости и запустения.

Мы идём по коридорам – бывшие группы, раздевалки, кухня. Стены расписаны детскими рисунками, которые выцвели от времени. На полу – куски линолеума, мусор.

– Это будет дорого, – замечает Настя.

– Деньги есть, – отвечаю я. – Много.

– Сколько именно?

Я называю сумму. Настя свистит.

– Это не «много». Это состояние.

– Это цена жизни моих детей, – говорю я. – По крайней мере, по версии Елены Бельской.

– Ты не сделала аборт, – Настя смотрит на меня. – Ты взяла её деньги и не сделала аборт. Она убьёт тебя, если узнает.

– Не узнает, – качаю головой. – Я исчезла. Я для неё мертва.

– А для Романа?

Я молчу. Это больно. Очень больно.

– Он не должен знать, – говорю я наконец. – Не сейчас. Может быть, никогда.

– Ты любишь его, – это не вопрос.

– Очень, – шепчу я. – Поэтому и ушла. Чтобы не разрушать его жизнь.

Настя обнимает меня. Я чувствую тепло её рук и позволяю себе заплакать впервые за всё время.

– Мы всё сделаем, – говорит она. – Центр. Дети. Всё. Ты не одна.

– Я знаю, – отвечаю я. – Поэтому я здесь.

Первые недели в Петербурге – бесконечный марафон.

Настя нашла мне комнату в коммуналке – недалеко от будущего центра. Маленькую, тесную, с общим туалетом и кухней. Но дешёвую. Деньги нужно беречь – они пойдут на центр, не на роскошь.

Каждое утро я прихожу в здание бывшего детского сада. Строители – Настя нашла бригаду по знакомству – уже начали работу. Сначала вывоз мусора, потом демонтаж старой отделки. Я стою в стороне, держусь за живот и смотрю.

– Вам нельзя здесь находиться, – говорит прораб, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами. – Краска, пыль, всё это.

– Я врач, – отвечаю я. – Знаю меры предосторожности.

Он качает головой, но не спорит. Я плачу ему больше, чем обычно, – за скорость и качество. Деньги решают многие проблемы.

Вечером я возвращаюсь в комнату, падаю на кровать и ложусь, обняв подушку. Иногда звоню Роману. Он не берёт трубку. Я не оставляю сообщения. Что я скажу? «Привет, я ушла, потому что твоя мать заплатила мне за аборт, но я не сделала его, я в Петербурге, я люблю тебя»?

Я не могу.

Я просто слушаю гудки и кладу трубку.

На третьей неделе Настя приносит эскизы.

– Смотри, – она раскладывает на полу моей комнаты листы ватмана. – Здесь будет приёмная, здесь игровая зона, здесь кабинеты врачей. Всё светлое, всё безопасное.

Я смотрю на рисунки и чувствую, как внутри поднимается что-то огромное. Надежда. Счастье. Страх.

– Это прекрасно, – говорю я. – Ты гений.

– Я знаю, – улыбается она. – Твой центр будет лучшим в городе.

– Не лучшим, – поправляю я. – Бесплатным. Для всех.

– Для всех, – кивает она. – Я помню.

Мы сидим на полу, пьём чай, смотрим на эскизы. Я рассказываю о своей мечте – чтобы сюда мог прийти любой родитель, независимо от достатка. Чтобы дети получали помощь, даже если у мамы нет денег на лекарства.

– Ты изменишь этот город, – говорит Настя. – Я верю.

– Я хотя бы попробую, – отвечаю я.

На пятый неделе я чувствую шевеление.

Сначала не понимаю – кажется, что бабочки в животе. Но потом осознаю: это они. Мои дети. Они дают знать, что здесь, что растут, что ждут встречи.

Я ложусь на кровать, кладу руки на живот. Закрываю глаза.

– Здравствуйте, мои хорошие, – шепчу я. – Я ваша мама. Мы скоро увидимся.

В ответ – лёгкий толчок. Или мне кажется. Но я верю, что это – ответ.

В тот же день я покупаю две одинаковые погремушки – голубую и розовую. Пока не знаю, кто будет кто. Но хочется и мальчика, и девочку. Я ставлю их на полку рядом с фотографией родителей.

– Бабушка, дедушка, – говорю я. – У вас будут внуки. Двое. Присмотрите за ними, пожалуйста.

Я зажигаю свечу. Смотрю на огонь и плачу.

Седьмая неделя. Строительство идёт полным ходом.

Стены выровнены, полы залиты, окна вставлены. Я хожу по будущему центру и представляю, как здесь будут бегать дети, как будут улыбаться их мамы.

Настя привозит образцы краски – пастельные тона, никаких кислотных цветов. Мы выбираем вместе – персиковый для приёмной, голубой для игровой, салатовый для кабинетов.

– Ты уверена, что справишься? – спрашивает Настя, когда мы сидим на подоконнике.

– С чем? – переспрашиваю я.

– Со всем. С центром. С детьми. С жизнью. Без него.

Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо, которое ношу на цепочке – Роман подарил, не обручальное, просто украшение. Я не снимаю его.

– Нет, – честно отвечаю я. – Не уверена. Но у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, – Настя смотрит на меня. – Ты можешь вернуться. Рассказать ему правду.

– И что изменится? – я качаю головой. – Его мать уничтожит меня. Уничтожит центр. Уничтожит детей. У неё есть ресурсы. У меня – нет.

– У тебя есть я, – говорит Настя.

– Этого мало, – я улыбаюсь. – Но спасибо.

Мы замолкаем. Смотрим в окно на петербургский закат – розовый, спокойный, красивый.

– Я справлюсь, – говорю я. – Должна справиться.

На восьмой неделе я иду к врачу.

Маленькая женская консультация на окраине – не та, где бывают жёны миллиардеров. Обычная, районная. Я сижу в очереди, держу в руках карту, смотрю на женщин с животами.

Скоро у меня будет такой же. Большой. Круглый. Двойной.

– Белова? – медсестра выглядывает из кабинета. – Заходите.

Врач – пожилая женщина с добрыми глазами. Она смотрит мою карту, задаёт вопросы. Я отвечаю честно – кроме одного: кто отец.

– У вас двойня, – говорит она. – Всё идёт хорошо. Но вам нужно больше отдыхать. И питаться лучше. Вы худая.

– Я работаю, – отвечаю я. – Но я постараюсь.

Она выписывает витамины, рекомендует диету, предупреждает о возможных рисках. Я слушаю, киваю, запоминаю.

На выходе покупаю творог, фрукты, орехи. Буду есть. Ради них.

Девятая неделя. Ремонт почти закончен.

Я хожу по центру и не узнаю его. Светлые стены, новые окна, линолеум с рисунком – солнечные зайчики. В игровой – горка и сухой бассейн с шариками. В кабинетах – новая мебель.

– Ты плачешь? – Настя застаёт меня в приёмной.

– Нет, – вытираю глаза. – Просто пыльно.

– Здесь не пыльно, – она обнимает меня. – Ты плачешь от счастья.

– Наверное, – всхлипываю я.

– Так и должно быть, – она гладит меня по спине. – Ты это заслужила.

Я смотрю на потолок – светлые панели, встроенные лампы. На стены – детские рисунки, которые Настя заказала у художника. На пол – мягкие коврики, на которых будут ползать малыши.

– Как мы его назовём? – спрашивает Настя.

– «Детский доктор», – говорю я. – Просто. Понятно. По делу.

– Мне нравится, – улыбается она. – «Детский доктор» на Василеостровской.

Мы стоим в центре приёмной, обнявшись. Я чувствую, как внутри шевелятся дети. Будто говорят: «Мама, у нас всё получится».

Десятая неделя. Беременность становится заметной.

Я стою перед зеркалом, смотрю на свой округлившийся живот. Ещё не большой, но уже не плоский. Я глажу его, прислушиваюсь к себе.

– Растёте, – шепчу я. – Молодцы.

Настя привозит детские вещи – комбинезоны, ползунки, шапочки. Две пары – голубые и розовые. Я не спрашиваю, где она взяла деньги. Настя не отвечает на вопросы, которые не хочет слышать.

– Я буду крёстной, – заявляет она. – Обоим.

– А если их двое? – улыбаюсь я.

– Тем более, – она подмигивает. – Я справлюсь.

Мы складываем вещи в небольшой шкаф, который Настя привезла из комиссионного магазина. Пока это всё, что у меня есть. Но будет больше. Я знаю.

Одиннадцатая неделя. Я просыпаюсь ночью от боли.

Низ живота тянет, я чувствую напряжение. Сначала не понимаю, что происходит. Потом страх накрывает ледяной волной.

– Нет, – шепчу я. – Только не сейчас. Пожалуйста.

Я звоню Насте.

– Что случилось? – она отвечает после первого гудка, будто не спала.

– Больно, – говорю я. – Внизу живота. Страшно.

– Я еду.

Она приезжает через пятнадцать минут. Это новый рекорд – Настя живёт в двадцати минутах на машине. Значит, она гнала.

– Скорая? – спрашивает она, забегая в комнату.

– Не знаю, – я сижу на кровати, прижимаю руки к животу. – Вроде отпустило.

– Одевайся, – командует она. – Едем в больницу.

Я не спорю.

В приёмном покое женской консультации – тихо, пусто, пахнет лекарствами. Врач осматривает меня, задаёт вопросы, смотрит на монитор УЗИ.

– Всё в порядке, – говорит она наконец. – Тонус матки. Вам нужен покой. Полный. Никакой работы, никаких нагрузок.

– Но у меня центр... – начинаю я.

– Ваши дети важнее, – она смотрит на меня строго. – Вы поняли?

– Поняла, – киваю я.

Настя держит меня за руку. Я чувствую тепло её ладони и бесконечную благодарность.

– Я присмотрю за ней, – говорит она врачу. – Обещаю.

Выходя из больницы, я смотрю на ночное небо. Петербург спит, только фонари освещают пустые улицы.

– Всё будет хорошо, – говорит Настя. – Я тебе обещаю.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Потому что я рядом, – она обнимает меня. – И никуда не уйду.

Я верю ей. Потому что Настя – единственная, кто не предал. Никогда.

Глава 12. Настя

Глава 12. Настя

Глава 12. Настя

Петербург, пять лет назад

Я никогда не была героем.

Я – та, кто стоит за кадром. Та, кто рисует эскизы, пока другие строят. Та, кто привозит кофе, пока другие спасают жизни. Я не врач, не спасатель, не мать-героиня. Я просто Настя. Подруга. Сестра по выбору.

Мы познакомились с Дашей на первом курсе медицинского. Она была тихой, застенчивой, с огромными серыми глазами и пепельными волосами, собранными в тугой пучок. Я – наоборот: громкая, яркая, с чёрными стрелками на глазах и красной помадой. Мы не должны были подружиться. Но подружились.

– Почему ты со мной? – спросила она однажды, когда мы сидели в столовой.

– Потому что ты – настоящая, – ответила я. – А вокруг одни подделки.

Она тогда не поняла. Я не стала объяснять.

Потом я ушла из медицины. Поняла, что это не моё. Что я не могу смотреть на больных детей, не могу держать скальпель, не могу говорить родителям, что их ребёнок не выживет. Даша осталась. Она всегда остаётся.

Когда она позвонила и сказала, что беременна двойней и уезжает в Петербург, я не удивилась. Я знала, что этот день настанет. Знала, что её прошлое догонит её. Знала, что она будет бежать.

– Помещение я нашла, – сказала я. – Жду тебя.

Я не спрашивала про отца. Не спрашивала про деньги. Не спрашивала, почему она не осталась. Я знала ответы на все вопросы. И знала, что она не хочет их слышать.

Я встречаю её на вокзале.

Она выходит из поезда – бледная, худая, с двумя сумками. Светлые волосы растрёпаны, под глазами круги. Но она улыбается. Это главное.

– Насть, – она обнимает меня, и я чувствую, как дрожат её плечи.

– Дура, – говорю я. – Что ж ты так с собой?

– А как надо было? – она смеётся сквозь слёзы.

– Нормально. По-человечески. С мужчиной, который сделал тебе детей.

Она молчит. Это больная тема. Я не настаиваю.

Мы едем в кофейню. Я смотрю на неё и вижу: она изменилась. Стала старше, что ли. Жёстче. И одновременно – уязвимее.

– Рассказывай, – говорю я, когда мы садимся за столик.

– Ты не поверишь, – она пьёт травяной чай, сжимает кружку обеими руками. – Его мать предложила мне деньги на аборт.

– И ты взяла?

– Я взяла, – кивает. – Но аборт не сделала.

– Тогда зачем ты взяла деньги?

Она смотрит на меня. В её глазах – что-то, что я не видела раньше. Решимость.

– На центр, – говорит она. – На моих детей. Чтобы они не нуждались. Чтобы я могла их растить. Без него.

Я молчу. Потому что знаю: спорить бесполезно. Даша – как скала. Если решила – не переубедить.

– Показывай помещение, – говорю я.

Бывший детский сад на Василеостровской – ужасен.

Запах сырости, выбитые стёкла, облупившаяся краска. На полу – горы мусора. Я смотрю на это и думаю: «Мы с ума сошли».

– Здесь будет центр, – Даша ходит по коридорам, гладит стены. – Здесь – приёмная. Здесь – игровая. Здесь – кабинеты.

– Ты видишь то, чего нет, – говорю я.

– Я вижу то, что будет, – отвечает она.

Я вздыхаю. Достаю блокнот, начинаю рисовать эскизы. Стены – светлые, полы – тёплые, окна – большие. Я вижу это. Теперь тоже вижу.

– Поехали, – говорю я. – Работаем.

Первые недели – ад.

Я езжу на стройку каждый день. Даша тоже – хотя врач сказал ей отдыхать. Она не слушает. Она стоит в стороне, держится за живот и смотрит. Контролирует каждую доску, каждый гвоздь.

– Ты с ума сошла, – говорю я. – Тебе нельзя здесь находиться.

– Мне нельзя сидеть дома, – отвечает она. – Я сойду с ума.

Я нахожу бригаду строителей – знакомых знакомых. Мужчины сначала смотрят на нас скептически: две девушки, решившие открыть медицинский центр. Потом видят деньги и замолкают.

– Сделаем в срок, – говорит прораб. – Но условия тяжёлые.

– Заплатим больше, – отвечаю я. – За скорость.

Даша благодарно смотрит на меня. Я отворачиваюсь. Не люблю, когда на меня так смотрят.

Однажды вечером я застаю её плачущей.

Она сидит на подоконнике в пустой приёмной, сжимает в руках телефон. Я не спрашиваю, кому она звонила. Я знаю.

– Он не берёт трубку, – говорит она. – Уже неделю.

– Может, он занят? – я сажусь рядом.

– Или его мать сказала ему, что я сделала аборт, – она поднимает на меня глаза. – И он поверил.

– Дурак, – говорю я.

– Не надо, – она качает головой. – Он не дурак. Он просто... не знает.

– Ты могла бы ему рассказать.

– Не могу, – она вытирает слёзы. – Если я расскажу, его мать уничтожит меня. Уничтожит центр. Уничтожит детей. У неё есть ресурсы. У меня – нет.

– У тебя есть я, – говорю я.

Она смотрит на меня. Улыбается сквозь слёзы.

– Этого мало, – говорит она. – Но спасибо.

Мы сидим на подоконнике, смотрим на закат. Петербург розовый, спокойный, красивый.

– Я люблю тебя, Насть, – говорит она.

– И я тебя, – отвечаю я. – Поэтому я здесь.

Ремонт идёт полным ходом.

Я приезжаю на стройку каждый день после работы – я дизайнер интерьеров, работаю на себя, могу себе позволить свободный график. Даша тоже здесь – несмотря на запреты врача.

– Тебе нельзя, – говорю я в сотый раз.

– Я только посмотрю, – отвечает она.

Она врёт. Она не только смотрит. Она проверяет качество материалов, обсуждает с прорабом проводку, спорит о вентиляции. Я смотрю на неё и понимаю: она сильная. Сильнее, чем я думала.

Мы выбираем краску вместе. Пастельные тона – персиковый, голубой, салатовый. Без кислоты, без вызова. Детям будет уютно.

– Ты уверена, что справишься? – спрашиваю я.

– Нет, – честно отвечает она. – Но у меня нет выбора.

Я обнимаю её. Она пахнет краской и усталостью.

– Ты справишься, – говорю я. – Я рядом.

На восьмой неделе беременности у Даши случается приступ.

Я сплю, когда звонит телефон. Её голос – слабый, испуганный.

– Насть, больно. Внизу живота. Страшно.

– Я еду, – говорю я.

Я гоню по ночному городу, нарушая все правила. Сердце колотится где-то в горле. Я молюсь – хотя не верю в бога, – чтобы с ней и детьми было всё в порядке.

Она сидит на кровати, бледная, сжавшись в комок. Я беру её за руку.

– Скорая? – спрашиваю.

– Вроде отпустило, – шепчет она.

– Одевайся. Едем в больницу.

Она не спорит.

В приёмном покое женской консультации – тихо, пусто, пахнет лекарствами. Дашу осматривают, делают УЗИ. Я сижу в коридоре, сжимаю в руках её сумку, и думаю о том, что не прощу себе, если с ней что-то случится.

Врач выходит через час.

– Тонус матки, – говорит она. – Нужен полный покой. Никакой работы, никаких нагрузок. Иначе потеряет детей.

– Я присмотрю за ней, – обещаю я. – Сделаю всё, что нужно.

Врач кивает. Я захожу к Даше. Она лежит на кушетке, бледная, с закрытыми глазами.

– Ты меня напугала, – говорю я, садясь рядом.

– Я себя напугала, – она открывает глаза. – Я испугалась, что потеряю их.

– Не потеряешь, – я беру её за руку. – Я не позволю.

Она сжимает мои пальцы. Её рука холодная, дрожит.

– Спасибо, что приехала, – шепчет она.

– Всегда, – отвечаю я. – Всегда.

После больницы я перевожу Дашу к себе.

Моя квартира – большая, на две комнаты. Я освобождаю одну, ставлю кровать, вешаю шторы. Даша смотрит на меня и плачет.

– Ты не обязана, – говорит она.

– Я знаю, – отвечаю я. – Но я хочу.

Она переезжает на следующий день. Её вещи – две сумки, которые были с ней в поезде. И папка с бизнес-планом.

– Это моя мечта, – говорит она, показывая на папку. – Не потеряй её, если со мной что-то случится.

– Ничего не случится, – говорю я. – А мечту мы вместе построим.

Я готовлю для неё лёгкий ужин, заставляю пить витамины, слежу, чтобы она не вставала лишний раз. Даша ворчит, но слушается.

– Ты как моя мать, – смеётся она.

– Матери бывают разные, – отвечаю я. – Я – хорошая.

Она обнимает меня. Я чувствую её живот – уже округлившийся, твёрдый. Там две жизни. Я буду защищать их. Как защищала бы своих.

Дни идут.

Даша поправляется – больше не жалуется на боли, тонус уходит. Я всё равно не пускаю её на стройку. Езжу сама, контролирую рабочих, привожу фотографии.

– Здесь уже покрасили, – отчитываюсь я, показывая снимки. – Здесь положили линолеум. Здесь поставили двери.

– Ты – чудо, – говорит она. – Без тебя я бы не справилась.

– Справилась бы, – отвечаю я. – Но со мной быстрее.

Мы смеёмся. Это становится нашим ритуалом – вечером смотреть фотографии, обсуждать детали, мечтать о том, как центр откроется.

– А как ты его назовёшь? – спрашиваю я однажды.

– «Детский доктор», – отвечает она. – Просто. Понятно. По делу.

– Мне нравится, – говорю я.

Однажды Даша просит меня купить детские вещи.

– Я не могу сама, – говорит она. – Врач запретил ходить по магазинам. А мне нужно... нужно, чтобы они были. Чтобы я видела. Чтобы верила.

Я еду в детский магазин. Стою среди ползунков и распашонок и чувствую себя чужой. Я никогда не думала о детях. Моя жизнь – это работа, проекты, клиенты. А теперь я выбираю шапочки для будущих крестников.

– Я купила, – говорю я, возвращаясь. – Голубые и розовые. На любой случай.

– Спасибо, – она смотрит на вещи и плачет.

– Ты сегодня много плачешь, – замечаю я.

– Гормоны, – улыбается она. – И счастье.

Я обнимаю её. Она пахнет молоком и надеждой.

– Я буду крёстной, – говорю я. – Обоим.

– А если их двое? – она поднимает глаза.

– Тем более, – я улыбаюсь. – Я справлюсь.

Центр почти готов.

Я привожу Дашу на стройку – впервые за несколько недель. Она идёт медленно, держится за стены, смотрит по сторонам. Её глаза расширяются.

– Насть... – шепчет она.

– Что? – я волнуюсь. – Не нравится?

– Нравится, – она поворачивается ко мне. – Очень. Это... это лучше, чем я мечтала.

Я выдыхаю. Внутри всё разжимается.

– Ты плачешь? – она смотрит на меня.

– Нет, – вытираю глаза. – Просто пыльно.

– Здесь не пыльно, – она обнимает меня. – Ты плачешь от счастья.

– Наверное, – всхлипываю я.

Мы стоим в центре приёмной, обнявшись. Светлые стены, новые окна, мягкие коврики. Здесь будут дети. Здесь будут улыбки. Здесь будет новая жизнь.

– Ты это заслужила, – говорю я. – Ты и твои дети.

– Мы заслужили, – поправляет она. – Потому что мы – вместе.

Я киваю. И верю.