Текст книги "На заставе "Рубиновая" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Дверь открылась не резко, а как-то властно и неторопливо. Так, будто её отодвинула не чья-то рука, а просто выдавило давление самой тишины, звеневшей в коридоре. А потом вошёл он. Тот, кого больше всего можно было ожидать.

Майор Горбунов, служивший у нас замполитом и, кроме того, уже давно знакомый мне по по прошлым «шалостям» КГБ, заполнил дверной проём не просто своей фигурой, а некой густой, сильной энергетикой собственной должности. За ним, как тени, замерли два лейтенанта-воспитателя, чьи фамилии я даже не запомнил.

Майор не посмотрел на нас сразу. Его взгляд, тяжёлый и медленный, как каток, сначала прокатился по стенам, по потолку, по полу, задерживаясь на каких-то одному ему видимых деталях. На слишком чистом полу; на моём расстёгнутом вороте кителя; на разгорячённых, румяных от пота лицах остальных сержантов, вставших по стойке смирно перед вошедшими офицерами.

Воздух в подсобке, и без того спёртый, стал совсем тягучим. Горбунов сделал шаг вперёд, и за ним, будто на невидимом поводке, вплыли лейтенанты. Дверь за их спинами закрылась с каким-то тихим и будто бы нервным щелчком.

– Так, – сказал Горбунов. Голос у него был негромкий, хрипловатый от многолетнего курения, но каждое слово в этой тишине отдавалось чётко, как удар молотка по наковальне. – Объясните, товарищи слушатели, чем вы здесь, в подсобке на цокольном этаже, занимаетесь в неурочное время?

Вопрос повис в воздухе. И в нём, казалось, не было ни укора, ни прямого приказа доложить о том, что здесь происходит. Лишь мягкая сила звучала в словах майора.

Я боковым взглядом заметил, как у Кости, что стоял рядом со мной, дрогнула нога – мелкая, предательская судорога в икре. Сомов стоял, уставившись в стену над головой Горбунова, его лицо было каменным. Зубов жевал губы, его пальцы нервно теребили край кителя против воли самого «Профессора».

Молчание затягивалось, и нужно было его разорвать, задать тон всему происходящему. И потому, почти не соображая, я просто выдал то, что первым пришло в голову:

– Товарищ майор, старший сержант Селихов и группа слушателей производили уборку вспомогательного помещения, – отчеканил я, весьма нагло глядя точно в глаза майору.

Глаза майора, маленькие, глубоко посаженные, были цвета мокрого асфальта. В них не было ни гнева, ни любопытства. Там стоял лишь холодный, профессиональный интерес. Совсем такой, какой бывает у патологоанатома, изучающего труп человека, покинувшего этот мир каким-нибудь особо экзотическим образом.

– Уборку, – повторил он совершенно безэмоционально. – И на кой, извините, чёрт вам понадобилось тут убираться?

Я соображал быстро. Очень быстро, буквально импровизировал. И когда, спустя секунду, на языке уже крутился ответ, меня совершенно внезапно опередил «Профессор» Зубов.

– Разрешите доложить, товарищ майор! – С полными ужаса глазами выкрикнул Зубов. Причём сделал он это гораздо громче, чем требовалось, а голос старшего сержанта чуть было не сломался и не перешёл в мерзковатый визг.

– Ну, разрешаю, – уставившись на него холодным и очень, ну прямо-таки очень колким взглядом, сказал Горбунов.

– Мы собирались организовать тут шахматный кружок! – выдал Зубов.

Остальные сержанты буквально опешили от услышанного. Опешили и оба лейтенанта, переглянувшись за широкими плечами майора. Сам же майор Горбунов совершенно не опешил. А я невероятной силой воли сдержался от того, чтобы приложить ладонь к лицу.

– Какой ещё шахматный кружок? – сурово и даже несколько раздражённо спросил явно не поверивший в версию Зубова майор. – Старший сержант Зубов, вы что, пьяны?

И тем не менее, какой бы идиотской ни была отговорка Зубова, слово не воробей. Теперь придётся гнуть эту линию. Как говорил один офицер особого отдела, с которым я был знаком в прошлой моей жизни: «Противоречие в показаниях – хуже брехни».

– Н-никак нет, товарищ майор, – растерялся Зубов, не зная, что ему ответить дальше.

– Обыкновенный, шахматный, – вклинился я, чтобы перевести внимание майора на себя и не дать ему доколупать несчастного Зубова, – у старшего сержанта Зубова есть набор шахмат. Он в неурочное время согласился проводить с желающими занятия. Разбирать ходы, тактики и так далее. Скажи, Витя?

– Ну, ну да, товарищ майор, – активно закивал Зубов под полные ужаса и непонимания взгляды остальных сержантов, – если понадобится, я готов продемонстрировать вам свои шахматы хоть сейчас!

Я не знал, были ли у Зубова шахматы или нет, однако, судя по тому, как уверенно он затирал замполиту, нам крупно повезло с наличием у «Профессора» соответствующего инвентаря.

– Мой командир взвода, – вклинился я вновь, – был заядлым любителем шахмат. Он всегда говорил – шахматы, лучшая гимнастика для ума, а вместе с тем – тактическая тренировка.

Ох и пришлось же мне напрячься, чтобы произнести эти слова с совершенно серьёзным, каменным лицом. Ведь, припоминая Муху, я прекрасно знал, что старлей в шахматах был настолько профан, что не смог бы отличить слона от ладьи, а играть умел только в нарды, да и то плохо. И всё же звучал я настолько уверенно, что Горбунов даже на мгновение заколебался, но всё же взял себя в руки.

– Селихов, какой шахматный кружок, вы что, тоже бредите?

– Я серьёзен как никогда, товарищ майор. Вернее, как обычно.

Горбунов недоверчиво сузил глаза.

– А это, значит, желающие. Так? – кивнул он на остальных.

– Так точно.

– Так точно, товарищ майор.

– Так точно!

Голоса остальных сержантов прозвучали хоть и вразнобой, но уже достаточно уверенно.

– Так… Ладно… – Майор устало помассировал глаза. Потом посмотрел на нас взглядом столь угрюмым, что посостязаться с ним мог бы разве что прапорщик Черепанов с Шамабада. – Вы что, товарищи слушатели, меня совсем за идиота держите⁈

Мы затихли с совершенно невозмутимыми лицами.

– Щербаков, Сергеев, проверить всё, каждый уголок. Остальным – не двигаться! – выпалил майор.

– Есть.

– Есть!

Оба лейтенанта, как ищейки, забегали по подсобке. Что-то высматривали, что-то вынюхивали, брали и клали на места разный, попадавшийся им хлам.

– И так, Селихов, – выдохнул тем временем майор, – ты тут, видать, за главного, да?

Я не счёл нужным отвечать на заведомо риторический вопрос.

– Значит так, – продолжал Горбунов, – пока товарищи лейтенанты не нашли тут чего-нибудь… эдакого, я даю тебе возможность сознаться самому. Но если же я найду, а я найду, тут хоть один намёк на то, что здесь, в этом помещении, пытались гнать алкоголь – всем вам кердык, слышите?

– Какой алкоголь, товарищ майор? – изобразил я искреннее удивление.

– Не строй из себя дурака! – Горбунов надул ноздри своего выдающегося носа. – Тут весь этаж брагой воняет! Весь цокольный и половина первого! Вы гнали тут самогонку, да⁈

Сомов с Зубовым переглянулись. Костя, казалось, задрожал всем телом.

– Никак нет, товарищ майор, – невозмутимо ответил я. – У нас здесь шахматный кружок.

– А запах? – зло спросил явно выходящий из себя замполит. Его шея напряглась, на ней запульсировала жилка. – Вонь не чувствуешь⁈

– Какой такой запах? – Я принюхался. – Товарищи, вы чувствуете что-нибудь?

Принюхался и Сомов. С умным видом сказал:

– Ну, никак нет. Ничего не чувствую.

Остальные сержанты закивали головами, мол – ничего не чувствуем.

Тем временем один из лейтенантов по фамилии Сергеев вскочил на табурет у стены и внимательно обследовал форточку и всё, что за ней. Когда спустился, растерянно глянул на майора. Отрицательно покачал головой и пожал плечами. Через полминуты и второй, по фамилии Щербаков, доложил майору, что ничего подозрительного не найдено.

– Только половая тряпка и мокрый тазик, – сказал он, – но они не воняют. Разве что сыростью.

Сомов, представивший, как лейтенант нюхает половую тряпку, глуповато хохотнул, но почти тут же застыл без движения под суровым взглядом замполита.

Горбунов засопел в какой-то тоскливой злобе. Немедленно спросил:

– Кто дал разрешение на организацию вашего кружка?

– Начальник курсов, товарищ майор, – без всякого колебания доложил я, прекрасно понимая, что придётся решать этот вопрос с Хмельным.

– А… – вклинился вдруг Сомов, – а помещение нам выделил прапорщик Закалюжный. Сказал, что им почти никто не пользуется, и если мы тут наведём порядок, то можем использовать, как нам надо.

– Очень хорошо, – прищурился майор немного погодя, – я с большой радостью расспрошу об этом факте и товарища майора, и прапорщика Закалюжного.

– Мы, товарищ майор, – я улыбнулся, – будем только рады, если это маленькое недоразумение вашими усилиями себя исчерпает.

– Вот, значит как? – На несколько мгновений взгляд Горбунова потускнел в какой-то задумчивости, но почти сразу загорелся новой идеей: – А почему тут? Чем вам не угодили аудитории для самоподготовки? Или, хотя бы, ленинская комната?

– Там бывает много людей, – я и бровью не повёл, – а старший сержант Зубов очень стеснительный человек. Он не может, когда на него смотрят.

– Чего, не может? – Маленькие глазки Горбунова расширились от удивления.

– Играть в шахматы.

Замполит смешно пошевелил усами. Глянул на Зубова.

– Это правда, товарищ старший сержант? Вы не можете?

– Не могу… – обречённо выдохнул Зубов.

Горбунов сначала немного помедлил, а потом всё же очень медленно выдохнул. В его выдохе была вся его злость, вся досада опытного офицера-воспитателя, который видит нарушение, но не может его зафиксировать и найти хоть одно-единственное доказательство этого самого нарушения. Он ещё раз обвёл нас своим тяжёлым взглядом, останавливаясь на каждом лице, будто фотографируя их для своего внутреннего архива.

– Вольницу я не потерплю, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. – Никакую. Вы все у меня теперь… на карандаше. Особенно ты, Селихов. Запомни это. А что касается вас, товарищи сержанты…

Майор снова наградил всех своим тяжёлым взглядом.

– Ну что ж… Я с нетерпением жду, когда же заработает ваш «кружок». И даю слово, что обязательно загляну к вам потом. Старший сержант Зубов!

– Я!

– Немедленно доложить мне, когда у вас будет первая встреча. Я приду.

– Есть! – ответил опешивший «Профессор».

Горбунов поджал губы.

– Не задерживайтесь здесь, – очень, ну очень недоверчиво сказал замполит, – скоро отбой. Чтобы через тридцать минут все как штык были в казарме. Проверю.

Мы дружно и даже почти весело, если, конечно, не считать Зубова, которому теперь и правда придётся организовывать кружок, ответили «Есть».

Он повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Лейтенанты, бросив на нас последние оценивающие взгляды, последовали за ним.

Дверь закрылась. Мы стояли ещё с минуту, слушая, как их шаги затихают в коридоре. Потом Сомов сдавленно выругался, с силой выдохнув воздух, который, казалось, держал в лёгких всё это время.

– Пронесло, – хрипло прошептал Костя, и его колени чуть подкосились.

– Я ж только в школе играл… – Зубов остекленевшим взглядом уставился в стену, – ни одной тактики не знаю! А шахмат у меня вообще – нету!

– А кто ж тебя за язык-то тянул? – рассмеялся Сомов.

– Да я… Да я как-то… Сам не знаю…

– Выкрутились, покамест, – сказал я негромко, – а это главное. С шахматами как-нибудь разберёмся. И с замполитом тоже.

– Не только с шахматами, – Сомов покосился на Костю, который как раз выглядывал за дверь и проверял, ушли ли офицеры, – ты, Селихов, лихо про Хмельного сболтнул. Он-то про нас ни сном ни духом.

– Улажу, – пожал я плечами. – Мне другое интересно: с тем прапором проблем не будет? Горбунов и его расспрашивать станет.

– Закалюжного-то? – Сомов улыбнулся. – С этим нет. Точно не будет. Он же у нас в доле.

– В доле? – улыбнулся я.

– Ну, – покивал Сомов, – Чиж, когда искал, где б нам расположиться, первым делом пошёл к Закалюжному. Ну ты Чижика знаешь. У того, что в голове, то на языке. Ну и проболтался он Закалюжному случайно, зачем нам помещение. А прапор – не будь дурак, затребовал тридцать процентов от всего кхм-кхм… продукта. Иначе, сказал, не только помещение не даст, но ещё и нас… сдаст. Со всеми потрохами.

Сомов пожал плечами. Добавил:

– Пришлось соглашаться.

– Ну значит, – сказал я, всё так же продолжая улыбаться, – будет молчать, раз у самого рыльце в пушку.

– Обязательно будет, – рассмеялся Сомов.

– Нужно… Нужно найти змеевик, – пробубнил Зубов, – может, он не повредился, когда мы его наружу выкидывали. Вдруг можно будет пересобрать…

– И как ты это представляешь? – Сомов рассмеялся ещё громче, – по понедельникам, средам и пятницам мы будем гнать самогонку, а в остальные дни смотреть, как тебя замполит в шахматы уделывает? Ну уж нет. Теперь надо как-то хитрее подойти.

– Ну… – Зубов замялся, – можно что-нибудь придумать…

– Ну вот и придумай, – Сомов хлопнул его по спине своей могучей пятернёй, – но это уже потом. А пока радоваться надо, что шеи вместе с погонами сохранили.

Сомов глянул на меня.

– Признаться, Саня, я к тебе раньше относился не очень. Даже сторонился. Сам знаешь, какие про тебя слухи ходят. Но теперь вижу – парень ты что надо. Единственный из нас, кто голову холодной умудрился сохранить… – Сомов махнул рукой, – эх… Даже за себя стыдно как-то. Короче… Спасибо. Если б не ты, нас бы всех за шкирку – и вон из армии…

Сомов явно не договорил, потому что даже рта не успел закрыт. Совершенно внезапно для остальных, его перебили.

Дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался… Чижик. У него были безумные от страха глаза и совершенно бледное лицо.

– Шухер! Шухер, мужики! – заорал он, – Сюда замполит с лейтенантами идут! Шухер!

Все уставились на Чижика в полнейшем замешательстве.

– А… А где «реактор»? – спросил он удивлённо.

– Ты, кажись, минут на пятнадцать опоздал, Чижик, – улыбнулся я.

– Это как? Да я… Я ж на минутку отскочил по нужде… Я ж…

Теперь недоговорил и он. Всё потому, что остальные, все как один, дружно и очень звонко рассмеялись.

Глава 9

В достаточно просторном и светлом спортзале училища было прохладно. Прохладно даже несмотря на то, что добрых три десятка слушателей курсов прапорщиков проходили здесь физическую подготовку. Здесь пахло холодным, сырым потом, резиной и старым деревом. С белых стен на нас смотрели схематичные рисунки-спортсмены. Будто сложенные из черных линий с головами-кружками, они плавали, метали копья, поднимали штанги. Большие, свеженарисованные олимпийские кольца на противоположной от широких окон стене показывали нам свои яркие цвета.

Мы занимались физподготовкой. Занятие началось только недавно, и по команде нашего лейтенанта-воспитателя мы сначала в полнейшем молчании побегали по кругу, слушая гулкие, отражавшиеся от высоких стен и потолка шаги трех десятков человек, потом делали гимнастические выпады. Оканчивая разогрев, воспитатель отдал команду пройти несколько кругов гуськом.

– Сань… Саня… – позвал меня Сомов, шедший на присядках и заложивший руки за голову, у меня за спиной. Его голос звучал натужно, дыхание было сбивчивым. – Слышь, ты с Хмельным-то разговаривал по поводу вчера?

Я подумал, что старший сержант выбрал не самый лучший момент для подобных расспросов, но, по всей видимости, Сомов очень нервничал. Он держался все утро, не подходил. Но на утренней физподготовке его, кажется, все же приперло. Сомов, бежавший где-то в конце колонны, даже тайком принялся обгонять остальных, чтобы добраться до меня, от чего получил нагоняй от лейтенанта. И все же к моменту, когда нас заставили ходить гуськом, он все-таки оказался у меня за спиной.

– А что? – спросил я, слегка обернувшись и косясь на него глазом. – Переживаешь?

– Да и… Да и тебе надо бы… – проговорил он, стискивая зубы от боли в натруженных длительным упражнением мышцах. – Если Горбунов…

– Не дрейфь, – сказал я. – Говорил я с Хмельным. Сегодня утром, перед занятиями встретил его в столовой. По поводу шахматного кружка добро он дал, хотя и удивился.

– А… А с замполитом он еще не говорил?

– Если б говорил, – я хмыкнул, – мы бы, поверь, уже об этом знали.

То ли удовлетворившись таким ответом, то ли сконцентрировавшись на упражнении, Сомов наконец от меня отстал.

– Стой! Всем стой! – внезапно скомандовал офицер-воспитатель. – Селихов – к выходу! Срочно!

Горбатая, медленно ползущая колонна курсантов вразнобой остановилась. Слушатели курсов принялись устало вставать, кривясь от боли в мышцах. Я тоже поднялся. Обернулся.

В дверях, на фоне светлого коридора, стоял дежурный по роте. Его лицо было напряжённым, официальным. Рядом маячила фигура старшины, который что-то негромко, но очень внушительно говорил нашему лейтенанту-воспитателю. Тот кивал, бросая на меня быстрые, непонятные взгляды – то ли любопытные, то ли сочувствующие.

– Ну вот, кажись, и весточка от замполита, – нахмурился раскрасневшийся Сомов, вытирая потный лоб. Потом тревожно глянул на меня. – Видать, не выгорело. Видать, хана нам.

– Не дрейфь, – сказал я, утёр лицо майкой. – Пока что вызвали только меня.

Я пошел к выходу, чувствуя на себе взгляды товарищей. Мельком обернулся. Успел заметить такие же, как у Сомова, обеспокоенные лица Зубова и Чижика. Оба были почти одного роста, а потому шли в шеренге практически рядом.

Дежурный, не говоря ни слова, развернулся и повёл меня не в сторону канцелярии, а через большой холл к коридору, ведущему в учебный корпус. Предварительно приказал одеться по форме.

В коридоре было непривычно тихо – шли занятия. Наш путь лежал к кабинету начальника курсов. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса. Не крики. Что-то гораздо хуже – тихие, напряжённые, перегруженные смыслом.

– Жди здесь, Селихов, – сказал дежурный, потом постучался, доложил о том, что привёл меня.

– Пусть подождет за дверью, – приказал Хмельной. Его голос звучал нервно. Майор явно был на взводе.

– Есть! – ответил дежурный и вышел из кабинета, закрыл за собой дверь. Потом глянул на меня. Сказал со странной ухмылкой: – Что, опять вокруг тебя свистопляска начинается, да?

– С кем он там, в кабинете? – спросил я.

– Да бог его знает, – пожал плечами дежурный. – Мужик какой-то. В штатском. Не знаю, кто такой, но думаю, кто-то из твоих, из комитетчиков. Да и… Тебе самому скоро будет видней.

Я не ответил, а только пожал плечами. Уселся на ряд стульев с откидными сиденьями, который приперли сюда откуда-то из актового зала.

– Ну, бывай, – дежурный странно ухмыльнулся. – Удачи тебе, Селихов.

– И тебе не хворать, – суховато ответил я.

Когда он ушел, я остался в тишине. Вернее, почти в полной тишине. В коридоре аж звенело от отсутствия всякого лишнего звука. А потому я довольно быстро уловил приглушённые, негромкие разговоры, что вели офицеры в кабинете. Сквозь тонкие, непрозрачные, висящие почти под потолком и ведущие в коридор окна кабинета начальника курсов доносились их голоса.

– … считаю это прямым вмешательством в учебный процесс, капитан, – это был голос Хмельного, сдавленный, будто его с силой выталкивали из горла. – У вас же есть свои каналы, свои методы. Зачем тащить человека с занятий? Вы представляете, какой это создаёт прецедент?

– Вы зря приказали Селихову ждать, – отозвался другой голос. Голос, который я сразу узнал. Это был Орлов. – Не хотите спорить при солдате? Так это впустую. Он и так всё слышит. Уже всё понял и решает, как себя вести. Потому пускай уж заходит, что цирк ломать?

– Не уходите от темы, капитан…

– Товарищ майор, уверяю вас, Селихову не нужны заступники. Он прекрасно справляется сам. Но если вы переживаете за свой авторитет…

– Я свой авторитет зарабатывал потом и кровью, – перебил его майор Хмельной, и в этот момент я понял – начальник курсов попался на удочку Орлова. Вышел из себя. – Его не так-то просто уязвить.

На несколько мгновений в кабинете повисла тишина. Потом вдруг прозвучал голос Хмельного:

– Старший сержант Селихов! Войдите!

Что ни говори, а Орлов хитрый чёрт. Хочет держать меня в поле зрения. Видеть, как я буду реагировать и что стану предпринимать. Хочет взять меня врасплох. Я прекрасно понимал, чего он добивается. Но мне даже стало интересно, каким на этот раз способом он решил попытаться добиться своего.

Я медленно поднялся. Подошел к двери и открыл её. Вошёл внутрь.

В кабинете пахло тем же, чем всегда: табаком, пылью и влажной шинелью, висевшей на вешалке. Но сегодня эта знакомая атмосфера была наэлектризована.

– Товарищ майор, старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.

Хмельной стоял за своим столом, опираясь на него костяшками пальцев. Его лицо было красным, усы взъерошенными. Напротив него, вальяжно расположившись на стуле, сидел капитан Орлов. Он был в штатском, но сегодня этот костюм казался не маскировкой, а униформой иного рода – униформой, демонстрировавшей не скованную уставом власть. Рядом на столе лежала его кожаная папка.

Орлову не нужно было поворачивать головы, чтобы видеть, как я вошел. Взгляд его был холоден и на этот раз странно спокоен. Почти ленив. Он либо был уверен, что сегодня добьётся своего, либо тщательно скрывал внутреннее беспокойство под маской тотальной беспристрастности.

– Прецедент, товарищ майор, – начал капитан, делая вид, что совершенно меня не замечает, – создаётся тогда, когда второстепенное – вроде графика занятий – начинает мешать решению задач государственной важности. Я ведь не требую передать Селихова мне в распоряжение. Всего лишь побеседовать. У вас же, как я вижу, для этого все условия есть. Или вы сомневаетесь в законности моих полномочий? – Он едва заметно коснулся пальцем уголка лежащего перед ним документа с печатью.

Хмельного передёрнуло.

– Полномочия ваши я оспаривать не собираюсь! Я говорю о здравом смысле! О репутации курса! О чём подумают слушатели, когда увидят, как их товарища… – он кивнул в мою сторону, – уводят на беседу с сотрудником органов в разгар дня?

– А что, по-вашему, они должны подумать? – Орлов мягко парировал, и в его глазах мелькнула насмешка. – Что их товарищ – нарушитель? Или, наоборот, что государство заботится о выявлении и… исправлении возможных ошибок прошлого? Второе, мне кажется, куда полезнее для воспитательного процесса. Не находите? Да и вообще, я думаю, все офицеры, все солдаты, кто задействован на курсах, прекрасно знают, что Селихов, скажем так, на карандаше. В таких местах, как это, слухи разлетаются быстро.

Это был изысканный удар. Орлов намекал, что может сам задать тон разговорам среди курсантов, и этот тон будет куда неприятнее, чем здесь, в этом кабинете.

Хмельной понял намёк. Он засопел, его взгляд метнулся от Орлова ко мне и обратно. Он проигрывал, и оба они это знали. Его авторитет был силён здесь, в этих стенах, но против бумаги с той печатью и ледяной уверенности Орлова он был бессилен. Майор мог только демонстрировать своё несогласие.

– Ладно, – хрипло выдохнул Хмельной, отводя взгляд к окну. – Беседуйте. Но я настаиваю на своём праве знать предмет разговора. И… – он снова посмотрел на Орлова, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонёк, – я требую, чтобы беседа проходила здесь, в кабинете, или в соседней аудитории. Не где-то на «конспиративной квартире». Мой человек – на моей территории.

Орлов помолчал секунду, как бы оценивая, стоит ли спорить по этому пустяку. Потом слегка кивнул, делая жест великодушной уступки победителя.

– Аудитория, что рядом? Прекрасно. Пусть будет по-вашему, товарищ майор. На «вашей территории». – Он подчеркнул это, давая понять, что это – единственное, что Хмельной сегодня получит. Потом наконец повернул голову и впервые прямо взглянул на меня. – Старший сержант. Пройдёмте.

– Я требую рассказать мне о предмете разговора, – нажал Хмельной, заставив Орлова тем самым остаться сидеть на месте. – Немедленно доложите, о чём будет…

– Вы непременно узнаете, – перебил его Орлов, – когда спадёт тайна следствия.

– Вы сказали, что разговор не совсем формальный, – не сдавался Хмельной.

– Но то, о чём пойдёт речь, – Орлов оставался на удивление невозмутим и даже жесток в своей прямолинейности, – подпадает под тайну следствия.

Хмельной медленно опустился в своё кресло. Многозначительно глянул на меня.

– Это первый и последний раз, когда вы, товарищ капитан, приходите сюда, чтобы оторвать слушателя от занятий. Вам ясно?

– Ясно, – едва заметно улыбнулся Орлов.

Мне было все ясно. Ясно, что хоть Хмельной и пытался защитить свою «территорию», но сейчас, в этой ситуации, поделать он ничего не мог. Разве что огрызаться.

Аудитория оказалась пустой и холодной. Солнечный свет тускло пробивался через широкие окна, выхватывая летающую в воздухе пыль и падая на стройные ряды деревянных парт с перевернутыми на них стульями.

Орлов прошёл к преподавательскому столу, небрежным движением стер пыль с его поверхности и положил свою папку. Мне он жестом указал на первую парту. Не садиться напротив, а занять место ученика.

Я же, совершенно спокойно, приблизился к парте, снял закинутый на столешницу стул и поставил его к столу учителя, прямо напротив Орлова. Капитан ничего не сказал. Только ухмыльнулся.

Он не сел сразу. Несколько секунд он молча стоял у окна, глядя во двор, где на сыром плацу маршировал другой взвод. Потом обернулся. Его лицо было спокойным, усталым, без следа той язвительности, которую он, словно маску, натянул в кабинете Хмельного.

– Ну что, Александр, – сказал он тихо. – Устал, наверное, по спортзалу носиться? Нелегко, да? После настоящего дела возвращаться к этой… бутафории.

Он подошёл к столу, сел, но не открыл папку. Достал пачку «Космоса».

– Куришь?

– Нет.

– Зря. Иногда помогает нервы успокоить, – он всё равно закурил, выпустил дым. – Ты знаешь, я сегодня с утра изучал карту, где предположительно располагается зона ответственности твоей мангруппы. Очень интересный регион. Горы, пещеры, перевалы. Места, где легко потеряться. И ещё легче – кого-то найти, если знать, где искать. И… кого искать.

Он смотрел на меня сквозь дым.

– Иногда один человек, оказавшийся в нужное время в нужном ущелье, стоит целой роты пограничников. Потому что он знает не карту. Он знает… дыхание той земли. Звуки, запахи, тени. Знает, когда следует затаиться, а когда ударить… Например, по вражеской колонне, незаконно перевозящей непонятно откуда взявшееся советское оружие. Понимаешь, о чём я?

Я молчал. Он и не ждал ответа.

– Такому человеку государство готово многое простить. Более того – всё простить. И дать возможность начать с чистого листа. С новой страницей в личном деле, где будет написано только то, что он сам захочет. А старые страницы… – он наконец похлопал ладонью по папке, – их можно аккуратно изъять. И архивировать. Навсегда. Как документацию о бракованном изделии, не имеющую отношения к новому, исправленному.

Он сделал многозначительную паузу.

– Вы всё никак не успокоитесь, да? – спросил я с усмешкой.

– Селихов, – вздохнул Орлов, – я вот не пойму, чего ты упераешься? От тебя требуется то, что ты делал уже тысячу раз. Признаться, насколько я знаю, ты бывал в гораздо более опасных ситуациях, чем та, участие в которой нужно от тебя. А тут будет полная поддержка и содействие со стороны КГБ.

Он замолчал. Затянулся и выдохнул вонючий табачный дым. Продолжил:

– Ты же не хочешь провести остаток службы, отбиваясь от таких, как этот твой замполит, который чует, что ты не такой, как все? А может, и ещё от кого посерьёзней. Гораздо серьёзней, – Орлов уставился на красновато-серый уголёк сигареты. – Ну или, скажем, объясняясь за каждую… нештатную ситуацию…

Я хмыкнул.

– «Тысячу раз», – повторил я спокойно. – Думаете, мне хотелось лезть под пули тогда, на Шамабаде? Или тогда, в заброшенной мечети вместе с «Каскадом»? Ну или на худой конец, на перевале Катта-Дуван? Нет, совершенно не хотелось. Но было надо. Я делал это, потому что исполнял долг перед Родиной. И никто, кроме товарищей, никакой помощи мне не оказывал. А часто – даже напротив, мешал.

Теперь молчал Орлов. Молчал и курил. А ещё – слушал.

– А теперь вы хотите подстелить себе соломку за мой счёт, – продолжал я всё так же спокойно. – И при этом давите, шантажируете, устраиваете провокации и обманываете. Нет, товарищ капитан. На таких условиях лезть в дело, к которому я не имею отношения, я не собираюсь.

– Ты работал, чтобы предотвратить «Пересмешник», – укоризненно сказал Орлов и даже поморщился.

– И сделал всё, что зависело от меня на тот момент, – не повёл я и бровью. – У вас на руках информация обо всём – о целях и задачах пакистанской провокации, секретные карты с расположениями тайников. Работайте.

– Спасибо, что разрешил, – прошипел Орлов, нахмурившись. – Но хочу тебе напомнить, Селихов. Ты – солдат. А Родина требует…

– Я пограничник, – перебил его я. – Моё дело, моя служба – защищать госграницу СССР. Не больше, не меньше. Я не спецназовец, не шпион и тем более не информатор КГБ.

– Ты солдат, – не отступал Орлов, – и будешь делать что прикажут и когда прикажут. Поимка Стоуна…

– Поимка Стоуна – шаг политический, – покачал я головой, – а я человек очень далёкий от политики. А если бы вы могли мне просто приказать – уже давно бы это сделали, а не устраивали бы весь этот балаган. Уж не знаю, что у вас там за внутриведомственные интриги, но они явно вынуждают вас и ваше начальство действовать так, как вы действуете.

Орлов молчал. Лицо его стало угрюмым, потемнело. На глубоко посаженные глаза пала тень, превратив их в какие-то тёмные, непроницаемые пятнышки.

– Значит… – начал он медленно и как-то хрипловато, – тебя не убедить.

– Мои условия прежние, – сказал я. – Дела по мне и моему брату в обмен на помощь в поимке Стоуна.

Орлов хмыкнул. Он молчал долго. Не отрывал от меня взгляда, поигрывая застёжкой-молнией своей чёрной папки.

– Хочу признать, Селихов, – начал он наконец, – что ты умен. Очень умен. Я бы сказал, феноменально умен для человека твоего возраста, происхождения и звания. Ты прекрасно понимаешь, что мы не можем исполнить твоего требования, а потому уверен, что тебе не придётся помогать в поимке Стоуна. Так?

Теперь пришёл мой черёд молчать. Молчать и не отрывать взгляда от лица Орлова.

– И знаешь что? Вот это как раз-таки подозрительно, – сказал Орлов вдруг.

– Что именно? – сухо спросил я.

– Что ты так умен. Так умен, будто бы… будто бы специально подготовлен… – Орлов недобро ухмыльнулся. – Ведь верно, да?

– У вас есть доступ к моему личному делу, – сказал я. – Там можно посмотреть и сведения о моём образовании, и о моей подготовке, и даже о местах службы. В общем – вся биография. Наслаждайтесь.

– О нет, я не об этом, – покачал Орлов головой. С его недоброго лица не сходила странная усмешка. А потом Орлов вдруг нервно сглотнул слюну и взял свою папку.

Он неспешно расстегнул молнию. Извлёк содержимое – одну-единственную папку с пустой, незаполненной лицевой страницей. Она несла на себе лишь надпись «Дело №» и пустые линии для записей. И больше ничего.