Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Передайте все материалы по «Янусам» майору Искандарову. Он приедет завтра утром. На этом всё, товарищ капитан. Вы свободны.

От автора:

* * *

✅ Вышел второй том новой серии военного фэнтези

Империя в огне, армия развалена, а в столице правит узурпатор

Но капитан отряда десанта, попавшего в окружение, находит нечто, что может спасти страну

/reader/515624/4978392

Глава 15

Новое утро встретило меня прохладой и резким запахом сирени, густо висевшим над палисадником у штаба. Воздух был чистым, будто вымытым ночным дождем, и в нем уже чувствовалась та особенная, предпраздничная легкость, которая бывает только перед Первомаем.

Прошли курсы. Прошли экзамены. Четыре месяца с той истории с Горбуновым и хлебными шахматами промчались так же быстро, как целая жизнь.

К слову, за это время ничего особенного не происходило. Пусть бдительности я не терял, но похоже, КГБ бросило любые попытки разработать меня. По крайней мере, капитана Орлова я давно не видел. Да и в такой хороший день, признаться, думать об этом не хотелось.

А день был пятничным. Тридцатое апреля. Завтра Первомай, и даже здесь, у ворот училища, чувствовалась эта предпраздничная атмосфера, которой сегодня дышал весь город.

Сегодня мне дали увольнительную, стандартную, на двадцать четыре часа. Пройдут праздничные дни, и я, уже получивший назначение в свою мангруппу, сяду на поезд и отправлюсь в Таджикскую ССР, а потом и за речку, в Афганистан. На заставу четвертой мангруппы. На свое новое место службы.

Я вышел из ворот училища, и тяжелая створка с глухим лязгом захлопнулась за моей спиной. Я снял свою пограничную фуражку, потом стряхнул с погона пылинку. Парадный китель, отстиранный и выглаженный в ходе бессонной ночи перед увольнительной, сидел безупречно. Сапоги блестели в косых лучах весеннего солнца.

Порадовавшись приятному ветерку, я надел фуражку. Привычным движением проверил, на месте ли документы во внутреннем кармане.

Мне нужно было на вокзал. Через сорок минут прибывал поезд. А вместе с ним – очень важный гость.

Я сделал шаг по асфальту, еще мокрому от ночной влаги, и тут боковым зрением поймал знакомый силуэт. У тротуара, в тени, что отбрасывала покрытая свежими листочками огромная акация, стояла красная «четверка». А рядом с ней, прислонившись к крылу и скрестив руки на груди, – Лида.

Она была в форме. В парадном кителе лейтенанта КГБ с аккуратно подшитой юбкой. Фуражки на голове не было, и темные волосы, собранные в тугой, не по-девичьи строгий узел, отливали темной медью под солнцем.

Она смотрела прямо на меня, и выражение на ее лице было не служебно-холодным, а каким-то… сосредоточенно-напряженным. Губы плотно сжаты, брови чуть сведены. В ее позе читалась нерешительность, которую она силой воли превращала в официальную выжидательность.

Она дождалась, пока я приближусь на три шага, и тогда выпрямилась, оторвавшись от машины.

– Прапорщик Селихов, – голос ее прозвучал ровно, но без привычной металлической нотки. Было в нем что-то приглушенное. – Поздравляю с окончанием курсов.

– Спасибо, – кивнул я, останавливаясь. – Товарищ лейтенант.

Пауза повисла между нами, густая и неловкая. Она первая ее нарушила, резким движением открыв пассажирскую дверь «жигуленка». Скрип петли прозвучал оглушительно громко в утренней тишине.

– Мне необходимо обсудить с вами один вопрос, – сказала она, глядя куда-то мимо моего плеча. – По пути. Садитесь, пожалуйста.

Я бросил взгляд на циферблат наручных часов. Стрелки неумолимо ползли вперед.

– У меня встреча на вокзале через сорок минут, – сказал я, давая ей понять, что время не резиновое.

– Успеем, – она наконец посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было ни просьбы, ни приказа. Там стояла какая-то нервная решительность. – Это важно. Для вас.

Для меня. Интересно, что она под этим подразумевала? Новую игру Орлова? Или нечто иное? Можно было бы подумать, что все это – и ее появление, и эта странная просьба, – и есть новый виток игры комитетчиков, однако я склонялся к тому, что это не так. Не стали бы они использовать в своих планах уже серьезно засветившуюся Лиду.

– Пожалуй, я откажусь, – проговорил я спокойно и беззлобно. – Извините. Мне нужно поторопиться, чтобы успеть на автобус.

Я было обернулся, Лида сделала такое движение, будто хотела схватить меня за руку, но в последний момент не решилась. Вместо этого сказала:

– Могу вас подбросить!

– На очередную конспиративную квартиру? – ехидно пошутил я, чуть обернувшись.

Лида нахмурилась.

– Не смешно, товарищ Селихов, – сказала она тоном настоящей обиженной девушки. – Думаете, у меня не было проблем после того случая?

– Проблемы случаются с каждым. Бывайте, Лида.

Чувствуя на себе нервный, лихорадочно бьющийся взгляд Лиды, я энергично зашагал прочь.

– Зеркало! – внезапно крикнула она мне вслед.

Я нахмурился. Замер на полушаге, а потом обернулся. Посмотрел на девушку. На фоне огромной акации и собственной машины Лида казалась совсем крохотной. Какой-то незначительной.

– Помните? Вы говорили, что бы я спросила об этом у Орлова.

– И как? – спросил я.

– Едемте, – она опустила взгляд к сырой земле, – я все расскажу.

Я не колебался. Быстро сложив в уме два и два, вернулся к машине и опустился на переднее пассажирское сиденье, сквозь открытую и будто позабытую дверь.

Салон пах все теми же старым пластиком, бензином и теперь – ее духами. Легкими, почти неуловимыми, с каким-то холодным оттенком. Она села за руль, щелкнула замком зажигания, и двигатель с громким, отрывистым звуком ожил.

– Пристегнись, – бросила она, не глядя, и включила первую передачу.

Машина двинулась с места, и я откинулся на сиденье, глядя в боковое стекло на проплывающие мимо знакомые, но уже ставшие чужими фасады корпусов училища.

– Меня переводят. В Минск, – проговорила вдруг девушка, не отрываясь от дороги. – Должность пониже, но я сама попросилась.

– Кажется, это не имеет никакого отношения к «Зеркалу», – суховато ответил я.

Лида лишь на мгновение зыркнула на меня раздраженным взглядом.

– Не ведите себя как бесчувственный чурбан, Селихов.

– Вы уговорили меня ехать с вами, чтобы я вам посочувствовал? – беззлобно спросил я.

Девушка хотела было что-то сказать, но не решилась.

Вдоль асфальтовой дороги стояли высокие стройные тополя. Их тянущиеся к небу ветви уже покрывала робкая зелень.

– Я сочувствую, – сказал я, – но это ничего не меняет, Лида. Мы пришли к результатам, к которым пришли.

– Извините меня за мою несдержанность, – ответила она, немного помолчав.

– Ничего.

– Орлова отстранили от связанного с вами дела, Селихов, – внезапно, несколько поникшим голосом, ответила она. – Отстранили несколько месяцев назад. Он давно уехал из города. Но…

– Вы спрашивали его про «Зеркало»?

Девушка покачала головой.

– Он поручил мне передать дела помощнику другого офицера КГБ. Дела носили гриф «Янус-1» и «Янус-2». В них было о вас и вашем брате, Александр.

– Дела должны быть секретными. Неужели Орлов собственноручно отдал их вам? – спросил я.

– Кажется, – Лида поджала губы, – кажется, ему было совершенно все равно.

– И вы в них заглянули, – не отводя взгляда от вида за стеклом, сказал я.

Девушка как бы пропустила этот вопрос мимо ушей. Вместо этого сказала:

– Начальника военкомата, куда вы призывались, несколько месяцев назад арестовали. В пояснительной записке, что прикрепили к протоколу его допроса, отмечается некая связь с тем самым «Зеркалом». Отмечается, что вы, Александр, можете быть «спящим агентом возможностей». Что бы это ни значило. Быть, и даже не подозревать об этом.

– За то, что вы сделали, – проговорил я, совершенно не удивившись новой информации, – вам грозит уголовный срок.

– Никто не знает, что я смотрела, – ответила она, немного погодя. Потом глянула на меня. – Надеюсь, что и не узнает.

– Не узнают, – подтвердил я.

Некоторое время мы ехали молча. Лида выглядела так, будто хотела сказать еще что-то, но постоянно не решалась. Я же спокойно обдумывал новые обстоятельства.

Вряд ли кто-то, кто спланировал все наше с Сашей участие в «Зеркале», беспокоился о личностях «агентов возможностей». Им совершенно неважно было, кто именно им станет – я или кто-то другой. Возможно, им нужны были близнецы. Возможно, просто братья, связанные крепкими кровными узами. Но, признаться, я посчитал, что все это не так важно. Главный вопрос заключался в том: что от нас хотели. Или хотят.

Призывников, отобранных в погонные войска, проверяют хорошо. Вербовка такого человека заранее просто невозможна. А это значит, начало процессу вербовки положило именно наше разделение. А ее окончанием станет событие, когда один из нас окажется в беде, а второго настоятельно попросят что-то сделать взамен на спасение первого. И так как этого еще явно не произошло – время еще есть.

К тому же, с точностью нельзя было сказать, станут ли люди, связанные с ЦРУ или ISI, «просить» меня или Сашу о чем-то. Если дело связано с «Пересмешником» – то возможно, что нет. Но даже это обстоятельство не повод расслабляться. Чуйка подсказывала мне, что главное испытание еще впереди.

– Зачем вы пошли на такой риск? – спросил я, когда Лида повернула к привокзальной площади. – Ради чего?

– Я не профессионально себя повела, – ответила она, только после того как припарковала машину в свободном кармане, – и по отношению к вам тоже. Я… я не должна была рассказывать Орлову… Вы… Вы ведь выполнили свою часть уговора. А я…

Я вздохнул. Взялся за крючок открытия двери. Щелкнул им и со скрипом открыл дверь. Девушка все это время не сводила с меня глаз.

– Вы не должны мучать себя чувством вины, – сказал я. – Во-первых – в этом нет никакого смысла. Во-вторых – то дело давно минувших дней. Прощайте, Лида.

Я вышел из машины, щёлкнул дверцей.

Уже было пора – через десять минут ее поезд.

Я собирался уже идти на перрон, но услышал с другой стороны машины и второй щелчок.

Обернулся. Лида тоже вышла. Закрыла свою дверь и стояла, поправляя ремень кителя. Смотрела не на меня, а куда-то поверх крыши вокзала.

Вокзал гудел, как растревоженный улей. Приятно пахло мокрым после ночного дождя асфальтом. Тянуло угольной пылью. Откуда-то доносились приятные запахи жареного мяса и печеных пирожков.

– Лейтенант? – спросил я.

Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было ни служебной строгости, ни холодности, что была в конспиративной квартире. В них тускло поблескивала усталость. И что-то еще. Более хрупкое.

– Я… Я солгала вам, – проговорила она тихо, но отчётливо, еще не крича, но пересиливая голосом шум толпы на привокзальной площади. – Не могу так оставить. Две минуты. Хочу сказать правду.

Я вздохнул. Кивнул на угол здания, подальше от основного потока людей. Мы отошли туда. Она шла рядом, не глядя по сторонам, заложив руки за спину – офицерская привычка.

– Мой перевод – это не просто перевод, – начала она сразу, без предисловий. Голос у нее был ровный, но лился натужно, будто она заставляла себя говорить. – Мне… рекомендовали сменить обстановку. После истории с Орловым ко мне есть вопросы.

Она вынула руки из-за спины и положила их на подол юбки. Стала неловко теребить собственные пальцы, будто бы не осмеливаясь поднять на меня взгляд.

– Я испортила карьеру, пытаясь ее сделать, – продолжала она и наконец подняла взгляд. Глаза ее внезапно заблестели. – Вот и вся ирония. Анекдот, да?

Я промолчал. Ждал, к чему она ведет.

– Я завидую ей, – ее голос стал чуть тише. Она снова отвела взгляд, на этот раз на ржавые рельсы, уходящие в дымку. – Ведь вы здесь из-за нее? Вы обмолвились, что обручены.

– Это не имеет отношения к нашим делам, Лида, – сказал я спокойно.

– Я понимаю-понимаю… – поторопилась ответить она. – Но завидую. Вы… От вас исходит такая внутренняя сила, Саша. Кажется… Кажется, ничто на свете не может вас сломить… И… Признаюсь, я редко, очень редко встречаю таких людей, как вы. Особенно в вашем возрасте… И…

Внезапно девушка недоговорила. Только отвернулась и принялась утирать мокрые глаза.

Я молчал.

Потом она резко сунула руку в карман кителя и достала маленький, сложенный вчетверо листок. Протянула мне. Я взял. Бумага желтоватая – видимо, оторванный уголок тетрадного листа.

– Имя офицера, которому передали ваше дело. Я подслушала, когда Орлов жаловался кому-то по телефону, – отчеканила она, пытаясь унять собственный голос. – Возможно. Возможно, это убережет вас в будущем…

Я сунул листок во внутренний карман гимнастерки. Кивнул.

– Спасибо, Лида, – сказал я. – Считайте, мы квиты.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент я увидел ее.

Наташу.

Она вышла из потока пассажиров и замерла под ступенями. Улыбка застыла у нее на лице. Она была в голубом, по-весеннему ярком платье и коротеньком жакете.

Наташа увидела меня в парадной форме, и ее глаза засветились такой чистой, неподдельной радостью, что у меня кольнуло под ложечкой. Но этот свет погас в долю секунды, как перегоревшая лампочка.

Ее взгляд перескочил на Лиду. На ее парадный китель КГБ, на ее собранную, строгую фигуру, на то небольшое расстояние между нами, которое казалось интимным из-за серьезности наших лиц.

Я увидел, как губы Наташи дрогнули. Как улыбка стала натянутой, формальной. Как она сделала шаг, потом еще один, уже медленнее. Она подходила, и я буквально чувствовал, как по ее щекам ползет незримая краска смущения, а в глазах закипает очевидный вопрос: «Кто это?»

Лида, опытный оперативник, среагировала мгновенно. Ее взгляд скользнул по Наташе, и я видел, как в ее глазах что-то щелкнуло – не профессиональная оценка, а быстрое, почти женское понимание.

Понимание чужой боли, которую она сама невольно причинила. Все ее внутреннее напряжение, вся важность момента разбились об простую, как мир, ревность.

Лида выпрямилась так резко, словно по команде «Смирно». Ее лицо стало каменным, непроницаемым.

– Все, товарищ прапорщик, – ее голос прозвучал громко, четко, по-уставному. – Вопрос решен. Не задерживаю. Счастливого пути.

И тогда она сделала нечто совершенно неожиданное. Резко, отрывисто, она поднесла руку к голове и отдала мне честь. Это был жесткий, деревянный жест, полный отчаяния и желания немедленно восстановить субординацию между нами.

Потом она кивнула Наташе, развернулась и зашагала прочь. Она не бежала, но шла так быстро, так прямо, будто отступала с поля боя в организованном строю.

Я проводил ее взглядом, потом обернулся к Наташе. Она стояла, сжимая ручку своей сумки так, что костяшки пальцев побелели.

– … Привет, – сказала она. Голос был тонким, как ледышка. – Ты такой… При параде.

Я сделал шаг к ней, преодолевая расстояние, которое вдруг стало казаться огромным. Взял ее руки в свои. Они были холодными.

– Наташ, – сказал я и постарался вложить в голос все то теплое, что было начисто вытравлено из него за все месяцы службы. – Ты зря переживаешь. И зря думаешь лишнее.

Она молчала, глядя куда-то мне на китель, на уровень пуговиц.

– Для меня важна лишь ты, – добавил я тише.

Она покачала головой, не поднимая глаз.

– Я не… Я не ревную, просто…

– Знаю, – перебил я. И заставил себя улыбнуться. Старой, знакомой ей улыбкой. – Помнишь, тогда, в парке, перед моим отбытием за речку. Ты сказала, что ревнуешь меня даже к голубям, потому что я на них смотрю дольше, чем на тебя.

Она наконец подняла на меня глаза. В них было удивление. У уголков губ появились едва заметные морщинки, которые бывали у нее, когда она на меня обижалась.

– Так вот, – продолжил я, глядя прямо ей в глаза, стараясь дотянуться взглядом до той самой Наташи. Наташи из моей прошлой жизни, – с тех пор я смотрю только на тебя.

Я снова улыбнулся. Добавил:

– А на голубей только через плечо.

Мгновение она смотрела на меня серьезно, изучающе. Потом уголки ее губ дрогнули. Потом еще раз, но уже сильнее. И наконец, она прыснула. Сдавленно, неохотно улыбнулась.

– Дурак… – выдохнула она, и я почувствовал, как ее пальцы наконец разжались. – Ну ладно. Покажешь мне город? В Алма-Ате я не бывала.

Я улыбнулся ей в ответ. Взял ее сумку-саквояжик. Почувствовал, как ее теплая, хрупкая ручка легла в мою вторую, свободную ладонь.

Мы пошли, и ее плечо снова, как и должно было быть, легонько касалось моего.

– А кто была та девушка? Ты так и не рассказал, – проговорила Наташа несколько смущенно.

– Обязательно расскажу, Наташ, – ответил я, щурясь от теплого весеннего солнца. – Это длинная история. Очень длинная. Но тебе понравится.

– Думаешь? – хитровато глянула на меня Наташа.

– Конечно, – излишне убежденно, даже несколько театрально ответил я. – Но придется опустить некоторые, самые страшные моменты.

– Дурачок… – разулыбалась Наташа.

Мы вышли на площадь, залитую колючим апрельским солнцем. Наташа шла рядом, сжимая мою руку. Ее пальцы были теплыми, чуть влажными. Она щурилась, глядя на толпу, на машины, на синеву неба. Я чувствовал, как напряжение от встречи с Лидой понемногу уходит из ее плеч, растворяется в этом предпраздничном шуме и суете.

– Значит, ты будешь здесь до конца праздников? – спросил я.

– Угу. Поживу в общежитии мединститута. У подружки. А ты уезжаешь уже завтра?

– Ночью, – ответил я с улыбкой. – До завтрашнего вечера я весь в твоем распоряжении.

– Куда пойдем сначала? – спросила она, когда мы немного помолчали, прохаживаясь по бровке площади. – Может, в парк? Или…

Она не договорила.

Сбоку, разрезая гул площади, прозвучал голос. Радостный, громкий, поставленный. А еще – знакомый.

– Селихов! Александр! Ты?

Я обернулся.

– Ну надо же, какая встреча!

К нам, приветственно размахивая газетой, шел майор Искандаров.

Глава 16

– Селихов! Александр! Ты?

Голос разрезал шум площади, как лезвие – плотную ткань. Он был радостным, громким, поставленным. И до боли знакомым.

Я обернулся. И на мгновение мир сузился до одной точки.

Искандаров стоял в трёх шагах от нас, застыв на полудвижении, так будто только что вышел из толпы. В одной руке он держал свернутую в трубочку газету, другой уже тянулся для рукопожатия. И улыбался. Улыбался широко, по-человечески. По-настоящему добродушно.

– Ну надо же, какая встреча! – сказал Рустам Булатович Искандаров, майор КГБ СССР.

Мой мозг сработал на опережение, просканировав его за долю секунды. Он выглядел… другим. Не тем изможденным стариком-скелетом в грязной форме, которого мы с Наливкиным и Масловым вытащили из подвала-каземата полуразрушенного Каравансарая, когда играли в смертельные догонялки с Чохатлором и душманами.

Тогда его лицо было серым, как пепел, а в глазах стояла пустота человека, пережившего слишком много. Сейчас он был загорелым, даже румяным. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, аккуратно зачесаны. Но главное – осанка. Прямая, собранная, без тени какой-либо сломленности.

Он был в штатском. Носил хороший, добротный костюм песочного, почти бежевого цвета из легкой шерсти. Костюм был не кричащий, но и не дешевкой. Такие носят ответственные работники среднего звена.

На груди майора красовалась белая рубашка, галстука не было. Верхнюю пуговицу Искандаров расстегнул, расслабив воротник. На ногах он носил темно-коричневые туфли «венгерки» на мягкой подошве.

И перчатки. Тонкие, кожаные, светлые перчатки. В такую жару.

– Рустам Булатович, – голос мой прозвучал ровно, я сделал шаг навстречу, автоматически принимая протянутую руку. – Вот не ожидал. Здравствуйте.

Его рукопожатие было крепким, уверенным. Но сквозь тонкую кожу перчатки я почувствовал необычную структуру его ладони – что-то жёсткое, стянутое.

– Да я сам не ожидал, – засмеялся он, отпуская мою руку и тут же переводя взгляд на Наташу. Его глаза, серые, невыразительные, как пуговицы, смягчились, в них появилось искреннее любопытство. – Просто прогуливался, вспоминал молодость… И вдруг – ты! Да еще не один!

– Наташа, моя невеста, – представил я, чувствуя, как она слегка прижимается ко мне. Наташа, это майор Искандаров, Рустам Булатович. Нам приходилось встречаться… за речкой.

«Встречаться за речкой». Самое безопасное и самое лживое определение из всех возможных, что я мог подобрать. Но для меня это было в порядке вещей, ведь я знал Наташу слишком хорошо. Исповедовайся я ей обо всём, что мне пришлось пережить в Афганистане, Наташа бы просто сошла с ума от переживаний.

Она всегда была такой, даже в зрелом, почти преклонном возрасте оставалась эмоциональной, словно девочка. Особенно если дело касалось плохих новостей. Особенно если новости эти касались её близких. Или меня.

Да. Я понимал – она имеет право знать о том, что приходилось переживать её мужу на службе. Но не меньше права она имела на душевное спокойствие, которое я всегда пытался обеспечить моей супруге. Время для правды придет. Всегда приходило. Но наступало оно лишь тогда, когда правда эта становилась настолько давней, что уже не могла ранить её. И это всех устраивало. Даже её.

– Очень приятно, – Искандаров сделал небольшой, почти старомодный поклон. Он не стал пытаться пожать ей руку, и это было правильно. – Он рассказывал мне о вас при нашей последней встрече. Очень рад познакомиться.

Наташа зарумянилась, смущенно улыбнулась.

– Здравствуйте. А он мне о вас… почти ничего не писал, – она бросила на меня быстрый, укоризненный взгляд.

– И правильно делал! – Искандаров снова рассмеялся, и этот смех был чуть громче, чем требовала ситуация. – Скучная я личность, бумажная крыса. В отличие от него. – Он кивнул в мою сторону, и в его глазах промелькнуло нечто вроде горькой гордости. – Этот, бывало, такое вытворял, что мы, штабные, только ахали. Но знаешь что, Саш? Того каравансарая я, наверное, никогда не забуду. Ох как мы тогда от «Аистов» улепетывали. Уж я всего уже и не помню. Но по словам знакомых мне ребят – было весело.

Он говорил весело, непринужденно, как о забавном приключении. Но в словах этих была конкретика, которую не знал никто, кроме своих. Наташа ахнула, её глаза расширились.

– Какого каравансарая? Каких аистов? Саша, ты ни слова…

– Рустам Булатович любит приукрасить, – вставил быстро я, ледяной тон моего голоса должен был просигналить Искандарову, что не стоит говорить лишнего. – Обычная служба. Все через это проходили.

Искандаров поймал мой взгляд. На долю секунды его улыбка дрогнула. Он будто спохватился.

– Ну да, ну да, обычная, – поспешно согласился он, делая вид, что смотрит на проезжающий автобус. Но я видел, как его глаза, эти серые «пуговицы», на мгновение сфокусировались не на автобусе, а на милиционере, неспешно обходившем стоянку такси. Разведчик, казалось, быстро, профессионально оценивал окружающую обстановку. А главное – почти несознательно. Автоматизм. Не выключаемый. Или, по крайней мере, действующий во время оперативной работы.

– А вы надолго в Алма-Ате, Рустам Булатович? – спросила Наташа, пытаясь сменить тему, но её взгляд был полон вопросов ко мне.

– Командировочка, – махнул рукой Искандаров, поворачиваясь к нам. Его движения были плавными, экономичными. Ничего лишнего. – В филиал нашего… учебного заведения. Кадры готовим для работы за рубежом, понимаешь ли. Скукота – бумаги, характеристики, согласования. Но хоть из Москвы вырвался. Дышу воздухом, вспоминаю, как сам когда-то… – он снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был сложнее. И походил на тот, каким он смотрел на меня в комнатушке пограничной заставы «Шамабад». Когда просил об «Услуге». Когда благодарил за спасение свое и своей дочери Амины. Была в нем, в этом взгляде, какая-то усталая тяжесть.

– Как, кстати, дочка ваша, Амина? – спросил я, чтобы перебить ход его мыслей. – Устроилась тут, в Союзе?

Его лицо на миг стало абсолютно непроницаемым. Я удивился, с какой легкостью этот человек меняет эмоциональный окрас собственного лица. Но, конечно, своего удивления я, привычным делом, не выдал.

– Спасибо, Саша. Она еще ребенок. А у детей все плохое быстро забывается. Сейчас в «Артеке», представляешь? Путевку выбили. – Он улыбнулся, но уголки его глаз не сморщились. Улыбка, казалось, не дошла до них.

Я поймал себя на мысли: «Артек». Конец апреля. Лагерь только-только готовится к летнему сезону. Эта странная нестыковка заставила меня немного насторожиться. Хотя сам до конца не понял – была ли это обоснованная настороженность или выработавшаяся за долгие годы службы инстинктивная реакция на странности в поведении окружающих.

– Ой, как здорово! – воскликнула Наташа. – «Артек»! Это же мечта любого школьника!

– Да уж, – кивнул Искандаров, и его рука в перчатке непроизвольно потянулась поправить несуществующий галстук. – Там сейчас, наверное, целая куча инструкций по технике безопасности. Вплоть до того, как суп в столовой правильно есть, чтобы не подавиться. – Он засмеялся.

Эта его реплика о деталях показалась мне несколько неловкой. Такой, будто бы Искандаров понял, что прокололся в собственной легенде, и попытался сгладить этот нюанс. Отвлечь слушателей на эти странные детали о лагере. Выставить свой прокол шутливым и незначительным. Таким, на который не стоит лишний раз обращать внимание.

«Уймись, Паша, – проскользнула в голове быстрая, как пуля, мысль. – Это же Искандаров. Человек, с которым ты всего на несколько дней сожрал столько пудов соли, что некоторым и на две жизни хватит. Перестань ждать подвоха. Твоя профдеформация тут не к месту. Праздники на носу, ты увиделся с Наташей за столько времени. Да еще и со старым боевым товарищем. Расслабься».

«Он работает в КГБ, – не унималась упрямая чуйка, – он офицер КГБ, Селихов. Будь начеку и держи ухо востро».

Солнце било в глаза, отражаясь от лобовых стекол «жигулей» и «волг», выстроившихся в очередь к вокзалу. Воздух был густым, тёплым, наполненным пыльцой с цветущих где-то за городом яблонь и сладковатым дымком от жаровни с шаурмой. Пахло весной, асфальтом и предвкушением праздника. Над площадью, на тросах, уже висели гирлянды из красных флажков, и рабочие, стоя на стремянках, покрикивали что-то друг другу, закрепляя растяжку с привычной надписью «МИР! ТРУД! МАЙ!».

Мы зашагали медленно, бесцельно, вдоль ограды вокзала. Стали болтать обо всём и ни о чём.

Я был между ними. Наташа – живая, теплая, из мира, где есть мороженое, свидания и планы на завтра. Искандаров – из другого мира. Мира теней и долга перед Родиной. Эта их странная, несовместимая энергетика, которая сейчас клубилась вокруг нас, густая и невидимая, казалась не могла смешаться. И всё же смешивалась, отражаясь в душе чем-то тревожным. Странным.

– Так ты, говоришь, значит, завтра уже едешь? – спросил Искандаров, и в его голосе прозвучала неподдельная, казалось бы, озабоченность.

– Ночным поездом, – кивнул я.

– На новое место? – Он задавал вопросы, на которые, как ему должно было быть известно, я не стал бы отвечать при Наташе.

– На новую заставу, – уклончиво сказал я. – Четвертая мангруппа.

– А, понимаю, – он кивнул, и его взгляд снова убежал в сторону, скользнул по лицам прохожих, по окнам верхних этажей. Да так, будто бы Искандаров ожидал увидеть там скрытую слежку. Даже здесь, в мирной толпе, майор не мог отключить свои инстинкты. Или не хотел.

Наташа что-то говорила о своей подруге в мединституте, о том, как та устроила её в общежитие. Я кивал, улыбался, но всё моё внимание было приковано к человеку слева. К тому, как он дышит. Как держит спину. Как его перчатки, светлым пятном, мелькают в такт шагам.

И тогда, когда Наташа на секунду замолчала, Искандаров сказал тише, почти для меня одного:

– Наливкина не видел здесь, случайно? Майора?

Вопрос прозвучал как бы между прочим. Но время и место были выбраны идеально – Наташа отвлеклась, рассматривая плакат с космонавтами. Я внутренне ещё сильней насторожился.

– Нет. А что? Он тоже здесь? В городе?

– Да так… знаю, что он тоже здесь бывает время от времени. Хотя, может быть, и в Москве. А может – сам знаешь где, – Искандаров махнул рукой, но взгляд его стал проницательным и острым, словно шило.

Эти слова были брошены им так, будто бы он проверял меня. Закинул удочку и ждал, какова будет ответная реакция.

– Не слыхал, – буркнул я, чувствуя, как Наташа снова берет меня под руку.

– Жаль, – Искандаров вздохнул, и в этом вздохе была неподдельная, странная усталость. Не физическая. Душевная. – Хороший офицер. Прямой. Знаешь, ведь после того раза мы с ним стали хорошими друзьями. Даже… – он не договорил, посмотрел на свои руки в перчатках, сжал и разжал кулаки. И в этот момент манжета правой перчатки слегка сползла.

Я увидел его кожу. Не здоровую. Бледную, розовато-синюшную, стянутую, как пергамент. И поперёк тыльной стороны запястья – плотный, багровый рубец. След от верёвки. Или от раскаленного металла. Память о плене, которую он носил с собой.

Он заметил мой взгляд. Резким, почти нервным движением поправил перчатку, закрыв шрам. Наши глаза встретились. В его – на мгновение мелькнуло что-то вроде стыда. Или предупреждения. Он знал, что я увидел. И знал, что я понял.

– Ну, друзья мои, – вдруг сказал он громко, снова включая свой «светский» голос, и посмотрел на часы. Не на дорогие швейцарские, которые могли быть у оперативника, а на простые, советские «Славу» с потускневшим циферблатом. – Заболтался я с вами. Меня ждут в обкоме, нужно пару справок по моим курсантам согласовать. Праздники, понимаешь, всё горит.

Он повернулся к Наташе, взял её руку и, к её явному смущению, слегка склонился, почти по-дворянски коснувшись её пальцев губами.

– Было бесконечно приятно, Наталья. Береги этого парня. Он… – майор запнулся, подбирая слова, и в его голосе вдруг прорвалась какая-то настоящая, не наигранная искренность. – Он того стоит.

Потом он повернулся ко мне. Протянул руку. Я пожал её.

– Счастливо, Саша. Служи как служил. – И его пальцы, сквозь кожу перчатки, сжали мою ладонь. Не сильно. Но казалось, сильнее, чем нужно. В этом рукопожатии было всё: и благодарность, и предупреждение, и какая-то непрошенная, мучительная вина. И этот жест сказал мне больше, чем все остальные.

– Взаимно, Рустам Булатович, – выдавил я.

Он кивнул, развернулся и пошел. Не быстро, не медленно. Просто растворился в толпе, идущей от вокзала. Спина ровная, шаг уверенный. Серый человек в песочном костюме исчез, будто бы его и не было.

Я стоял, чувствуя, как холод от того рукопожатия застывает у меня в костях, несмотря на палящее солнце.

– Какой странный человек, – тихо сказала Наташа, глядя ему вслед. – И… грустный какой-то. И перчатки в такую жару… Аллергия, говорил?

– Да, – автоматически ответил я. – Аллергия.

Мир вокруг снова обрел звуки и краски. Крики продавцов, рёв двигателей, смех. И музыка. Но для меня он теперь был другим. За каждой улыбкой, за каждым красным флажком, казалось, скрывалась какая-то холодная и расчетливая тень.