Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Зубов аж охнул, словно я не вызвался играть, а выстрелил ему в ногу. В его глазах отразилась дикая смесь паники, удивления и какой-то странной надежды. Тяжело шевеля сухими, как бумага, губами, он прошептал:

– Сань… Ты шахматы-то хоть знаешь? Я… я могу подсказывать, я теорию помню…

– Теорию помнишь, а играть не умеешь, – грубо оборвал его Сомов, но его взгляд, тяжёлый и тоже полный надежды, но наперекор Зубову какой-то дикой, безрассудной, впился в меня. – Ты точно сдюжишь? – спросил он строго. – Ты ж понимаешь, что от тебя сейчас наши шкуры зависят!

– Ну если хочешь, – суховато ответил я, – попробуй сам сесть за доску с Горбуновым.

Сомов обернулся. Глянул на скучающего и посматривающего на нас замполита.

– Ваше время вышло, – уже несколько раздражённым тоном напомнил Горбунов.

– Идём, идём, товарищ майор, – ломко залепетал в ответ Зубов. Потом снова уставился на меня и сказал:

– Сань… Так… Так ты хоть правила знаешь?

– С дедом своим в детстве поигрывал, – сказал я с ухмылкой.

На лицах всех без исключения парней застыл неподдельный страх.

– Не бздите, мужики, – всё с той же улыбочкой сказал я. – Нормально всё будет. Сдюжим.

С этими словами я обернулся и направился к свету лампы и к столу, за которым сидел Горбунов. Компания, в последний раз переглянувшись, робко последовала за мной.

Замполит наблюдал за этой кулуарной суетой с видом человека, который наблюдает за муравейником. Выглядел он совершенно скучающим, даже немного брезгливым. Когда я вышел из тени и встал напротив, его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились. В них мелькнуло неподдельное удивление, а затем – холодный, цепкий интерес. Как у кошки, увидевшей, что мышь, за которой она начала охоту, вдруг решила не бежать, а защищаться.

– Селихов?.. – протянул он, и в голосе его послышалась какая-то странная, металлическая нота. – Ну что ж… Любопытно. Садись.

Я придвинул стул. В тишине неприятно заскрипели его деревянные ножки по бетонному полу. Горбунов, оказавшийся напротив меня, напоминал большой, грубый и тёмный утёс и прямо-таки излучал твёрдую, каменную уверенность в собственной победе.

Ну что ж, тем лучше для меня. Пускай недооценивает меня как можно дольше.

Он кивнул на доску.

– Расставляй. Твои – белые.

Процесс расстановки фигур превратился в какой-то сюрреалистичный ритуал. Мы брали в пальцы не фигуры, а куски засохшего, потрескавшегося мякиша. Король-жезл Сомова едва стоял на картоне из-за неровной подставки. Майору то и дело приходилось ловить баланс, чтобы фигура могла держаться на своём месте. Мой ферзь-головастик смотрел на меня пустым местом, где раньше был кокошник. Кроме того, у нас ощутимо не хватало пешек.

– У вас тут не комплект, – равнодушно бросил Горбунов, осматривая шахматное поле боя, – Зубов, Сомов. Найдите, чем пешки заменить.

Замена нашлась достаточно быстро. Ребята покопались на полках и нашли там какую-то мелочёвку в недостающем количестве. Например, одной из моих пешек стала завалявшаяся где-то на стеллажах гильза от патрона для АК-47, а Горбунову, помимо прочего, досталась большая пуговица от чьего-то парадного кителя.

Горбунов усмехнулся, наблюдая за представшим перед нами «полным набором». Коротко, одним выдохом.

– А знаешь, Селихов? – сказал он, взглядом указывая на наши шахматы, – а есть в этом что-то эдакое… Солдатское. Я бы даже сказал, окопное.

– Надо же, товарищ майор, – я несколько ехидно улыбнулся, – пять минут назад вы обхаяли наши шахматы с ног до головы, а теперь они вам что, даже нравятся?

– Скорее… – Горбунов, внезапно, вполне серьёзно задумался, – это остаточное приятное чувство от того, что партия будет лёгкой. А вместе с ней – и дело о «самогонщиках».

– Только не ставьте шах в два хода. Давайте хоть в три, – саркастично заметил я, и замполит это явно заметил.

Он почти тут же нахмурился, поджал полные губы. Но ничего не сказал. Вместо этого лишь принялся расставлять по местам свои новые пешки – в большей степени воображаемые, но от этого они казались лишь мощнее. Его рука двигалась быстро, действовала ёмкими, экономными движениями. Он не смотрел на доску. Он смотрел на меня.

Остальные парни затихли у меня за спиной, с каким-то придыханием наблюдая за начинающейся игрой.

– Твой ход, – сказал он, откинувшись на спинку стула. Его ладони с толстыми и кривоватыми на правой руке пальцами легли на колени. Полная иллюзия расслабленности.

Но я видел, как напряглись его плечи под кителем. Как взгляд, тяжёлый и всё такой же маслянистый, замер на мне, выжидая первую ошибку. Первую слабину.

Тёплый спёртый воздух в подсобке будто бы сгустился до состояния желе. Сзади доносилось частое, неровное дыхание ребят. Пахло пылью, потом, а ещё – их страхом. Я подвинул пешку на e7-e5. Старый, добрый дебют. Никаких сюрпризов. Простой ход.

Горбунов тут же, почти не задумываясь, ответил ходом коня. Его пальцы защёлкали по краю стола грубыми ногтями.

Первые ходы прошли быстро, почти механически. Горбунов играл агрессивно, выбрасывая фигуры в центр, как десант на плацдарм. Он жертвовал пешкой, чтобы выиграть темп. Я отыгрывал, отступал, укреплял оборону. Моя игра была скучной, словно бетонная стена. Я пытался действовать так, чтобы всё выглядело будто я не стремился выиграть, а лишь оттягивал неизбежное.

– Что, в Афгане тоже в шахматы играли? – голос Горбунова прозвучал негромко, но каждое слово было отточенным шипом. – В перерывах между засадами? Или там больше в нарды рубились?

Я передвинул слона.

– В горах больше в нарды играли, – ответил я ровно, не отрывая взгляда от доски. – Правила попроще. Кости кинул – и ясно, кому везёт.

– Нарды… – протянул Горбунов, совершая размен в центре. Его ладья съела моего коня, я забрал её пешкой. Казалось, он несёт потери, но его фигуры оживали, занимая ключевые поля. – Азартная игра. На удачу. Шахматы – другое. Тут всё по уму. Как в нашей работе. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу. – А капитан Орлов, говорят, тоже любитель сложных комбинаций. Только его «доска» – намного, намного больше чем эта. И фигуры… живые.

– Надо же, вы вспомнили товарища капитана? – ответил я и передвинул ферзя на с7, связывая свою защиту. Ход был правильным, но пассивным. – Вы хорошо с ним знакомы?

– Так, чуть-чуть, – нехотя ответил майор. – Приходилось пересекаться.

– По всей видимости, пересекались вы как раз тогда, когда я поступил на курсы. Так?

– Проницательности в тебе явно больше, чем умения играть в шахматы, – Горбунов хмыкнул.

Надо же. А что это он заговорил об Орлове? Это простое любопытство? Или нечто большее. В любом случае, я решил сосредоточиться на шахматах, чтобы победить его. А ещё – решил, что чтобы майор ни пытался выведать, о чём бы ни пытался расспрашивать, он не узнает ничего.

Горбунов, тем временем, уже явно чувствовал вкус победы. Его атака нарастала, как прилив. Оставшаяся ладья вышла на открытые линии, слон нацелился на моего короля, запертого в углу. Позиция становилась критической. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

– Интересно, – заговорил Горбунов снова, и в его голосе появилась жестковатая, настырная нотка. Он передвинул коня, создавая первую прямую угрозу. – А какую роль в этой партии тебе отвели твои новые «друзья»? Пешку? Или уже коня? Пешку, обычно, жертвуют первым делом. Она – расходный материал.

Я поднял на него глаза. Встретил его тяжёлый, давящий взгляд. В глубине маленьких глазок горел холодный, методичный огонёк. Он уже не просто играл. Он вёл допрос. Каждый ход был вопросом. Каждая угроза моей фигуре – намёком.

– В шахматах, товарищ майор, роль определяется позицией, – сказал я тихо, возвращая взгляд на доску. – А не желанием игрока.

Мой ответ, похоже, слегка задел его. Он ожидал оправданий, лепета, страха. Получил отстранённость. Горбунов поморщился, как от резкого запаха. Задумался на секунду дольше обычного. Его пальцы всё так же постукивали по столешнице. Он нашёл ход. Сильный, красивый ход. Он пожертвовал пешкой, но его ферзь рванул вперёд, поставив моего короля под убийственную связку.

Сзади кто-то ахнул. Зубов, кажется.

– Ну-ка, посмотрим… – пробормотал Горбунов, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его поза кричала о триумфе. – Похоже, кто там показывал тебе, как играть в шахматы? Твой дед? По всей видимости, он и сам играл не очень. Иногда одной пешкой, – он кивнул на мои жалкие остатки армии, – весь план не испортишь. Хотя я вижу, ты очень старался.

Он сделал эффектную паузу. Взгляд его скользнул по бледным лицам сержантов, застывших у стены.

– Ещё пара ходов – и всё, Селихов. Признавайся, пока не поздно. Будет легче. И им, – Горбунов кивнул на остальных, – и тебе тоже. По крайней мере, совестью мучаться не будете.

Сомов стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки его пальцев. Зубов прошептал, закрывая глаза:

– Всё, это крах. Я уже вижу…

Я тоже видел, что сейчас замполит, при определённых обстоятельствах, способен поставить мат в три хода. Горбунов создал идеальную, с его точки зрения, тактику нападения. Его ладья и ферзь с двух сторон угрожали моему королю. Казалось, спасения нет. Нужно было отступать, терять фигуры, медленно умирать. Вот только казалось это самому Горбунову.

Но я видел совершенно другое. Видел мелкий, почти незначительный изъян в его построении. Цену за его стремительную атаку. Его король, увлечённый наступлением собственных хлебных войск, остался немного открытым. Всего на одну линию. И моя уродливая, хлебная ладья на a8 и слон на f6 смотрели прямо в эту брешь.

Я не стал спасать короля. Я не стал отступать. Вместо этого я подвинул вперёд свою пешку на d6. Тихий, ни на что не претендующий ход. Он не снимал немедленных угроз. Он выглядел жестом отчаяния. Последней судорогой умирающего.

Горбунов фыркнул. Фыркнул прямо-таки, как старый, уверенный в себе дикий кабан, совершенно точно веривший в то, что ему удалось обмануть охотника.

– Ну что ж… – с театральной грустью произнёс он и двинул свою ладью, нанося решающий, как ему казалось, шах. – Шах, Александр. И, кажется, не последний.

Я почувствовал, как ребята, стоявшие за моей спиной, затаили дыхание. Весь мир сузился до размеров кривой картонной шахматной доски, до двух маленьких тёмных пятнышек – внимательных глаз майора, в которых играло тихое, но едкое злорадство.

Я не стал уводить короля на единственное безопасное поле. Вместо этого я взял одну из последних пешек – ту самую гильзу и прикрылся ей от замполитовского ферзя. Медный цилиндрик был холодным и неожиданно тяжёлым в пальцах.

– Вы что-то там говорили о пешках, товарищ майор? – сказал я спокойно улыбаясь. – Но пешками, как вы видите, не только жертвуют, но и спасают королей.

Майор, уже совершенно уверенный в собственной победе, нахмурился. Помедлил, рассматривая доску. Атаковать дальше было нельзя, мою гильзу защищал оставшийся конь. Кроме того, отвести ферзя тоже было сложно – в первом случае, он попадал под удар слона, во втором – убегал, выбывая из игры на целый ход. А целый ход на такой стадии – это очень много.

Тогда майор решился и рискнул, оставив ферзя на месте и передвинув пешку на совершенно ничего не значащее поле.

– Кажется, мата в три хода больше не получится, – ухмыльнулся я.

– Ходи, Селихов, – быстро и несколько раздражённо ответил Горбунов, а потом подпер подбородок сцепленными пальцами. Снова опустил взгляд на доску.

Тогда я сделал свой следующий ход. Взял оставшуюся ладью и поставил её на поле e1.

– Шах, – сказал я тихо. Почти буднично.

Эффект был мгновенным. Горбунов отшатнулся, будто его дёрнули за верёвку. Его взгляд, полминуты назад горевший мрачным огнём, судорожно побежал по доске. Лихорадочно, с каким-то животным непониманием он несколько мгновений исследовал доску и позиции фигур на ней. А потом всё же увидел. Увидел, что мой предыдущий ход не был защитой. Это был хитрый манёвр, выглядевший как шаг отчаяния, чтобы на пару ходов продлить игру. Но теперь его король оказался под боем.

Лицо замполита изменилось. Уверенность сползла с его лица, как размякшая от воды бумажная маска. Осталось голое, неприкрытое раздражение. Он резко, порывисто, передвинул своего короля на f2. Единственное поле, куда можно было уйти.

Я даже не дал ему отдышаться. Моя рука потянулась к хлебному слону. Фигурка была лёгкой, пористой. Я поставил её на h4.

– И снова шах.

Тишина в подсобке стала абсолютной, звенящей. Наполненной уже привычным уху гулом воды в отопительных трубах.

Горбунов застыл. Всё его тело напряглось, как струна. Он смотрел на доску широко раскрытыми глазами, в которых теперь не было ничего, кроме чистой, леденящей ярости.

Я понимал – только сейчас он разгадал мой замысел. Увидел всю цепочку ходов. Увидел, как его король, что два хода назад должен был стать победителем, теперь загнан в угол. Теперь он будет вынужден метаться по полям под нескончаемыми ударами. «Мельница» только заскрипела своими жерновами, и первым зёрнам уже не было спасения.

Пальцы замполита впились в край стола. Костяшки побелели, кожа натянулась. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни снисхождения. Там была щемящая, унизительная ярость и холодное, абсолютное понимание.

Горбунов проигрывал. Причём не какому-нибудь гроссмейстеру, да даже не офицеру. Он проигрывал старшему сержанту. Проигрывал на хлебных фигурах, пуговках и гильзе от патрона. А происходило всё это на глазах у всей его, как он выразился, «шайки». У тех самых сержантов, которым завтра будет читать свою лекцию. У тех парней, перед которыми, с видом хозяина, не так давно кичился своей властью. Которым ставил условия.

Партия ещё не была закончена. Ферзь и ладьи Горбунова всё ещё висели над моим королём, как дамоклов меч. Но исход перестал быть секретом для двоих. Мы оба видели бездну, в которую он только что шагнул, увлечённый собственным триумфом.

Горбунов ничего не сказал. Губы его беззвучно дрогнули. Он снова склонился над доской, и вся его фигура – широкая, могучая – вдруг ссутулилась, будто под невидимой тяжестью. Следующий ход был за ним. Но мы оба знали, что это уже не ход к победе. Это был первый шаг к капитуляции.

Глава 14

После моего очередного шаха майор Горбунов замер. Не то чтобы надолго – всего на несколько секунд. Но в эти секунды в его глазах пробежала целая буря. Я увидел там дикое, животное непонимание – как так, ведь только что он был на пороге триумфа? А потом увидел в них вспышку ярости, короткую и ослепительную.

Он рванул своего короля на f2. Движение его руки было резким и отрывистым, каким-то нервным.

Я даже не думал давать ему время перевести дух. Моя рука сама потянулась к хлебному слону – легкому, пористому, бугристому от трещин и неровностей. И поставила его на h4.

– Шах, – повторил я совершенно буднично. Будто констатируя совершенно очевидный факт, вроде того, что небо имеет синий цвет, а рыбы плавают в воде.

Горбунов аж подпрыгнул на стуле. Его толстые пальцы с кривыми суставами зависли над доской, задев несчастного коня, которого кто-то из парней слепил настоящим инвалидом.

Чижик за спиной вздрогнул. Сомов хмыкнул – всё еще немного нервно, но уже даже несколько весело.

Замполит не стал поднимать пешку, до которой, казалось, хотел дотронуться. Он снова уставился в доску. Глаза его, маленькие и глубоко посаженные, бегали по клеткам, выискивая лазейку, которой не было. Оставался лишь бег по кругу, где на каждом витке он будет терять по фигуре. Его лицо из багрового стало землисто-серым. На виске вздулась и застучала синяя жила.

– Ладно… – сипло выдохнул он, кажется, даже не думая сдаваться. Замполит сделал новый ход. Он передвинул свою ладью, чтобы прикрыть короля. Отчаянный, запоздалый жест.

Я взял его слона своей ладьёй. Не спеша. Получилось даже как-то деловито.

– Шах, – сказал я снова.

Остальные парни даже стали терять к игре интерес. Негромко зашептались.

– Разговорчики, – сурово сказал Горбунов, указав на них злым взглядом. Не то чтобы ребята мешали игре, просто замполит нашёл, на ком сорвать подходившую к горлу злость.

Он отступил королём. Потом я поставил шах конём. Потом снова ладьёй.

Игра превратилась в какую-то унылую, нудную процедуру. Адреналин, запах которого, казалось, висел в воздухе в начале игры, совершенно развеялся, оставив после себя только усталость и неловкость.

Я видел, как Зубов, стоявший у меня за спиной, начал переминаться с ноги на ногу. Сомов скрестил руки на груди и уставился в потолок, демонстративно показывая, что ему всё это уже осточертело. Чижик украдкой посмотрел на часы.

Горбунов этого не видел. Он был целиком поглощён доской. Но он не мог не чувствовать, как внимание зрителей рассеивается. И от этого замполит злился ещё больше. Злился и делал всё более резкие, необдуманные движения.

– Товарищ майор, – сказал я тихо, но спокойно, почти властно. – Вы уверены, что стоит продолжать?

Он поднял на меня взгляд. Глаза были мутными, будто затянутыми дымкой от сдерживаемой им ярости.

– Что? – сипло выдохнул он.

– Пора достойно принять поражение, – пояснил я, без труда выдерживая его взгляд. – Сказать «сдаюсь» – это не слабость. Это уважение к противнику. И к зрителям.

Я едва заметно кивнул в сторону наших молчаливых свидетелей.

На его лице снова вспыхнула настоящая злоба, которую он даже и не думал сдерживать. Дрябловатые щёки затряслись.

– Ходи, сержант, – прошипел он так, что брызги слюны попали на картонную доску. – И не учи офицера, как вести себя за игрой. Твоё дело – ходить.

Я пожал плечами. Сделал следующий ход, который ещё больше ограничивал манёвры его короля.

Прошло ещё пять ходов. Горбунов даже вспотел, пока судорожно, напрягая все силы, защищался. Судя по его ходам, он уже не думал о победе. Он думал только о том, как бы не проиграть вот прямо сейчас. Но это было неизбежно.

Сомов нарочито громко вздохнул. Чижик с хрустом почесал затылок и зевнул.

– Товарищ майор, – сказал я, и в голосе моём впервые за весь вечер появилась лёгкая, но явная стальная нота. – Личное время кончается. Скоро уже отбой.

Он не среагировал. Только передвинул пешку.

– Вы действительно хотите, – продолжил я, не повышая тона, – чтобы ваши подчинённые запомнили вас не как офицера, который умеет с честью признать поражение в честном бою, а как человека, который за игрой позабыл и о времени, и о своём достоинстве?

Тут он замер. Его рука, тянувшаяся к фигуре, застыла в воздухе. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Он пополз дальше – к Сомову, к Зубову, к Чижику, к Лехе и Косте.

И он увидел то, чего, казалось, боялся увидеть больше всего. Он увидел скуку на лицах бойцов. Увидел их усталость. Увидел, как Зубов прячет зевок в ладонь. Увидел, как Сомов смотрит куда-то в сторону, явно думая о своём. Увидел, как они все уже мысленно отсюда ушли.

Это, казалось, было для него хуже любого оскорбления. Его ярость, его борьба, его последнее упрямство – всё это не вызывало у них ни страха, ни уважения. Лишь желание поскорее вернуться в казарму и разойтись по койкам.

Всё напряжение разом вышло из него. Плечи сгорбились, спина, потеряв офицерскую выправку, ссутулилась. На миг он показался мне старше лет на десять, чем был на самом деле.

Медленно, с абсолютно каменным лицом, он взял своего короля, чёрного, похожего на жезл гаишника, и просто положил набок.

– Ладно, – произнёс он. Голос его был пустым, хриплым. – Хватит.

Он отодвинул стул. Тот с противным скрежетом отъехал назад и врезался ножкой в ящик.

Горбунов поднялся. Движения его были тяжёлыми, механическими, будто он управлял чужим, непослушным телом. Он поправил китель, взял со стола и надел свою фуражку.

– Спасибо за игру, – сказал он, глядя куда-то в пространство над моей головой. Слова прозвучали неожиданно сдержанно.

Он уже разворачивался к выходу, когда я, не вставая со своего места, спросил у него:

– Уговор, товарищ майор, в силе?

Он остановился на полушаге. Спина его снова напряглась, но уже не от ярости, а от чего-то другого – от необходимости проглотить эту последнюю, самую горькую пилюлю. Он молчал несколько секунд.

– В силе, – наконец выдавил он, уже не оборачиваясь. Голос был глухим, лишённым всякой интонации. – Но вы все у меня теперь… Все вы… на особом счету. Особенно ты, Селихов.

Это не была угроза. Это была констатация. Холодная, как январский асфальт.

Он не хлопнул дверью. Он закрыл её тихо, даже как-то бережно, словно хотел показать кому-то, будто и не приходил сюда, в эту подсобку.

Щелчок отзвучал. И в подсобке наступила звенящая кровью в висках тишина. Потом парни все разом выдохнули. Я обернулся.

– Ох… бл-и-и-и-н… – протяжно выдохнул Чижик и прислонился к стене, будто у него подкосились ноги.

Сомов первым пришёл в себя. Он шагнул ко мне, и его могучая ладонь с силой опустилась мне на плечо.

– Сань… – сказал он, и в его хриплом голосе звучало что-то неуловимое – смесь дикого облегчения, уважения и какого-то почти суеверного страха. – Ты… Ты просто Боженька. К-как? Как ты умудрился?

– Он играет так себе, – отшутился я, понимая, что на самом деле замполит правда хорош в шахматах, – больше рисовался.

Зубов, всё ещё бледный как полотно, залепетал, заикаясь:

– С-спасибо, Саша, я… я никогда… мы бы все…

Он не договорил, просто схватил мою руку, когда я поднялся со стула, и стал трясти её обеими своими, холодными и влажными ладонями.

Даже Леха и Костя, обычно молчаливые, что-то бормотали, улыбаясь какими-то растерянными, дурацкими улыбками. Они смотрели на меня не так, как смотрели раньше – с опаской или безразличием. Они смотрели так, как смотрят на человека, который только что прошёл по минному полю, прекрасно зная, что каждый шаг может стать последним.

Я мягко, но с определённым усилием высвободил руку из трясущихся пальцев Зубова. Спина ныла от долгого сидения за столом.

– Всё, – сказал я коротко, сгребая хлебные фигуры в кучу. Голос прозвучал суше и жёстче, чем я планировал. – Цирк окончен. Расходимся. Быстро и тихо.

Они замерли, удивлённые моим тоном.

– И забудьте, – продолжил я, глядя уже не на них, а на тёмное пятно на картоне, где лежал побеждённый король Горбунова, – забудьте как страшный сон, что вы вообще когда-то знали, как выглядит самогонный аппарат. С сегодняшнего дня и до самого выпуска вы все – шахматисты. Ясно вам?

Они закивали. Дружно, почти синхронно. В их глазах читалось полное, безоговорочное согласие. Хотя на миг мне показалось, что сейчас эти парни согласятся со всем, что бы я ни сказал.

* * *

Капитан Орлов стоял по стойке «смирно» в трёх шагах от массивного стола из тёмного дерева.

За столом, спиной к тяжёлым шторам, приглушавшим дневной свет, сидел полковник Журавлёв. Он медленно, с отстранённым видом человека, листающего газету в воскресное утро, перелистывал страницы тонкой папки. Перекладывал внутри неё какие-то документы и пояснительные записки. Звук переворачиваемой бумаги казался оглушительно громким в тишине.

– М-да… Денис… – наконец заговорил полковник Журавлёв. Его голос был негромким. В его тоне звучал отчётливый укор. – Отчёт о мероприятии в конспиративной квартире по адресу… – он бегло взглянул на листок, – представляет собой интересный образец оперативной импровизации. Интересный, но грубый. А самое главное – безрезультатный.

Орлов напрягся.

– Товарищ полковник, объект сложный, нестандартный… Требовался неординарный подход для установления контакта, – проговорил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Журавлёв поднял на него глаза. Его взгляд казался нечеловечески внимательным и совершенно пустым.

– «Неординарный подход», – повторил он на выдохе. – Под которым вы понимаете организацию уличной постановки с привлечением сомнительных гражданских лиц и в конечном итоге – полный провал задачи по разработке объекта или хотя бы установлению оперативного контроля над ним. Я правильно резюмирую?

– Объект был выведен на контакт! – в голосе Орлова прозвучала металлическая нотка отчаяния. – Была проведена беседа, выявлены его слабые места…

– Выявлены? – Журавлёв перебил его, чуть склонив голову набок. – Капитан, ваш отчёт, а также докладная майора Хмельного рисуют иную картину. Картину, где объект не только не был сломлен или заинтересован, но и успешно провёл вас, навязав свою волю. Он вышел из этой истории, грубо говоря, сухим из воды. А вы остались с испорченными отношениями с командованием учебного заведения и нулевым результатом по линии «Янусов». Это не выявление слабых мест, товарищ Орлов. Это демонстрация собственных.

Орлов почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя неприятную, холодную пустоту под кожей.

– Товарищ полковник, я прошу дать мне ещё время. Я найду к нему подход. Он…

– Вы теряете не только время, капитан. Вы теряете лицо, – голос Журавлёва оставался ровным, но в нём появилась тонкая, как лезвие бритвы, сталь. – Ваша самодеятельность начинает пахнуть авантюрой. А комитет авантюр не любит. Особенно – провальных.

Орлов стоял, не в силах пошевелиться. Всё его тело будто налилось свинцом. Унижение отдалось во рту неприятным, кислым привкусом.

– В связи с вышеизложенным, – Журавлёв закрыл папку, аккуратно сложил руки перед собой на столе, – ваше участие в оперативных разработках «Янус-1» и «Янус-2» прекращается. С сегодняшнего дня. Все материалы по ним будут у вас изъяты.

Удар был настолько сокрушающим, что Орлов на секунду потерял дар речи. Его губы беззвучно зашевелились. Ведь Орлов до последнего надеялся, что сможет переубедить полковника. Сможет вырвать себе ещё один, последний шанс, чтобы отстоять своё достоинство. Свою карьеру.

– Прекращается? – хрипло выдавил он наконец. – Но… товарищ полковник, дело… Его передадут в ГРУ? Наливкину?

Журавлёв медленно потянулся к пачке сигарет. Взял её и несколько небрежным движением достал одну. Закурил. К застарелому запаху табака, царившему в кабинете, добавился свежий дух сигаретного дыма.

– Нет, – ответил он. – Дело не покинет стен комитета. Оно просто перестанет быть вашим. Оно становится… сложнее. И значительно серьёзнее.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Орлова. Потом продолжил, глядя уже не на него, а куда-то в пространство за его плечом, как будто зачитывая невидимый документ.

– Сегодня утром по закрытому каналу поступила информация из Краснодара. Там арестован военком одного из районов, майор Захарченко. Тот самый, что почти год назад лично внёс ручные корректировки в призывные списки и отдал распоряжение о направлении близнецов Селиховых в разные рода войск. В документах фигурировала пометка «для спецучёта».

Орлов замер, забыв даже дышать. Однако быстро взял себя в руки. Весь обратился в слух.

– Захарченко не был завербован, – продолжил Журавлёв своим ровным, безжизненным голосом. – Он был инструментом. Попался на незначительной взятке. Оперативных подробностей дела сообщать я вам не уполномочен. Теперь не уполномочен.

Это «теперь» прозвучало в уме Орлова как удар молота по наковальне. Он внутренне вздрогнул. Внешне же едва заметно пошевелил пальцами – потер указательным о большой. И больше ничего.

– Могу только сказать, товарищ капитан, – продолжил полковник, – что это дело смахивает на чистый почерк операции «Зеркало». По всей видимости, Селиховы – всё же её часть.

– Товарищ полковник, я… – почувствовав, как холодеет в ногах, выдавил было Орлов, но Журавлёв не дал ему закончить.

– Ты должен был сам выкопать эту информацию, – перебил его Журавлёв, – сопоставить факты, показания Селихова, сравнить их с известными нам фактами вербовки. Но не смог. Не смог, потому что не сумел подобраться к Селихову.

– Ещё не всё потеряно, товарищ полковник, я…

– Александр Селихов… – полковник сделал вид, что не слышал полных скрытого отчаяния слов Орлова. – С его уже состоявшимся боевым опытом, с его нестандартными результатами и этой… феноменальной живучестью, – Журавлёв на мгновение встретился с Орловым взглядом, – он, скорее всего, главный кандидат в «спящие агенты возможностей». Но оказался ли парень просто не в том месте, не в то время и не с теми родственниками, или же его к этой роли готовили целенаправленно, это нам только предстоит выяснить.

В кабинете повисла тишина. Орлов чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. А ведь он знал. Подсознательно Орлов чувствовал, что знал – с Селиховым всё не так просто, как могло показаться. Знал это и сам Селихов. Но он, Орлов, должен был первым вытянуть эти обстоятельства. Он должен был представить полковнику отчёт, в котором более или менее однозначно описать, что Селихов связан с «Зеркалом». И теперь он должен был быть перевербован, чтобы понять, какую роль, как «агенту возможностей», ему отводила какая-то из вражеских разведок.

Он не мог, просто не мог признать, что не достиг цели потому, что недооценил самого Селихова. Потому что торопился и слишком «заигрался» с ним. Не мог, но в глубине души понимал. Однако слепая злость шептала ему: «Это просто случайность. Нелепая случайность. Военком просто попался на взятке слишком рано. Твоей вины здесь нет. Ведь ты всё ещё можешь всё изменить».

– Товарищ полковник! – голос Орлова едва не сорвался на крик. – Позвольте мне продолжить разработку! Теперь я понимаю, с чем имею дело! Я…

– Ты ничего не понимаешь, – холодно, абсолютно бесстрастно отрезал Журавлёв. Его терпение, казалось, иссякло. – Ты доказал, что не тянешь этот уровень. Твои методы годятся для запугивания воришек социалистической собственности или ревнивых жён офицеров. Не для работы с потенциальным продуктом «Зеркала». Этим займётся другой специалист. Тот, кто умеет ждать. Кто не суетится. Кто оперирует не угрозами, а обстоятельствами.

Орлов уставился на Журавлёва, на его усталое, каменное лицо. В голове лихорадочно проносились фамилии, но ни одна не казалась той, чтобы могла бы оправдать такой тон полковника.

– Кто? – выдавил он, и голос его прозвучал как сиплый шёпот.

Журавлёв сунул бычок сигареты в красивую хрустальную пепельницу. Его движения были медленными и точными.

– Полагаю, вы знаете этого человека. Вам приходилось пересекаться. К тому же он неплохо знаком с самим Селиховым. Они встречались в Афганистане, в ходе одной операции. И, насколько я знаю, находятся в хороших отношениях. Полагаю, это обстоятельство пойдёт на благо делу.

– Кто, товарищ полковник? – сглотнув, повторил Орлов.

Полковник, откинувшийся на спинку своего кожаного кресла, пошевелился в нём. Сплел пальцы на животе. От этого его движения неприятно скрипнула кожа кресла.