На заставе "Рубиновая" (СИ)

Текст добавлен: 12 февраля 2026, 18:30

Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

Жанр:

Альтернативная история

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Мальчик на самодельных носилках из двух плащ-палаток и палок тихо стонал. Его темные глаза, полные животного страха, метались по явно знакомым крышам, но успокоения не находили.

Местные при виде нас бросали свои дела. Бесстыдно пялились. Казалось, совершенно не боялись советских пограничников. Привыкли. Лишь немногочисленные женщины отворачивались, стараясь лишний раз не смотреть на мужчин-чужаков.

Зато почти все смотрели на мальчишку.

Я заметил, что некоторые афганцы торопливо, нервно куда-то уходят. Кто-то закричал, будто бы звал кого-то. Весть о нашем появлении в кишлаке, о том, что пропавший мальчик нашелся, распространялась быстро.

Но еще быстрее нас окружили дети. Они широко улыбались, бормотали что-то на дари. Иногда звали нас на ломаном русском, не понимая слов: «Кадела? Ка? Кадела?». Жестами просили поделиться чем-нибудь съестным.

Громила принялся зло отмахиваться от мальцов, покрикивать на них. Но я остановил его.

– Знает кто-нибудь хоть слово на дари? – спросил я у бойцов. – Нужно найти, где живет парнишка.

Мы принялись подзывать ребят, давать им что у кого было в карманах. Фокс отдал несколько конфет-барбарисок. Я при этом показывал на пацаненка в носилках, которого уже окружила шумная ребятня:

– Хона? Дом? Где он живет?

– Где… Где его… Кор, – пытался спросить Фокс у широко распахнувшего рот и глаза мальчонки.

Не быстро, но ребятня все же сообразила, что нам надо. Какой-то совсем мелкий мальчонка принялся дергать меня за рукав, что-то бормотать и указывать вперед по улице.

Вот так, в окружении ребятни, мы и пошли по кишлаку, разыскивая дом раненого парнишки.

К счастью, искать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как мы увидели его родственников. Я увидел, как в сопровождении нескольких радостных мальчишек к нам бежит тот самый парнишка, что приходил на заставу вместе с дедушкой. Да и старик не заставил себя долго ждать. Он показался очень скоро, бежал к нам неуверенной, аккуратной трусцой.

Оба первым делом бросились к раненому парню. Старик принялся обнимать его, что-то бормотать на дари. Парнишка в ответ просто расплакался. Потом дедок стал благодарно хватать и трясти руки несколько смутившимся Тихому и Ученому. Наконец, схватил за рукав и меня. Слов я не понимал, но и не нужно было. Старик рассыпался в благодарностях.

Когда я, наконец, растолковал ему, что нужно доставить парня домой, дед куда-то нас повел.

Не успели мы пройти и квартала, как на пути показался статный старик. Он шел не спеша, с достоинством. Одет был в белый чапан и такую же белую чалму. За ним шла пара взрослых мужчин, видимо, младших родственников. Лица у них были непроницаемые, какие-то каменные.

Я понял сходу – это старейшина. Тот самый Мухаммед-Рахим, о котором рассказывал мне замбоя Зайцев.

Старейшина вместе со своим эскортом остановился шагах в десяти от нас. Дедушка мальчишек тут же кинулся к нему. Стал что-то ему негромко рассказывать, указывать на нас рукой. Старейшина что-то сказал ему в ответ. Держался он скромно, но с достоинством.

– Салям алейкум, – нарушил, наконец, молчание старейшина. Голос его был ровный, безразличный, как поверхность горного озера.

– Валейкум ассалам, – кивнул я, не отводя взгляда.

Его глаза, темные, как изюминки, скользнули по носилкам, по лицу мальчика и его брата, по моему кителю.

– Вы нашли Ахмада. Аллах милостив. Его семья вам очень благодарна, – произнес он, но в голосе не было ни капли тепла. Это был отчет. Констатация.

– Он жив. Перелом ноги и небольшое сотрясение. Но испуган сильно, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Возможно, видел то, чего видеть не должен был. В горах.

Мухаммед-Рахим медленно перевел взгляд на меня. В его взгляде что-то дрогнуло – не испуг, а раздражение. Как у человека, которому надоело повторять одно и то же.

– Горы – дом для ветра, шакалов и джиннов. Иногда – для глупых мальчишек, – сказал он, пожимая узкими плечами. – Потому я и запрещаю детям играть там. Ахмад – прямое доказательство тому, что в горах, в ущелье – опасно.

«Вранье», – холодно и четко стукнуло у меня в голове. Но вслух я сказал иное:

– В горах мы нашли не только его. Трое мертвых. Двое душман, один – чужак. Пакистанец.

Старейшина замер. Его пальцы, перебирающие четки, остановились. Краешком глаза я видел, как один из мужчин позади него сделал едва заметное движение – рука потянулась к складкам чапана. Справа от меня Громила тихо, почти неслышно переставил ногу, разворачивая корпус так, чтобы его РПК смотрел в ту сторону. Он все понял без слов.

Старик, дед мальчишки, названного Ахмадом, как бы почувствовал напряжение и водил от меня к старосте ничего не понимающим взглядом.

– Ваш начальник не предупреждал, что вы прибудете в Чахи-Аб, – сказал старейшина Мухаммед-Рахим.

– Я здесь по его приказу, – ответил я. – Товарищ старший лейтенант распорядился доставить мальчишку домой.

Это была не ложь. Сразу после того, как мы нашли Ахмада, вышли на связь с заставой. Рацию развернули на тропе склона, а потому сигнал был гораздо четче. Я доложил Чеботареву, что были проблемы со связью, но и мальчишку мы нашли. Заметил, что неплохо было бы доставить его домой.

– Хорошо, только поторопитесь, «Рубин-2», – несколько раздраженно ответил начзаставы, – и как можно скорее покиньте ущелье. Конец связи.

– Он не предупреждал, – не отступал Мухаммед-Рахим.

– Вероятно, не успел, – пожал я плечами.

Старейшина немного помолчал.

– Кривое ущелье, – выдохнул, наконец, он, и его голос впервые стал тише, сдавленнее, – это плохое место. Я говорил вашему начальнику. Там гибнут люди. Не нужно туда ходить.

– Там гибнут люди от рук других людей, – парировал я. – Не от джиннов.

Наступила тягучая пауза. Мухаммед-Рахим понял, что отмазаться не выйдет. Он кивнул, резко, будто отрезая.

– Дом его вон там. Я пойду с вами. Хочу убедиться, что с мальчиком все будет хорошо.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь. Мы двинулись следом. Улица сужалась. По бокам нависали глухие дувалы. Пахло пылью, дымом кизяка, а еще чем-то сладковато-гнилым. Мальчик на носилках заерзал, забормотал что-то беззвучное. Его брат обеспокоенно обратился к Ахмаду, что-то спросил.

И в этот момент из переулка слева, буквально в шести метрах от нас, появился мужчина.

Высокий, в темной поношенной рубахе, с узлом в руках. Обмотанная шарфом голова опущена, лицо не рассмотреть. Но осанка… Солдатскую выправку я узнал сразу.

Он вышел на улицу, опередив нас шагов на десять, на мгновение замер, увидев процессию.

Все произошло за какие-то доли секунды.

Мальчик на носилках приподнялся на локте. Его взгляд упал на незнакомца.

Мальчик вздрогнул так, будто его ударили током. Его глаза округлились, стали огромными, черными дырами ужаса. Рот открылся в беззвучном крике, который спустя миг вырвался наружу пронзительным, раздирающим душу визгом.

Глава 24

Крик мальчишки разрезал воздух, словно нож. Казалось, это был не просто испуг. Это было узнавание, быстро переросшее в настоящий ужас.

Незнакомец замер. Просто застыл на месте. И в этой его реакции не чувствовалось ни растерянности, ни любопытства. Зато был в ней моментальный, почти машинный расчет.

Взгляд его уперся в мальчика. Потом скользнул по мне, по Фоксу, по Громиле, по толпе. Я быстро понял – он оценивает дистанцию, углы, помехи. И принимает решение.

Неизвестный не побежал.

Это было первое, что я отметил про себя. Не рванул с места, не бросился назад в переулок. Его тело даже не дрогнуло от внезапного вопля ребенка.

Вместо этого он шагнул вперёд. Резко, коротко – прямо в гущу детей и зевак, с любопытством сопровождавших нашу процессию. Глазевших на то, как шурави несут спасенного ими ребенка домой. Движение было чётким, экономичным. Не бегство – манёвр.

«Профессионал», – прошибло меня быстрой, как пуля, мыслью.

– В сторону! Расступитесь! – рявкнул я.

Гороховцы схватили налету. Они тут же бросились в толпу. От вида вооруженных, серьезно настроенных бойцов афганцы испуганно расступились. Я заметил, как Громилу задержали дети. Здоровяк не решился их распихать, словно боясь поранить, а вместо этого просто злобно рявкнул на ребятишек. Те прыснули у него из-под ног, словно стайка рыбок-мальков.

К этому моменту я уже понимал – неизвестного нет на улице.

Он растворялся. Не убежал – растворялся. Прямо у нас перед носом.

«Ловкий парень, – снова промелькнуло в голове, – но далеко ты не ушел».

– Ану расступись! Расступись, кому говорю! – кричал Громила, задрав ствол пулемета к небу так, будто готовился дать предупредительную очередь.

– Не стрелять! Никому не стрелять! – скомандовал я, метнувшись к единственному месту, куда мог скрыться ловкий сукин сын – в проулок, из которого появился.

Когда я заглянул туда, там никого уже не было.

– Фокс – за мной, – приказал я. – Тихий, Хворин – правый конец улицы, никого не выпускать! Ветер, Ученый – левый! Блокировать! Смотреть в оба! Внимание на переулки!

Сбоку тяжко засопел Громила, но его сапоги уже гулко зашлёпали по пыли, отрезая путь к выходу на базар. За ним последовал Тихий. Напряженные, чуткие, словно служебные псы, Ветер с Ученым бросились назад, заглядывая по пути в проулки.

– Там! Вижу его, там! – крикнул вдруг Ветер.

– Давай наперерез! – приказал я, когда мы с Фоксом уже кинулись в проулок.

Краем глаза, перед тем как уйти с улицы, я заметил, что старейшина, Мухаммед-Рахим, вдруг ожил. Он замахал руками, заголосил своим гортанным, хрипловатым голосом:

– Успокойтесь во имя Аллаха! Ничего не случилось! Ребёнок напугался, вот и всё!

Но мне было уже все равно. Мы с Фоксом мчались по узкому проулку мимо дувалов и хлипеньких заборов, мимо низких стен глиняных саклей.

Поиски длились несколько минут, однако Ветер почти сразу потерял незнакомца из виду. Я принял решение не растрачивать время попусту.

«Не убежал, – подумал я при этом. – Растворился. Значит, свой здесь. И ему помогли».

Когда мы вернулись на улочку, там все еще было суматошно. Местные галдели, громко и зычно ругалась какая-то женщина, махая полной рукой на мрачного Громилу.

Старейшина покровительственно воздел руки, стараясь всех успокоить.

Мальчишка все еще лежал на носилках, которые уложили на землю. К нему нагнулся его дедушка. Рядом сидел брат, стараясь успокоить.

Я медленно, будто скрипя на поворотах всем телом, перевёл взгляд на старейшину. Тот, закончив свои распоряжения, обернулся ко мне. Его тёмные, как чернослив, глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни злой радости от случившегося. Была усталая, каменная закрытость. Стена.

Шум понемногу стихал. Люди расходились, оборачиваясь на нас, зыркали на наши автоматы. Носилки подхватили какие-то мужчины. Мальчика понесли в дом.

Я подошёл к старейшине вплотную. От него пахло дорогим мылом и пылью.

На миг его родственники странно вздрогнули. Но вид вооруженных, крепких бойцов-пограничников заставил их остаться на своих местах.

– Видел? – спросил я тихо, без предисловий.

Он не стал отнекиваться. Кивнул, едва заметно.

– Кто это был?

– Не знаю, молодой шурави, – ответил он так же тихо, глядя куда-то мне за спину, поверх моего плеча. – Видит Аллах, далеко не каждое лицо здесь мне знакомо. Особенно если речь идет о совсем молодом человеке.

Я поджал губы. Слова старейшины меня не убедили.

– Он скрылся, – сказал я. – Спрятался здесь, в вашем кишлаке. А это значит, ему есть чего скрывать. Вам тоже?

Старейшина медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах что-то дрогнуло – лишь на одно-единственное мгновение в его взгляде отразился страх. И все же старик умудрился ловко обуздать его. Внешне он казался совершенно бесстрастным.

– Мне неведомо, кто этот человек, – начал он спокойно, – и почему он бежал от вас, молодой шурави. Но вы устроили здесь, в Чахи-Аб, беспорядок. Вам лучше поскорее уйти и…

– В вашем кишлаке прячется враг, – ответил я резко и холодно, – времени мало. Вы окажите содействие в расследовании и поимке? Или нет?

Старик поджал губы. Я заметил, как от напряжения едва уловимо подрагивает его длинная, но узкая седоватая борода.

– Да или нет?

Шум на улице стих уже давно. Остался только тягучий гул – бормотание женщин за дувалами да нервный шепот мужчин.

С момента, когда мы заметили незнакомца, прошло примерно полчаса.

Ситуация была весёлая, ничего не скажешь. Сил у меня было немного – лишь небольшая группа пограничников, способная разве что перекрыть пару улиц. Прочесывать весь кишлак – тем более пустая трата времени. Людей не хватало даже на то, чтобы просто организовать посты на всех выходах из кишлака.

Да и незнакомец ждать не будет. Он явный профессионал, а значит, с большой долей вероятности уже скрылся. Возможно, даже покинул Чахи-Аб. Все что я мог сделать – найти здесь, в кишлаке, признаки его пребывания. Но главное – попытаться вытащить из старейшины какую-нибудь информацию.

Допросить мальчика, к слову, мы не смогли. Старейшина Мухаммед-Рахим, конечно, вызвался переводчиком. Сделал это с деланной, преувеличенной вежливостью, но пацан, после накатившей на него истерики, был будто не в себе. Он молчал, глядел в одну точку и не отвечал на вопросы. Старик же – его дедушка – молил нас о том, чтобы мы скорее покинули его жилище.

Быстро поняв, что говорить с мальчонкой бессмысленно, я вышел в небольшой, пыльный двор глиняного домишки. Вслед за мной вышел и старейшина.

Он остановился в пяти шагах, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Старик казался совершенно спокойным, даже невозмутимым, но его пальцы, перебирающие четки, двигались слишком быстро, нервно.

– Вы ничего здесь не найдете, товарищ прапорщик, – сказал он суховато, – а потому, прошу вас, заберите своих людей и покиньте Чахи-Аб.

Я не ответил. Посмотрел на Ветра, шедшего к нам, закидывая на плечо подсумок с рацией.

– Доложил?

– Так точно, товарищ прапорщик.

– Что начальник?

– Приказал, – нервно сглотнул Ветер, косясь на старейшину и его родственников, – приказал ничего не предпринимать. Сказал, приедет сам, вместе с замполитом.

Сам, значит? Видимо, решил, что у нас тут межнациональный скандал намечается. Вот и мчится мириться со старейшиной. А такой подход приведет лишь к одному – происшествие просто замнут. И неизвестно, чем это может обернуться для нас в будущем.

– Извините, уважаемый Мухаммед-Рахим, но сейчас мы вынуждены остаться.

– Молодой шурави… – вздохнул старик, – вы человек умный. Вы все видели. Давайте же говорить на языке фактов. Кто был этот незнакомец? Ни я, ни вы не знаем. Что он делал у нас в Чахи-Аб? Тоже. Куда он убежал – нам неизвестно. Но зато я вижу, как напуганы люди. И сейчас лишь вы источник этого страха.

Я кивнул в сторону дома, куда унесли Ахмада.

– Мальчик не кричал от того, что испугался моих сапог. Он узнал в том человеке убийцу. Вы тоже его видели. Он точно не пасет овец и не торгует изюмом. Он солдат. Чужой солдат. И он сейчас здесь, в вашем кишлаке. По крайней мере был. Вы его прятали. Сознательно или нет – теперь это наша общая проблема.

Лицо старейшины не дрогнуло. Но я увидел, как зрачки его сузились, будто от резкого света. Его родственник, тот, что покрупнее, непроизвольно опустил руку к поясу, где под чапаном точно скрывалось что-то колюще-режущее или ударно-дробящее.

– Вы обвиняете меня в том, что я укрываю в своем доме врагов? – спросил старейшина, и его глаза неприятно сузились.

Я приблизился к старейшине. Смерил обоих его спутников таким взглядом, что те не шелохнулись, только состроили хмурые, деланно суровые лица.

– Вот смотрите, – негромко заговорил я, и в моем тоне послышался металл, – у меня сейчас два пути. Первый: я послушаюсь вас, разверну своих ребят и уйду. А потом этот солдат и его люди сделают в Чахи-Абе или его окрестностях то, за чем пришли. Может, это будет диверсия. Может, убийство кого-то из ваших же или моих. В таком случае очень скоро сюда приду уже не я с горсткой бойцов. Сюда приедет целая рота. С особистами. И они будут копать. И найдут все, что вы сознательно или бессознательно скрываете. И тогда вы будете отвечать не передо мной, прапорщиком, а совершенно перед другими людьми. С совершенно другими полномочиями.

Я сделал маленькую паузу, давая словам впитаться.

Старейшина хмурился, стараясь спрятать поблескивающий страх в глазах.

– Теперь… – несколько нерешительно начал он, но потом тон его стал жестче, – теперь вы мне угрожаете, товарищ прапорщик.

Я долго смотрел ему в глаза. Потом приказал:

– Лисов, собирай людей. Мы уходим. Ветер – доложить начзаставы. И давайте живей. Мне еще в штаб мангруппы рапорт писать. Пусть проверяют сами, что тут и как.

Бойцы, ждущие во дворе и за оградой, принялись несколько непонимающе переглядываться. Однако стали выполнять приказ. Ветер снял рацию с плеча.

– Нет, стойте, – вдруг решился старейшина, когда увидел, как я ухожу.

Я обернулся.

– Что будет, если я соглашусь? – прохрипел он, и его сильный, в общем-то голос сделался каким-то жалостливым, почти старческим. Соответствующим облику.

– Вы санкционируете мое присутствие, – сказал я. – Формально. Я проведу тихий поиск. Со всем уважением к местным традициям и жителям. Без стрельбы, без обысков на глазах у всей улицы. Я найду его, или его следы, и мы исчезнем. Вы отделаетесь испугом. Сохраните лицо и перед своим народом, и перед моим начальством. Но решить вам нужно сейчас.

Я отступил на шаг, давая ему пространство.

Мухаммед-Рахим молчал. Долго. Его пальцы сжали четки так, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то мне за плечо, поверх хлипкого заборчика, отделяющего двор от улицы. Но видел, наверное, совсем другое.

Он медленно перевел взгляд на меня. Вся напускная важность слетела с него как шелуха. Передо мной остался лишь усталый, напуганный старик.

– Я… – его голос стал сиплым, он откашлялся, – я не знаю, где чужаки. Клянусь Аллахом. Но… если они есть в Чахи-Абе, это мой позор. Я помогу вам… поговорить с людьми. Узнать.

– Хорошо, – кивнул я.

– Но, – он поднял палец, и в его тоне снова мелькнул огонек былой властности, – тихо. Ваши солдаты… пусть ждут здесь. Только вы. И… может быть, еще двое. Без оружия на виду. Нельзя пугать людей.

Я удержался от того, чтобы усмехнуться. Хитрый старик торговался до последнего, пытаясь сохранить крупицу контроля. Это было хорошим знаком. Знаком слабости.

– Без оружия на виду, – согласился я. – Я и двое моих. Через десять минут.

Я развернулся и пошел к своим, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и полный немой ненависти, впивается мне в спину. Сделка была заключена. Он будет тянуть время, кивать, водить меня по ложным следам. Но он сдал главное – разрешил мне быть здесь. Разрешил искать.

* * *

Воздух в низкой комнате был густой, пропитанный запахом свежеиспеченных лепешек, баранины с рисом и дыма от очага. Карим сидел на большом верблюжьем скате во главе маленького обеденного столика.

Ужин пах превосходно, да только аппетита у гончара совсем не было. Его заменило неприятное, скользкое чувство беспокойства, огромным слизнем ползающее по нутру.

Он медленно жевал, глядя в свою глиняную чашку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем.

Его жена, Зухра, сидела чуть поодаль, плечи её были напряжены, как струны. Она не ела, а лишь перебирала в пальцах край своего платка, украдкой бросая взгляды на запертую дверь в глухой задний двор. Там, в старом сарае для инструментов, были Они. Их гости.

Старая мать Карима, Мариям-апа, что-то негромко бормотала себе под нос, перебирая четки костлявыми пальцами. Её мутные глаза видели то, чего другие не замечали – страх в напряженном лице сына.

– Папа, а почему дядя Забиулла не выходит ужинать? – спросил средний сын, Али, с неподдельным детским любопытством. Он уже доел свою порцию и смотрел на дверь. – Он же гость.

Карим вздрогнул. Ложка слегка звякнула о край чашки.

– Он… он нездоров, сынок. У него… живот болит. И его друг ухаживает за ним.

– А можно я отнесу ему лепёшку? Мама говорит, на пустой желудок болезнь не уходит.

– Нет! – резче, чем хотелось, ответил Карим. Потом, видя испуг в глазах мальчика, смягчил голос: – Не надо. Они… они уже поели. Раньше. Им нужен покой.

Зухра тихо вздохнула. Её взгляд, полный немого укора, встретился с взглядом Карима. Она ничего не сказала. Не нужно было. Они оба знали, на какой крайний шаг он пошёл, пустив под свою крышу дальнего родственника Забиуллу и того молчаливого, странного человека с холодными глазами. Долг чести – это одно. Но страх за детей, за этот дом, за тихую жизнь, которая наконец наступила, когда Карим вернулся с гор и закопал свой автомат на пустыре – это другое.

– Мне сказали, у мечети сегодня русские солдаты ходили, – тихо, словно боясь спугнуть тишину, проговорила Зухра. – С носилками. И старейшина с ними говорил.

– Ничего страшного, – пробурчал Карим, отодвигая чашку. Есть он больше не мог. – Старый Юсуф сказал, они нашли в горах Ахмада, внука старика Гулам Хазрата. Это их дела.

– Их дела всегда становятся нашими делами, – прошептала она, но тут же замолчала, потому что младшая дочь, Амина, начала капризничать, требуя ещё топлёного масла в свой рис.

Карим закрыл глаза. В ушах стучало. Он вспоминал вчерашнюю ночь, когда Забиулла, бледный как смерть, с тёмным пятном на боку, постучался в его калитку. Вспоминал его слова: «Кровь за кровь, Карим. Вспомни свою раненную осколком ногу тогда, в горах. Вспомни, как я нес тебя на себе. Какое обещание ты дал мне тогда? Дал сам, без принуждения». И он, Карим, согласился. На три дня. Только чтобы дать им передохнуть, а потом и уйти.

Он строго-настрого велел им не высовываться, не выходить на улицу. Особенно тому, второму, чьи глаза смотрели сквозь тебя, будто ты пустое место.

Правда, скрывать свое решение от всех он не мог. А потому сегодня утром отправился в мечеть, ведь знал, где в это время искать старейшину Мухаммед-Рахима. А еще знал, что такого своеволия старейшина не прощает. Особенно тем, чьи тайны он охраняет.

В конце концов Карим был обязан Мухаммед-Рахиму своей новой, мирной жизнью.

И тут в дверь постучали.

Не в калитку на улицу, а сразу в тяжелую деревянную дверь дома. Три резких, отрывистых удара. Как будто стучали не костяшками, а рукояткой ножа.

Все замерли. Даже дети почувствовали общее напряжение, загустевшее в комнате. Амина притихла, широко раскрыв глаза.

Зухра вскочила, инстинктивно прижав к себе младшую. Мариям-апа перестала шептать и уставилась на дверь, словно видела сквозь дерево.

Карим медленно, с трудом поднялся. Раненая, плохо сросшаяся нога едва слушалась гончара. Он сделал шаг, потом ещё один.

– Кто там? – спросил он, и голос его прозвучал сипло, и самому ему показался каким-то чужим.

– Открой, Карим. Я от Рахима-аги, – прозвучало снаружи. Голос был низким, знакомым. Это был Саид, один из племянников старейшины. Человек с руками, как каменные жернова и взглядом волка.

Карим обернулся, кивнул жене – мол, успокой детей. Потом, с трудом затаив дыхание, похромал ко входу. Откинул тяжелую деревянную задвижку и приоткрыл дверь.

На пороге, залитый багровым светом уходящего солнца, стоял Саид. Один. Его чапан был расстёгнут, руки опущены вдоль тела. Он смотрел прямо на Карима. Не в глаза, а куда-то в переносицу, оценивающе, холодно.

– Мир твоему дому, Карим, – сказал он без всякой теплоты в голосе.

– И твоему, Саид-джан. Входи, раздели с нами…

– Нет времени, – отрезал Саид. Он не сдвинулся с места, не сделал ни шага вперёд, чтобы переступить порог. Это был плохой знак. Очень плохой.

– Рахим-ага велел передать.

Карим почувствовал, как на спине выступил холодный пот.

– Я слушаю.

Саид наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло табаком и чем-то горьким.

– Мы разрешили тебе помочь им. Из уважения к памяти твоего отца и к долгу перед Забиуллой. Мы дали тебе сохранить лицо.

Он помолчал, давая словам впитаться в разум Карима, словно это был яд.

– Но ты подвёл нас, Карим. А значит – тебе и отвечать.

От автора: