Текст книги "Призмы"

Автор книги: Ашер Лод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Вот почему ребенок старого Гершеля из Ковно родился недалеко от Южного полюса. В обществе огнепоклонников, в тысяче километров от ближайшего города, в самом деле похожего на город, а именно от столицы Чили Сант-Яго. Уже одна эта анкетная деталь стоит, по-моему, двух верховых лошадей, пленивших репортера своими кличками: "Тоска" и "Нини". Так что поклонник Верди и его супруга могут ездить верхом на "Тоска-Нини".

После этой элегантной подробности репортер перечисляет другие заслуги Сало перед человечеством. Разговаривает на пяти языках. Состоит в менеджерах знаменитой итальянской фирмы компьютеров и пишущих машинок "Оливетти" в Осло. Управлял норвежским филиалом. Репатриировавшись в Израиль, принял израильский филиал "Оливетти". За пять лет поднял годовой оборот с постыдного одного миллиона долларов до вполне респектабельных пятнадцати миллионов.

Папа Гершель, конечно, изумился бы чекам, которые подписывает его ребенок. Ничего подобного ему и не снилось, хотя, как и все папы, он желал своему мальчику судьбу полегче своей. Намучившись в Патагонии, где решительно никто не читал на идиш, и, перекочевав поближе к цивилизации, в городок Консепсьон, всего в полтысяче километров от города Сант-Яго, Гершель послал сына учиться в благословенную Италию.

Отсюда, как можно догадаться, и музыкальные лошади "Тоска-Нини", и секретарша Сало итальянка.

Натуральная итальянка, подчеркивает репортер, замечая, что собаки Сало – натуральные норвежки. Из Осло. Одна из них отзывается на сложное имя "Ингентин", что в переводе на туземный иврит значит "Чепуха".

Натуральная итальянка работает в офисе Сало в Рамат-Гане. Офис трехэтажный. Интерьеры скромные, но роскошные. Мы, деревня, так не умеем, у нас либо мраморные полы, либо обои под мрамор. А офис Собельского оформлен по эскизам его жены-американки, с которой он познакомился в Италии. Джейн Собельская училась дизайну у итальянцев. У самого Беллини. Более того, у Рудольфе Бонте.

Мы о таком и не слыхали, откуда нам, серым. Впрочем, для нас линия дизайнера Бонте не так интересна, как линия кругосветного путешественника – Собельского. Почему после Чили и Италии ему и в Осло не сиделось? Почему в Норвегии он вдруг уговорил американку Джейн принять еврейство и репатриировался с ней в Израиль? "Кошер" Сало не ест и сейчас, а сионизмом и вовсе никогда не болел, скорее наоборот.

О том, что скорее наоборот, свидетельствует важный период между Италией и Норвегией. Репортер ярко осветил этот период как связанный через Сало с мировыми знаменитостями. Дело было в Сайт-Яго, куда по восходящей линии, из Патагонии через Консепсьон, добрался-таки упорный Гершель, отчаявшийся писать на идиш и открывший в столице Чили фабрику аптечных резиновых изделий. Каких именно, сказать не могу: репортер не сообщает. Зато он подчеркивает, что у Сало, вернувшегося из Италии, была шикарная квартира в Сант-Яго. И кто только в нее не был вхож! Кто только не проводил там ночей в беседах о благе человечества, потягивая виски и попыхивая сигарой! Но прежде всего – о благе чилийских трудящихся, вступивших на путь революционных преобразований под руководством президента Альенде. В компании сына старого Гершеля бросались в глаза: голландский кинодокументалист-классик Иорис Ивенс, друг Кармена, советского кинопоэта революции на Кубе; кубинский певец свободы Сильвио Родригес и его американский собрат Дин Рид; кинопродюсер Коста Гаврас, миллионер-революционер. И, наконец, гость из Москвы, Евгений Евтушенко. В самом деле, какая может быть на свете революция без Евтуха, как его ласково называют политзаключенные на его родине. Но и без сына старого Гершеля чилийцам никак нельзя было обойтись в их национально-классовой битве с монополистическим американским капиталом. Сало с восторгом встретил избрание бедного президента и вскоре перешел с ним на "ты", став главой почтово-телефонного ведомства, которым его назначил Альенде.

Таким образом, сын ничему не научился у отца. Если старый Собельский, по крайней мере, заблаговременно убежал к Южному полюсу, то молодой Собельский кинулся к Северному и домчался до Канады лишь тогда, когда его почему-то не укокошил кровавый диктатор Пиночет. Так что между Чили, Италией и Норвегией затесалась еще и Канада. Там его и отыскала знаменитая фирма пишущих машинок. Там же Собельский, по-видимому, крепко задумался. А в Осло, надо полагать, окончательно решил, что дожидаться революции в Норвегии не стоит.

Но все это лишь догадки.

Не вызывает сомнения одно. Купил дом в Кфар-Шмарьяху и репатриировался в Израиль. Скромно, но роскошно.

Немецкие дворники

...На днях у знакомых встретил чету, прилетевшую из Западного Берлина устраивать какие-то свои дела в Израиле.

Бывшие советские евреи, они девять лет прожили в Израиле, а затем эмигрировали в Германию, объявив приятелям, что едут добиваться немецкой пенсии на старость.

Отсюда следовало, что отъезд лишь временный. Однако до пенсии чете оставалось еще целых десять лет. Для знакомых, как обычно, все это было крайне неожиданно. Никто не задавал вопросов, как не задают вопросов людям, у которых внезапно обнаружилась нехорошая болезнь. Наоборот, всем было бы удобней, если б помолчала и чета. Но та не унималась и твердила про пенсию, да еще каким-то воспаленным шепотом, оглядываясь по сторонам. Собеседникам ничего другого не оставалось, как кивать и поддакивать с понимающим видом, пряча при этом глаза, как это всегда бывает, когда вас против воли делают соучастником чужого обмана.

Чета, кстати, никому ничего не обязана была объяснять. Юридически еврей в Израиле так же свободен ехать на все четыре стороны, как француз во Франции или американец в Америке. Будь у него на то, как у любого человека в свободном мире, миллиард причин или ни одной. Но если французу или американцу в голову не придет извиняться за свой поступок, а его друзьям и знакомым – видеть в этом поступке нетто предосудительное, то нет, я думаю, такого бывшего галутного еврея – и сабры тоже! – который, решившись эмигрировать из Израиля, обошелся бы без маленькой или большой лжи.

Иногда это совершенно детские враки. До того беспомощные, что нельзя их объяснить иначе, чем стыдом, настолько режущим глаза, что любая басня хороша, лишь бы оправдать свой поступок перед людьми. Одна очень умная дама увезла двух своих сыновей от военной службы в Израиле под тем предлогом, что ее бабушка неожиданно получила в Германии наследство и нуждается в провожатых. Дама прекрасно понимала, что в эту бабушкину сказку даже дети не могут поверить, и все-таки самозабвенно врала всем знакомым и незнакомым. Года через три я случайно столкнулся с этой нынешней жительницей Германии в конторе тель-авивского адвоката. С места в карьер, словно видела меня вчера, она выпалила: "Тут у вас болтают, будто я – йоредка! Называть меня йоредкой я никому не позволю!" – и глаза ее возмущенно сверкнули.

Наезжая в Израиль, эмигранты видят в бывших согражданах, особенно знакомых, своих судей и переходят в оборону, хотя на них никто не собирается нападать.

Кстати, нужно объяснить, что такое "йоредка". Отглагольное существительное "йоред", как и его антоним – отглагольное существительное "оле", имеют свою историю.

Достаточно раскрыть Библию в любом месте, где рассказывается о переселении евреев из Эрец-Исраэль в какую-нибудь другую древнюю страну, чтобы заметить одну особенность. Эмиграция еврея из своего отечества повсюду обозначена одним и тем же глаголом: "Ярад". Дословно – "сошел", "спустился". В Библии, надо заметить, что глагол лишен какой бы то ни было оценочной категории. Сообщается топографический факт: перемещение из страны, расположенной на определенной высоте над уровнем моря, в страны, расположенные ниже. Библия вообще излагает события, не давая оценок. Даже когда речь заходит о злодейском убийстве, оно описывается бесстрастным языком протокола. Библия не требует судить эмигрантов как изменников родины. Даже не настаивает на том, что родина – самое возвышенное место на земле. Просто всякий раз, когда человек покидает родину, сказано "йоред". А когда он возвращается, сказано "оле".

И все же: в иврите, как и в других языках, "подняться" и "спуститься" связаны не только с топографией.

Библия переведена на все языки мира, но этой особенности двух глаголов вы не найдете ни в одном переводе. "Отцы наши перешли в Египет", – значится, например, в каноническом русском переводе 15-й строфы в главе 20 Книги Чисел. И действительно, не скажешь ведь по-русски: "спустились" из своего отечества. А на библейском иврите только так: "ярду".

Так разве не поразительно, что много тысячелетий спустя далекие потомки, не помнящие своего языка, не ведающие его образных ассоциаций, бросая родину, которую они едва успели обрести, ощущают свой поступок в категориях, которые заложены в глаголах Вечной Книги?..

Вот ведь, сидя с той самой четой из Берлина, старались же мы избегать малейшего прикосновения к теме "йоредов" и "йоредок". Но как ни старайся не дразнить дьявола, он сам выскочит. Разговаривали про радикулит и повышенную кислотность, а гостья вдруг вызывающе посмотрела на всех и сказала очень громко:

– Какая все-таки ужасная грязь в Тель-Авиве!

Все опешили, но тут кто-то уж не выдержал и слегка съязвил, что это мол, даже очень верно: еврейский дворник, конечно, не может идти ни в какое сравнение с немецким.

Что тут началось! "Не тычьте мне немецкими дворниками! Чего вам от меня надо!?" – закричала гостья в каком-то радостном бешенстве.

Ничего. Можете мне поверить.

На Молдаванке в Яффо

В Израиле есть свои Молдаванки и Пересыпи, есть и свой Бабель. Правда, начинающий, но и немало уже успевший на ниве "Одесских рассказов", которые у него называются "Яффские картинки".

Есть много сходства между классиком, отмеченным печатью гениальности, и скромным автором газеты "Маарив" Менахемом Талми, не догадывающимся, по-видимому, об истинных размерах отпущенного ему таланта. Это сходство видно прежде всего в жадном интересе к жизни на всех ее срезах.

Подобно "Одесским рассказам" появляющиеся в "Маариве" каждую пятницу "Яффские картинки" построены на коротком анекдоте. Иногда не самой высокой пробы. В одной из таких картинок муж изменяет своей лучшей половине с лучшей половиной своего лучшего приятеля. Число версий этого бродячего сюжета давно перевалило за бесконечность. От Талми не убудет из-за еще одного варианта собственного приготовления. У него рогатый приятель волокиты просиживает ночи за шашками в кафе, вместо того, чтобы присмотреть за своей благоверной. Зато принимает меры жена волокиты. Подсыпав любовникам с вечера сонного порошку, ночью, она на пару со знакомым крановщиком спускает с третьего этажа греховную кровать и везет посапывающие улики прямо в кафе, так сказать, на суд общественности, накрыв разлучнице физиономию и заголив ей ягодицы, в порядке изысканной женской мести.

В кафе рогатый приятель мужа разделяет общий восторг от зрелища, представившегося глазам изумленной публики, пока не узнает, кому принадлежат ягодицы.

Талми прошпаклевывает этот холст таким сочным бытовым грунтом и пишет по нему такие сочные характеры, что скабрезный анекдот превращается у него в маленький литературный шедевр.

Герои "Яффских картинок" – представители низов израильского общества, где преобладают смуглокожие выходцы из Африки и Азии. Те самые, от кого воротит нос местный белый обыватель, полагающий себя наместником Европы на Востоке. Особенно, осмелюсь добавить, наши выпускники высшей школы интернационализма с дипломами ОВиРа. Поэтому имя мстительницы из рассказа Талми – Метука: имя, распространенное у восточных евреев. И поэтому же свою ночную экзекуцию Метука производит над дамой из Румынии. Хотя рассказ называется "Сладкая месть Метуки", это, скорее месть самого Талми, заголившего ягодицы мещанскому самомнению своего брата – европейского еврея.

Одновременно Талми принимает сторону Метуки и против ее мужа с компанией завсегдатаев яффского ночного кафе. Восток не сомневается во всяческом превосходстве мужчины над женщиной, тем более мужа над женой. Талми не ограничивает игры воображения, чтобы как можно язвительней продемонстрировать обратное. Метука, которую муж не ставит ни во что, не только посрамляет его на всю округу, но и обнаруживает, как мы видели, способности большого тактика и стратега. Операцией спуска с третьего этажа любовников на кровати она командует с полным знанием дела, кстати, не столь уж невероятным в среде, где немало крановщиков, грузчиков и стропильщиков.

Итак, анекдотически-фантастические сюжеты вырастают у Талми из весьма реальных местных обстоятельств. В другом рассказе некая теплая яффская компания едет на автомобиле в Иерусалим. О занятиях пассажиров ничего не сообщается. Зато есть сведения об их приятеле, к которому компания заворачивает по дороге: Шломо Акила, то есть Шлома Грыжа, как его ласково зовут дружки за надрыв на работе, только что прибыл на родину из Франкфурта после пятилетней отсидки у немцев. За гастрольную торговлю наркотиками, как легко может догадаться израильский читатель. Жена Шломо Грыжи, дражайшая Лея Хромоногая (которая уже не хромает, так искусно пришили ногу после того, как оторвали) заработала новое прозвище в результате неудачного драпа от полицейской машины в Яффо. Как не вспомнить бабелевских налетчиков, тем более, что и в "Яффских картинках" речь идет вовсе не о колоритной уголовщине, а о колоритной человеческой натуре.

Натура дружков Шломо Грыжи велит им свернуть к его дому, чтобы поприветствовать героя Франкфурта и пожать его лапу, наконец-то выпорхнувшую из наручников. И они сворачивают с пути, хотя дали себе зарок ехать прямо в Иерусалим и никуда больше.

Почему такой зарок? А потому, что та же натура велит им съездить в Иерусалим на молитву у Стены Плача.

Каждое утро в Яффо начинается у них с покаянных рассуждений: жить на Святой земле и ни разу еще не побывать у самой что ни на есть святыни – это же надо!..

Услыхав, куда направляются гости, дражайшая Лея Хромоногая всплескивает руками: всегда мечтала спаломничать в Иерусалим. Видит Бог, сподобивший ее стать чудом уголовной медицины! Правда, герой Франкфурта, лично обнеся лимонадом дорогих гостей, приказал ей никуда не ехать, а бежать на кухню готовить мощный завтрак. И потом, женщине, которой привалило повторить с мужем медовый месяц, как не похвастать такой удачей перед людьми? Шломо, кокетливо намекает Лея, то и дело ржет и встает на дыбы, как конь. Невозможно отлучиться.

Натура паломников немедленно клюет на такую увлекательную тему. Чтобы не опоздать в Иерусалим, они договорились не присаживаться, но после лимонада Хромоногая вынесла всем по мисочке пирожков со стручками молодой фасоли, а после пирожков вытащила три тяжелых медных блюда: с шашлычком, с бараньими ребрышками и с куриными сердечками.

Паломники в ужасе: третий год едут к Стене Плача, никак не доедут. Нет, сегодня, кровь из носу, доедут!

Герой Франкфурта в восторге. Он тоже поедет. Что за вопрос! Как не поехать к Стене Плача! Но нельзя же на пустой желудок!

Очень сильный довод.

Словом, от Шломо Грыжи компания возвращается в Яффо в первом часу ночи. Настроение такое приподнятое, что нельзя разойтись по домам, не заглянув в кафе. Чтобы немножко обсудить дела. Но дела – это на послезавтра, а назавтра – всем встать чем свет и ехать прямо в Иерусалим. И чтоб никаких больше фокусов!

Легко догадаться, что назавтра по пути в Иерусалим паломники заскакивают к Шломо с Леей. Вчера заехали, потому что нельзя не уважить друга, а сегодня – потому что нельзя не отблагодарить человека, оказавшего тебе гостеприимство. Не сказать хотя бы "мабрук" – есть такое хорошее арабское слово.

В полном соответствии с происхождением и жизнью персонажей "Яффских картинок" их речь пересыпана изюминами неподражаемого жаргона из смеси иврита с арабским. Эту, может быть, главную прелесть рассказов Талми, светящихся поэзией непричесанной правды, я не умею передать, как не могу перевести на иврит гнев бабелевского старичка Цудечкиса, выраженный в словах: "Какая нахальства!"

Что же касается самих паломников, то, зайдя лишь сказать "мабрук", компания, разумеется, никуда не едет.

У кого святое за душой имеется, у того оно никуда не денется. Не то что смачные, но быстролетные радости суетной жизни, увенчанные на сей раз большим чугуном с бобами нового урожая.

Фиеста

Мой знакомый старый крымчак, проживший здесь полвека, не смотрит телевизор и радио не слушает. Газету он с ненавистью отбрасывает, не раскрывая. Пир во время чумы! У него, старого большевика из сионистов, как и у других, сердце плачет! Разверни газету, он увидел бы рекламу мебельной фирмы "Шегем", которая понимает его чувства, но сама не отчаивается, о чем и сообщает аршинной надписью поверх диванов и буфетов.

"Пока все плачут, мы торгуем".

Соседняя реклама мистера Гольдберга тоже не унывает. Этот американец из Кфар-Сабы, который держит "кейтеринг" – обслуживание домашних празднеств, поставка угощения, напитков, скамеек, столов, скатертей, посуды, музыки в кустах, прожекторов на шестах и подносов, скачущих на официантах. Цена порции в зависимости от меню. Меню – в зависимости от кармана, вплоть до рабоче-крестьянского. Рабочие и крестьяне всего за каких-нибудь 15 долларов получают восемь салатов и пять мясных блюд с гарниром из слив и ананаса. Плюс фаршированная рыба. На тот случай, если среди гостей из наших американских евреев вдруг затесался гость из наших еврейских евреев.

Впрочем, и он налегает не только на рыбу, сколько на устриц и креветок. Умело следуя вкусам публики, новейший тель-авивский ресторан держит на каждом из трех своих этажей три разные моллюсковые кухни. На первом – кухня континентального Китая, на втором – острова Тайвань. На третьем – страны Японии.

Следуя другой ведущей в нашем обществе тенденции, ресторан пригласил на свое открытие не просто свадебного генерала, а старейшего актера "Габимы" Шломо Бар-Шавита. "Шлеймале", как зовет его тель-авивская публика с ее неудержимой склонностью к панибратству. Из бережного отношения к еврейским традициям и к своему тощему кошельку "Шлеймале" в жизни в рот не брал японских жареных червей во французском белом вине. А тут пришлось: народ хочет видеть своих художников, не отрываясь от пищи.

Так рестораны и кафе тягаются с театрами, которые в одном только Тель-Авиве единовременно предлагают десять драматических спектаклей и четырнадцать эстрадных представлений. Не считая ансамбля индейцев из Боливии. Есть еще и кино: одиннадцать картин, кроме тех, что крутят в городской фильмотеке, в городском музее, в клубах и посольствах. Затем вечер французской песни. Два вечера хорового пения самих посетителей под руководством профессиональных запевал. И, наконец, два смотра мод с развлекательной программой. Предприятия общепита, однако, не пасуют. Есть кафе, где вдобавок к изящным булочкам и пирожным вас угощают музыкой эпохи Ренессанса на старинных лютнях. Или эпохи средневековья на современных контрабасах. Возле тель-авивской набережной есть еще и бистро для испытывающих острый голод по драматическому искусству. Там можно сначала дать пищу душе, исполнив на эстраде пьеску собственного приготовления, а затем уже набить желудок.

Все охвачены увлечениями, не всегда, правда, духовно-гастрономической природы. Пивную на углу Дизенгофа и Бен-Гуриона оккупировали, как сообщает газетная заметка, мальчики в кожанках угрожающего цвета. Съезжаются они на мотоциклах научно-фантастическорго вида. Один такой мальчик, утверждает репортер, в честь своего мотоцикла марки "Харлей", на котором он пугает прохожих, переменил фамилию. Теперь он Моти Харлей и ездит в паре с Реувеном Бе-эм-ве.

Заправившись пивом, мальчики гонят в разные злачные места, не исключая пляжа Тель-Барух. Этот пляж обсуждается в проблемной статье под названием "Достоинство проститутки". Меры, предложенные соответствующей комиссией, изучившей положение на пляже, до сих пор не приняты. Достоинство девушек по-прежнему попирается, хотя их услуги дорожают. С одной стороны, цены растут, с другой – наблюдается отсев в натурщицы.

Еще бы! Художников в Тель-Авиве развелось больше, чем мотоциклистов. Изобразительное искусство победило даже искусство пантомимы, и бархатные береты почти вытеснили белую пудру и черные трико. Количество, как ни странно, не всегда переходит в качество, но зато всегда гарантирует конкуренцию. Что ни утро – то пять вернисажей.

Против них выходят в бой пять газетных критиков. Оттопав ноги, они к ночи садятся за стол писать пять газетных рецензий. Из рецензий ясно, что в искусстве критики признают только самих себя. Их святая и, скажем честно, оправданная ярость приводит к обратным результатам: цех живописцев еще больше увеличивается. Как и цех наших эстрадных трубадуров, который тоже вербует свои таланты из всех решительно слоев общества. Он как раз только что пополнился, благодаря самозарождению нового певца в самом неподходящем для песен месте: в рамленской тюрьме.

В другой тюрьме, к слову сказать, каменный забор радует окрестности монументальными фресками в духе великого Сикейроса. Об этом позаботился начальник тюрьмы. Он тоже увлечен искусством, поощряет уже раскрывшиеся таланты и ищет новые в воспитательных целях. А что один такой раскрывшийся монументалист, выпущенный за забор творить, натворил-таки: сбежал в порыве творчества, так это ничего, поймали.

Осечка с одним талантом не поколебала чуткого отношения тюремной администрации к другим зарешеченным самородкам. Певцу, обнаруженному в рамленской тюрьме, доставили прямо в камеру звукозаписывающую аппаратуру, а также инструментальный ансамбль. Как только певец напел платинку, его повезли, правда, охраняя по дороге от порывов, в командировку на радио, где он спел и рассказал о тематике и планах. После чего его вернули в творческую мастерскую.

Так что, хотя артист еще сидит, его пластинка уже гуляет, ничуть не изумляя этим публику.

Это тоже в порядке вещей. Не только пир во время чумы.

Английский гольф и еврейская демократия

Все злые языки на свете – злые, а наши – еще и ядовитые. Свой общественный порядок они называют общественным беспорядком. Свой общественный строй – общественным расстройством. Нигде в мире нет, утверждают они, такой помеси победившего социализма с загнивающим капитализмом.

А меж тем, от скрещивания двух систем – сплошная выгода человеку.

Иногда, кое-где, в отдельных случаях у нас можно на работе не работать, как при социализме, а зарплату получать, как при капитализме. Да еще и бастовать, тоже как при капитализме, чтобы добиться повышения оплаты за труд, при этом совершенно не боясь увольнения за безделье, как при социализме.

По причине того же счастливого скрещивания двух систем, вы можете не работать, но зато играть в теннис. Благодаря инициативе наших капиталистов из Англии, Южной Африки и Австралии, кортов у нас, как грибов в дождливый день. Малоимущим и их детям вход на корты, уроки тенниса и даже ракетки – бесплатные. Недаром же такое недешевое удовольствие, как теннис, у нас превратилось в массовый спорт.

Другим всенародным развлечением станет, по-видимому, гольф, как сообщает статья о состоянии гольфа в Израиле в настоящее время.

До сих пор я знал об этой игре исключительно из западных романов и кинокартин, изображающих сладкую жизнь высшего общества. В Израиле в гольф играют в Кейсарии, на изумрудных лужайках, раскинувшихся ввиду изумрудного Средиземного моря. Травку стригут самоходными газонокосилками, оставляющими за собой восхитительный ровный ворс. Ковер, разостланный среди раскаленных солнцем песков и украшенный отдельными купами ажурной акации и раскидистого рожкового дерева, питают драгоценной пресной водой, которой хватило бы на полив сельскохозяйственных земель целого мошава. Чтобы гонять мяч на травке, вы должны вступить в клуб, где годовой членский взнос составляет восемьсот хороших американских долларов. Еще пятьсот не менее хороших долларов стоит набор принадлежностей игры, который состоит из четырнадцати разных клюшек. Плюс чаевые подносчикам, которые будут возить за вами ваше снаряжение в большом колчане на маленьких колесиках.

Поиграв в гольф на лужайках клуба и освежившись в его душевых, вы проследуете с партнерами в клубный ресторан, где с тонкими улыбками и скромной предупредительностью вас разорят окончательно.

Уже двадцать три года, как небо невозмутимо взирает на этот буржуазный гнойник. За первые два десятилетия здесь было выписано не более четырехсот членских билетов. Среди обладателей-баронов статья называет Ротшильда, а рядом с иностранцами из дипломатического корпуса упоминает Абу Эвена. За баронами и дипломатами зарубежного и отечественного производства дефилируют израильские сахарозаводчики: промышленник Бума Шавит с семьей, сын представителя фирмы "Мерседес" Харлапа, владелец трикотажных фабрик Розов, модные адвокаты Киршнер и Фейрон и не менее модные доктора Харпес и Эттинг. Акулы большого капитала и их прислужники. Те самые сагибы, которые во всех разлагающихся странах Запада нагло играют в гольф, в то время как бремя перетаскивания клюшек ложится на туземцев.

В Кейсарии колчаны за сагибами таскали туземные мальцы из соседнего поселка Ор-Акива. Есть такой бедняцкий поселок многодетных евреев из Марокко. Например, у одного из мальчишек Ор-Акивы, подрабатывавших на кейсарийских лужайках гольфа, у Омера Яиша, шестнадцать братьев и сестер.

Легко догадаться, что вышло из встречи представителей противоположных классов на травяном ковре. У одной из сторон ковер подогрел капиталистические вожделения, а у другой – социалистические стремления.

Вы, конечно, поняли, что капиталистическими вожделениями запылала та сторона, которую представляет Омер Яиш и его мальцы. При их зорком глазе и здоровой зависти они быстро смекнули, что на гольфе можно сделать карьеру.

Что касается акул большого капитала, то, как ядовито заметил один наш злюка, социалистов в Израиле следует искать прежде всего среди миллионеров. Идя навстречу пожеланиям трудящихся из Ор-Акивы, миллионеры кейсарийского клуба совершили соцреволюцию в его уставе. Постановили: брать по двенадцать долларов с тех, кому не под силу платить по восемьсот, за право играть на равных с бароном Ротшильдом. А необходимые клюшки и колчан стоимостью пятьсот долларов – выдавать им напрокат в постоянное пользование.

В результате такой неслыханной в мире гольф-революции туземцы из Ор-Акивы с фигурами греческих богов в два счета стали звездами архибуржуазного спорта и разъезжают по заграницам в качестве сборной Израиля по гольфу.

А миллионеры тем временем еще отказались и от подносчиков, чтобы не унижать достоинства своих бывших слуг, оказавшихся престижными партнерами. Какой-нибудь генеральный директор Тедди Канни из приборостроительной компании "Истроник" смиренно просит Нисима Занти из Ор-Акивы сыграть с ним партию. Магнат промышленности Шидловский обхаживает Омера Яиша. Шидловскому тоже хочется сразиться с чемпионом. И тоже, конечно, без всяких там слуг и прислужников.

Равенство равенством, но вы, конечно, не подумаете, будто миллионеры вдруг станут ходить пешком и таскать за собой свои доспехи. Бывший подносчик идет пешком – Шидловский же едет рядом на колчане-самокате марки "Истроник".

Приборостроительная компания создала этот единственный в мире чудо-самокат в свете исторического решения по изменению программы и устава клуба израильских гольфменов.

В темном мире капитала

Главный редактор газеты "Маарив" Шницер – интеллигент старого европейского образца. У представителей этого вымирающего рода как бы вставлен в глаз незримый монокль. Мускул на лице не дрогнет, чтобы стеклышко не выпало. Шмуэль Шницер – сама выдержка и корректность в жизни и в статьях.

Правда, один раз Шницер все-таки повысил голос. Дело было, когда правительство Ликуда приготовилось эвакуировать Ямит. Эвакуация была поручена военным властям. Зная, что не обойдется без столкновений, власти запретили доступ в район Ямита корреспондентам прессы, радио и телевидения. В ответ на такую возмутительную меру редакторы израильских газет провели демонстрацию у контрольно-пропускного пункта в зону Ямита. Выйдя из автомобилей, старшие представители прессы с возвышающимся над ними долговязым Шницером зашагали вперед с таким видом, будто сейчас грудью бросятся на проволочные заграждения, выставленные против свободы печати. Против права публики знать всю правду об Израиле независимо от того, угодно ли это властям в тех или иных отдельных случаях. Броситься на проволоку редакторы не решились, но зато произнесли речи на ее фоне. Тут оказалось, что в сильном гневе Шницер может сорваться на крик.

И вот сейчас Шницер утратил свои европейские приличия во второй раз. Если тогда за попытку утаить факты он набросился на правительство, то теперь за попытку исказить факты он накинулся на оппозицию.

В парламентской борьбе правительство и оппозиция любят или не любят правду в зависимости от того, кому она выгодна. Газета любит правду за правду и за большой тираж. Шницеру наплевать на то, что в первый раз ему аплодировала оппозиция, а сейчас он снискал улыбки правительства.

Еще бы! Ведь Шницера разгневали утверждения, будто по вине правительства, которое в борьбе с инфляцией отнимает у бедняка его последнюю козочку, широкие массы наших трудящихся уже ночуют под мостами, а также на скамейках парков.

Когда-то я работал в неизраильской газете, где под такие зарубежные ужасы отводилась специальная рубрика "В темном мире капитала". В ней печатались данные об усиливающейся на Западе нищете и обязательно с ссылкой на солидные зарубежные источники. Источники в самом деле были солидные, сомневаться не приходилось.

Правда, меня эта рубрика не интересовала, потому что она не отвечала на вопрос, у кого бы мне перехватить десятку до зарплаты за правдивое воспевание неуклонного повышения благосостояния трудящихся. Особенно тех, кто по роду занятий не может вынести через проходную коровье вымя или вывезти по железной дороге вагон винно-водочных изделий. Редакционные машинистки, например, могли бы, конечно, вынести лучшее из редакционной почты, но попробуйте подать на обед или поджарить на ужин жалобу гражданки, которая стоит даже десять лет в очереди на квартиру.

Выехав из державы неуклонно повышающегося благосостояния, я, как и все беспартийные советские отщепенцы, совершенно потерял политическую ориентацию и погрузился в приобретательство, забыв поинтересоваться положением трудящихся в темном мире капитала.