Текст книги "Балерина для бандита (СИ)"
Автор книги: Ася Любич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава 23
– Повезло тебе, купили тебя, – слышу голос Назиды, тут же забиваясь в угол. Как оказывается легко полюбить место заточения, если там за дверью ждет участь гораздо хуже.
– Я не пойду, лучше убей.
– Твоя зараза не проходит, держать тебя здесь просто так у меня больше нет причин.
– Так убей! Я не стану шлюхой, не стану!
– Господи, девочка, знаешь, сколько раз я такое слышала, а потом они сами набрасываются на мужские члены, потому что в жизни у них нет больше ничего?
– У меня есть балет, я хотела стать балериной.
– Ну, попроси одного из твоих новых хозяев, может, они тебе включат «Лебединое озеро»?
Сука, господи, она еще и смеется надо мной!
– Забирайте.
В комнату входит ее охрана. И как бы я ни билась, они легко связывают, вставляют в рот вонючий кляп и выносят из моего убежища, из места, где я даже начала чувствовать себя в относительной безопасности.
Мычу в кляп, реву белугой, закрывая глаза и представляя себя где угодно, только не в этом аду. Например, в объятиях Богдана, таких надежных…
И мне было мало. Всего. Его внимания. Разговоров с ним. А сейчас я просто хочу оказаться в его руках, просто уткнуться в место между шеей и плечом, просто заснуть, чувствуя запах не песка и грязи, а своего мужчины. Только даже если мы когда-нибудь увидимся, то он и не посмотрит в мою сторону.
Он хотел красивую балерину, а на уродливую хромоножку даже внимания не обратит. Слезы текут по моим щекам, а горло сводит от боли. Лучше умереть, лучше просто исчезнуть! Раствориться во Вселенной, как песчинка.
Меня передают в другие руки, которые перекладывают меня в машину, прямо в салон. Все четверо неизвестных солдат садятся следом. И вдруг я слышу русскую речь.
– Давай быстрее, пока они не опомнились.
Не знаю, о чем они, но стоит нам отъехать, как за нами начинается погоня со стрельбой. Меня убирают прямо под ноги, пока двое из них начинают отстреливаться, ругаясь матом так, что вянут уши. Мы заезжаем под гору, где меня вытаскивают, сдирают веревки.
– Поль, придется добежать до вертолета.
Я не сразу осознаю, что слышу голос Богдана. Так близко, что по коже мурашки. И не страх, что могут убить, а страх, что он увидит, какой я стала.
Он пытается содрать с моего лица платок, но я качаю головой. Снимаю с себя остатки веревок. Он хмурится сильнее, хватает меня за руку, и мы бежим по крутому подъему прямо к вертолету, что завис над самой вершиной.
По нам стреляют, кричат что-то на русском вперемешку с иностранным.
– Нет! – кричит мужчина рядом, когда в самого худого попадает пуля. Мужчина, судя по всему отец, поднимает его на руки и несет в вертолет, обливаясь потом. Пока мы поднимаемся в воздух, он пытается держать рану, пытается говорить с ним, но совсем молодой парень просто закрывает глаза, как будто сдаваясь.
Богдан в этот момент смотрит на меня, а я все еще думаю, что это сон, что ничего этого нет. Что я либо уже мертва, либо лежу распятая сотней военных, либо осталась в той же комнате, накачанная наркотой.
– Полин, я тут, посмотри на меня, – он снова пытается содрать с меня платок, но я бью его по руке. Он не должен видеть меня такой. Только не такой.
Он успокаивается, но рассматривает мои руки со всех сторон.
Мы молчим, потому что сейчас обсуждать что-либо, кроме смерти одного из тех, кто меня спас, просто неуважение.
Вертолет долетает до Турции, где нас ждет другой. Мы все вместе долетаем до России, где мы еще несколько часов проводим в больнице. Я все еще боюсь показываться Богдану, а когда он входит в палату, устраиваю настоящую истерику.
Но Богдан тормозит, схватив за плечи и встряхнув. И на самом деле приводит в себя.
– Там парень умер, а тебя волнует, что у тебя лицо в пятнах?
Стыд жжет, словно он дал мне пощечину. Горит лицо, а сердце бьется чаще.
– Не нужно было меня спасать. Надо было там оставить… Никто бы не умер… Никто.
– Все, угомонись, – садится Богдан на стул рядом с моей кроватью. – Я бы никогда тебя не оставил, костьми бы лег, но спас. Поняла?
– Поняла, – шмыгаю я… – Мне так жаль…
– Мне тоже. Но он сам захотел, сам вызвался. Ты не виновата… Завтра поедем на море.
– На море? Зачем?
– Лечить твой псориаз и к врачу, который посмотрит твою ногу. Или ты передумала быть балериной?
Я стараюсь улыбаться, меня должно радовать, что Богдан хочет мне помочь, но тот факт, что он даже не касается меня, дает понять, что теперь у него ко мне осталось лишь чувство ответственности.
А желания больше нет.
Он уверен, что меня использовали там все это время, и теперь ему противно.
Я ему противна.
А доказывать, что я так и осталась чиста, я не буду.
Это бесполезно…
Глава 24
Из больницы меня должны были выписать только через неделю, но я не могла больше оставаться в четырех стенах: накатывали панические атаки, да и мне нужно было присутствовать на похоронах Виталия. Мне нужно было попрощаться с парнем, который отдал жизнь, чтобы спасти меня. Церемония похорон была очень красивой – его отец явно не поскупился.
Сам Арсений ни с кем не разговаривал, соболезнований не принимал, лишь снова и снова глотал виски. Рядом держался Кирилл Соколовский, который тоже был тогда с нами. Чем больше проходит времени, тем сильнее и ярче я вспоминаю события того дня.
Богдан сказал, что, по сути, меня получилось вытащить именно благодаря Кириллу: он знал, как работают такие бордели и как общаться с их владельцами.
Он сам был одним из самых крупных сутенеров в стране. К нему обращались не только за проститутками, но и в поисках жен за границу. Наверное, еще полгода назад я бы высказала свое жесткое недовольство тем, что в моем окружении появились подобные люди.
Но когда оказываешься на той стороне мира, когда проходишь через настоящий ад, всё видится иначе. Всё переворачивается с ног на голову. И тот факт, что меня не успели изнасиловать, к сожалению, не помогает чувствовать себя лучше.
Мы бросаем горсти земли в яму, куда уже опустили гроб. Арсений ревет в голос, как раненый зверь. Соколовский уводит его в машину и только потом подходит к нам.
Богдан жмет ему руку и заглядывает в глаза:
– Он будет в порядке?
– Обязан, если хочет отомстить Воронцову. Красивая она у тебя, кстати, – он переключает внимание на меня. – Если этот старик надоест – звони.
Я невольно жмусь ближе к Богдану, словно этот дьявол с горящими зеленью глазами способен украсть меня прямо сейчас. Впервые за несколько дней я чувствую тяжелую руку мужа на своей талии. Немного дергаюсь, но убрать не даю, крепко сжимая ее своими пальцами.
– Если что-то будет нужно – обращайся, Кирилл. Ты нам очень помог.
– Да будет тебе. Ты мне стабильный доход обеспечиваешь, ради такого не грех и жизнью рискнуть. Ну, а вам – счастья. И трахни ты ее уже, а то будет думать, что ты ее больше не хочешь, – нагло усмехается этот дьявол, а потом, махнув рукой, уходит восвояси.
Богдан чуть крепче сжимает мою талию и ведет к машине, на которой мы приехали. Помогает усесться на пассажирское сиденье. Теперь каждый мой шаг сопровождается глухой болью, а нога с трудом сгибается.
Я стараюсь гнать от себя слова Кира, потому что, скорее всего, он прав. Богдан просто потерял ко мне интерес. Но спросить об этом прямо я не могу – боюсь услышать ответ.
– Мы сейчас сразу в аэропорт? Я бы хотела навестить отца и баб Веру.
– Не вопрос, – он привычно утыкается в свой рабочий планшет, а я прислоняюсь головой к стеклу и сглатываю ком в горле. Раньше мы не разговаривали, но хотя бы занимались сексом, постоянно целовались, а теперь я для него – лишь досадная неприятность.
Мы приезжаем в дом отца. Он встречает меня на пороге и выглядит так, словно находится на грани обморока. Долго обнимает, отпаивает горячим чаем, расспрашивая в мельчайших подробностях о том, что произошло.
– Я сам хотел ехать с Богданом, но он меня не взял. Я бы пригодился! Я умею стрелять!
– И, возможно, сегодня мы бы хоронили и тебя, Лень, – сухо обрывает Богдан. – Радуйся, что дочь невредима. От тебя большего и не требуется.
Муж отходит в сторону, чтобы ответить на телефонный звонок, а я беру в свои руки холодные пальцы отца.
– Это ты заставил его поехать меня спасать?
– Да ты что? Нет, конечно! Он сам шпионил, вычислял, кто мог это сделать. И подругу эту твою нашел.
– Подругу?
– Ну, не подругу. Ту девушку из балета, которую ты всё время обходила. Вот она с этим бандитом Воронцовым и связалась. А у него давно зуб на Богдана. Короче, нашла коса на камень.
– А где эта девушка сейчас? Ее не убили?
– Она оказалась в той группе девушек, которых мы привезли в обмен на тебя, – раздается за спиной голос Богдана, и я вздрагиваю. – Есть вещи, которые прощать нельзя. Ужинать будем?
Мы молча едим в столовой, каждый думая о своем. Лишь иногда отец и Богдан перебрасываются короткими фразами о рабочих моментах, в которые я никогда не вникала. Впрочем, я раньше не задумывалась и о том, как легко можно умереть.
Как легко можно оказаться рабыней в восточном борделе. Этот опыт породил внутри липкий страх, заставляющий теперь постоянно оглядываться.
После встречи с отцом мы отправляемся в область. Богдан снова с головой уходит в работу, а я лишь думаю о том, что больше не хочу бояться.
– Может, тебе с психологом поговорить? – предлагает муж, словно читая мои мысли.
– Нет. Я просто думаю о том, как легко меня выкрали.
– Воронцов и так развязал войну. Больше он рисковать не будет. У него тоже есть слабые места.
– И что же это за места?
– Жена. Женщина на корабле – всегда не к добру, – усмехается он, поворачивая ко мне голову.
– Не хочу я к психологу. Мне кажется, баб Вера куда быстрее вставит мне мозги на место.
– Пожалуй, что так, – он вдруг опускает тяжелую руку мне на колено.
Сквозь тонкую ткань брюк его ладонь обжигает. Я дергаюсь всем телом, словно от удара током, но заставляю себя выдержать его прямой, потемневший взгляд, хотя так и тянет отвернуться, спрятаться. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из камня, но в глазах плещется что-то незнакомое. Осторожность? Жалость? От этого становится только тошнее.
– Я хочу тебя, как и раньше. Но меньше всего мне хочется добивать твою психику новым половым актом. Тебе нужно переждать.
Слова бьют наотмашь. Воздух в легких мгновенно заканчивается, а гул мощного мотора внезапно кажется оглушительным. В голове пульсом начинает биться одно-единственное слово.
– Стой, стой, «новым» половым актом? – мой голос срывается, звучит хрипло и жалко. Я впиваюсь ногтями в кожаную обивку сиденья. – А, по-твоему, сколько их там было⁈
Его скулы каменеют. Желваки начинают ходить ходуном, выдавая то, каких усилий ему стоит держать себя в руках.
– Полин, это меня не волнует. У тебя всё заживет, и мы всё наверстаем.
«Заживет». Как будто речь идет о разбитой коленке, а не о растоптанной в грязь душе. Он говорит это слишком ровно, слишком правильно, и от этой холодной отстраненности меня накрывает слепая паника. Он не верит мне. Он думает, что меня пустили по кругу.
– Остановите… Остановите машину! – кричу я, почти срываясь на визг.
Водитель бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида, послушно тормозит у обочины и, не говоря ни слова, тактично выходит на улицу. Хлопок тяжелой двери отрезает нас от остального мира, оставляя с Богданом наедине в звенящей тишине салона, пропитанного запахом дорогой кожи и его терпким парфюмом.
– Полин, не надо мне ничего доказывать, – глухо рычит Богдан, стискивая челюсти.
Но я не слушаю. У меня перед глазами пелена. Дрожащими, непослушными пальцами я тянусь к нему, пытаюсь расстегнуть его ширинку. Я хочу достать его член и сесть на него прямо здесь, прямо сейчас, на этом чертовом заднем сиденье. Чтобы он вошел в меня. Чтобы он сам понял, почувствовал, что я всё такая же тугая, что до меня никто не добрался! Мне это жизненно необходимо, иначе я просто сойду с ума.
Звук расстегиваемой молнии режет слух, но в ту же секунду Богдан жестко перехватывает мои запястья. Его пальцы смыкаются на моих руках, как стальные капканы, и он резко отталкивает меня назад.
– Хватит, я сказал! – его голос гремит, заполняя собой всё пространство. – Сначала ты придешь в себя, а потом мы вернемся к этому разговору.
– Тебе противно, да⁈ – меня трясет крупной дрожью, из глаз брызгают злые, горячие слезы обиды. Я выплевываю слова ему в лицо, желая ударить как можно больнее: – Ты уверен, что меня там насиловали, и тебе теперь брезгливо! Ведь насиловать меня можешь только ты сам!
Он замирает. В его глазах вспыхивает темное, опасное пламя, от которого раньше я бы вжалась в сиденье, но сейчас мне нечего терять.
– Полина, что ты от меня хочешь? – чеканит он каждое слово, тяжело дыша.
– Чтобы ты сказал правду! Противно⁈
– Да! – рявкает он так, что я вздрагиваю. – Мне нужно время, тебе нужно время, нам обоим нужно время!
Слово «Да!» бьет меня под дых. Воздух окончательно выбивает из легких. Значит, я была права. Я для него теперь – испорченная вещь. Грязная. Сломанная.
– Я хочу развод.
Слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их осознать. Они падают между нами, как куски льда.
– Полин, прекрати нести чушь! – он подается вперед, нависая надо мной темной скалой. – Я не дам тебе развод.
– Дашь, – я зло вытираю слезы тыльной стороной ладони, глядя в его зеленые, горящие яростью глаза. – Ты и сам будешь счастлив от меня избавиться. Ты надеялся, что вернешь свою невинную балерину, а вернул потасканную девку из притона!
– Всё, блять, не так! – рявкает он, ударив кулаком по спинке переднего сиденья.
– А как⁈ – кричу я в ответ, срывая голос. Грудь ходит ходуном от рыданий. – Я не хочу жить с мужчиной, который меня жалеет! Которому противно ко мне прикасаться!
– Да я пытаюсь быть нежным, блять! – взрывается Богдан. Его терпение лопается, как натянутая струна. – Пытаюсь быть терпеливым, дать тебе время на то, чтобы всё зажило, но ты же просто выводишь меня из себя!
Он рывком дергает меня на себя за ворот рубашки. Ткань натягивается, трещит, а мы оказываемся так близко, что я чувствую жар его тела и сбитое дыхание на своих губах.
– Я стараюсь ради тебя! – выдыхает он мне прямо в губы, и в этом диком рыке слышится неподдельная мужская мука.
– Лучше трахни меня! Докажи, что я еще хоть что-то для тебя значу! – в отчаянии я обнимаю его за шею, вплетая пальцы в его жесткие волосы, и сама прижимаюсь к его твердым, плотно сжатым губам.
Он каменеет. На секунду его рот остается жестким, неподатливым, словно высеченным из камня. А затем Богдан с силой отрывает меня от себя, тяжело, загнанно дыша. Его широкие ладони до боли сжимают мои плечи, удерживая на расстоянии. Он жмурится, отворачивая лицо, и я вижу, как ходят ходуном желваки на его скулах – он отчаянно борется с собой, со своими животными инстинктами, из последних сил пытаясь удержать нас обоих на краю пропасти.
– Не делай этого, Полина, – хрипит он, с трудом проталкивая слова сквозь стиснутые зубы. В его голосе мешаются ярость и мольба. – Блять, не провоцируй. Я же сейчас сорвусь.
– Так сорвись, – по моим щекам снова катятся обжигающие слезы. Наплевав на его сопротивление, я подаюсь вперед и провожу ладонями по его напряженной, как камень, груди.
Это становится последней каплей. Нить его контроля с громким треском лопается. Взгляд Богдана резко темнеет, звереет, всякая рациональность сгорает дотла. Из его груди вырывается глухой, утробный рык.
Его губы обрушиваются на мои, безжалостно их сминая. Поцелуй выходит жестким, злым, отчаянным – со вкусом моих слез и нашей общей боли. Пара мгновений – и я уже лежу на спине, вдавленная в кожаное сиденье тяжелым, раскаленным весом его могучего тела. Я чувствую, как его руки жадно и властно скользят по мне, сминая одежду, доказывая всё то, что я так хотела узнать. И мой страх окончательно исчезает, без остатка растворяясь в его первобытной, сокрушительной силе.
Глава 25
Поцелуй в наказание за мою истерику.
Губы Богдана жгли мои, как клеймом.
Мне тут же становится жарко, душно, невыносимо, словно одежда состоит из ядовитых нитей.
Я почти рву на Богдане его рубашку, а он лезет в ворот моей. Пуговицы летят по салону, словно фейерверк нашего обоюдного желания. Колючего и невыносимого.
Губы сталкиваются, языки переплетаются, слюна смешивается. Мне и хорошо, и больно.
Больно, что пришлось его, по сути, заставить, хорошо, что не отказал. Что гладит меня руками, что стягивает одежду, давая себе лучший доступ.
Меня колотит от эмоций, как от холода.
Я тороплюсь, словно, если не получу его в себя прямо сейчас, то мир взорвется.
Я спешу расстегнуть его ширинку и получить увесистый член прямо в руку.
Погладить, вспомнить, как это, получать удовольствие в объятиях человека, который тобой одержим.
Я не понимала, не осознавала, как мне было это нужно!
Как ничтожен был тот страх, что я испытывала в его доме по сравнению со страхом в том борделе.
Богдан стискивает челюсти, почти рычит, когда я раскрываю ноги шире, когда прижимаю к своей влаге головку его члена.
Приподнимаю бедра для лучшего доступа.
Богдан и не медлит, проникает в меня, медленно раскрывая под свой размер, растягивая меня изнутри.
И вся паника, весь страх, любой стыд тут же сходят на нет, потому что я чувствую, чувствую, как пульсирует во мне желание моего мужчины.
Поцелуй прерывается моим стоном, и Богдан сразу опускает голову, рвет лифчик, захватывая губами сосок на одной груди, на другой груди.
В такой момент любые мои несовершенства кажутся неважными. Сейчас главное только то, с какой страстью и жадностью берет меня Богдан, как он вламывается в мое тело, поглаживая бедро, сжимая ягодицу до боли.
– Богдан, – хриплю, а он вытаскивает член, шлепая меня им по животу.
Смотрит безумно в глаза, целует влажно, сильно. Оттягивает мои волосы, сразу впивается в шею.
Не соображаю почти, просто наслаждаюсь его одержимостью.
Богдан переворачивает меня на живот, шлепает по заднице, оставляя горящий след.
И тут же прижимает мокрую от соков головку к половым губами, раскрывая их под себя, проникая внутрь.
Я выгибаюсь в руках, вбирая в себя его член как можно глубже, и тут же оказываюсь награждена его рычанием, а следом укусом в спину.
Толчки внутри становятся все резче.
Вместе с нашими телами раскачивается и машина, окна которой давно запотели.
И мне так хорошо. Хорошо. Хорошо!
Из головы тут же вылетают любые плохие мысли, истерика, и воспоминания растворяются в наслаждении, что дарит мне Богдан жесткими фрикциями.
Я кричу в голос, кусая свой кулак, когда оргазм, сжимающий мое тело, прорывается наружу, пробивая меня насквозь.
Богдан не тормозит, пока я кончаю, он размашистыми толчками продолжает вбивать в меня член, словно не может остановиться.
Снова и снова, пока тело не рвет на части еще один оргазм, уже причиняющий ощутимую боль.
Чувствую, как в меня льются потоки его семени, как он надсадно стонет мне в шею, удерживая пятерней мои волосы, словно животное, которое поймало свою самку.
– Успокоилась? – теплое дыхание касается щеки. Руки сжимают мою грудь, прижимаюсь спиной к стальному прессу… И мне так спокойно, так приятно… Он умеет показать, насколько может быть жестким и нежным одновременно.
– А ты? – разворачиваюсь, обнимая его ногами, трусь влажным телом об его…
– И я… – языком проводит он по подбородку к шее.
Поворачиваю голову, рассматривая тот бардак, что мы устроили.
– Все еще думаешь, что меня там насиловали?
– Я так не думал, Полин. Я знаю, что такого не было. Но был уверен, что тебе нужно время.
– Мне нужно знать, что ты меня хочешь. Я, вроде, по-русски говорю.
– Убедилась? – пытается он натянуть рубашку, но она оказывается порванной. Я смеюсь, рву лоскуток на рубашке и щекочу ухо Богдана.
Он усмехается, снова падает на меня, целует в шею, проводит пальцами по талии. Трется об меня уже мокрым членом, который тут же поднимается и вдруг резко проникает в меня.
– Богдан…
– Теперь терпи, я слишком долго ждал и не слезу с тебя…
Я выгибаюсь в его руках, царапаю ногтями его мокрую от пота спину, чувствую, как возбуждение вновь охватывает мое тело.
Темп вновь нарастает, поцелуй становится жадным, с привкусом крови. Моя грудь крепко зажата в его кулаках, а бедра работают как отбойный молоток.
Моя голова уже бьется в дверь, но боли нет, все вокруг меркнет, кроме всепоглощающего наслаждения, которое Богдан в меня вбивает каждым ударом своего члена.
Снова.
Снова. Снова.
– Да, да, да! – кричу, а он пьет мое дыхание, смешивая его с собственными стонами, которые становятся громче от очередного оргазма, что накрывает нас одновременно.
Я почти не помню, как уснула, почти не помню, как мы доехали до баб Веры и легли уже в кровать.
Утро слепит глаза, тело настолько ватное, что двигаюсь с трудом. Но стук рубки дров заставляет проснуться окончательно. Слезаю с кровати, почти ползу до окна. И застываю, замечая, как ловко Богдан справляется с топором и дровами. Но мое внимание привлекает его торс, покрытый потом. Я мечтательно замираю, чувствуя, как счастье заполняет меня до краев.
Он заносит руку, поднимает голову и подмигивает мне. Я смущенно прикрываюсь шторкой и тут же отворачиваюсь в поисках своей хоть какой-то одежды. Но мое внимание привлекает коробка на тумбочке кровати. Я подхожу к ней и читаю уже знакомое название препарата, что однажды уже принимала.
